Вне камер

— Малыш, не провоцируй меня. "Этим и занимаюсь, но спасибо, что заметил". Вслух, правда, Хёнджин этого не говорит, сообщая, что у него просто развязался шнурок. Стоит им только сесть в машину и выехать со стоянки, как ладонь Чана оказывается на открытом бедре Хёнджина. Приходится закусить губу, когда пальцы сжимаются крепче. Чан при этом умудряется вести спокойно, смотря на дорогу, пока у Хёнджина по коже разбегаются мурашки то от невесомых поглаживаний, то от грубой хватки. Он специально двигается ближе, садясь так, чтобы у Чана было больше доступа и тянуться не приходилось. До дома меньше десяти минут, когда Чан подушечками подбирается под тканью шорт почти к паху, поглаживая. Свой тихий стон Хёнджин даже не думает сдерживать. Он первым выходит из машины, почти не чувствуя от накатившего возбуждения асфальта под ногами. Как только входная дверь за Чаном захлопывается, Хван даже не успевает развернуться. Его грубо притягивают к себе за талию одной рукой, пока вторая сжимает ягодицу до сорвавшегося мычания с губ Хёнджина. Чан целует сзади в шею, ещё сильнее впечатывает в себя, прикусывает кожу и мягко сообщает, что Хёнджин выглядит потрясающе. Мягко, но в тоже время с рычащими нотками, от которых дрожат коленки. До спальни идти целый лестничный пролет. Гостиная куда ближе, но Хёнджин даже до нее терпеть не собирается. Разворачивается, закидывая руки на плечи Чана, и целует с таким рвением, что мысль дойти до спальни пропадает совсем. Целует, снимая с Чана весь верх, психуя, когда рубашка застревает на локтях. И всё же расправляется и с ней. — Ты спешишь куда-то? — Чан тормозит его тонкие пальцы у своей ширинки, отводя назад и подталкивая в сторону гостиной. — Да, — Хёнджин скидывает свою куртку, оставаясь в тонкой футболке. Упирается бедрами в спинку дивана и подтягивает к себе Чана, всё же расправляясь с замком. — Очень спешу. Тонкие пальцы скользят под белье Чана, касаются члена, нежно оглаживают головку, ползут по потрясающему торсу и сплетению вен внизу живота. Он не успевает даже коснуться коленями пола, как Чан вздергивает его обратно, целуя, буквально трахая своим языком рот Хенджина, фиксируя голову, положив руку на затылок. Воздуха не хватает, возбуждение бьёт в голову, и Хёнджин хнычет от того, как сильно он возбуждён. За годы работы он боялся, что секс, в целом, превратится в рутину из определенного набора действий и звуков, но нет. С Чаном он чувствует всё иначе, ведёт себя иначе. Хёнджин многое умеет, очень многое, и делать с ним можно очень и очень многое, но он плывет только от хриплого от желания голоса Чана. — Твои губы обязательно доберутся до моего члена, но чуть попозже. Чёрт... Твои блядские шорты, милый... Чан не спешит их снимать, разве что расстёгивает, а после тянет футболку вверх, припадая губами к шее Хвана. Спускается влажными поцелуями на ключицу, чуть ниже, и когда доходит до соска, осторожно прикусывает тот, играясь с украшением. Грудь у Хёнджина из-за пирсинга очень чувствительная, и Чан это знает, как никто другой. Он играется с пирсингом Хёнджина, пока тот зарывается в темные волосы, остервенело тянет прядки и стонет совершенно непристойно. Он так даже на камеру не стонет. — Чан... — вздергивает бедрами, елозит по дивану, пока Чан не пригвождает его обратно, фиксируя своим телом, разводя ноги. Он переключается на второй сосок, и Хёнджин почти готов уверовать. Влажный и покрасневший, оставшийся без внимания, сам Хван прихватывает своими пальцами, сжимая. Ему нужно больше внимания. Честно говоря, ему нужно всё внимание Чана. Полностью. Вздрагивает и стонет, когда Чан проскальзывает ладонью под шортами, которые спокойно позволяют добраться до самых ягодиц. Массирует сквозь ткань пару секунд, отодвигая ту слегка в сторону, касаясь горячего колечка мышц. Чан ощутимо прикусывает сосок, сжимает в зубах, отчего возбуждение Хёнджина бьёт прямо в пах, и если так продолжать, то он кончит только от этого. Хёнджин сжимает пальцы на плече своего парня, шипит и стонет, когда тот вновь прикусывает набухший от возбуждения и ласк участок груди, и входит сразу двумя, стимулируя Хёнджина теперь ещё и внутри. Телефон Хёнджина пиликает где-то в коридоре, но он этого не слышит совершенно. Чан трахает его пальцами, буквально трахает, играется с украшениями на груди и заставляет Хенджина задыхаться в собственных стонах. Смартфон, как и все остальное в доме и за его пределами, оказывается забытым. Сложно помнить даже свое имя, когда крепкие руки так настойчиво выжимают душу через стоны. Чан везде, где только может быть: оставляет яркие следы зубов на груди и плечах, давит пальцами изнутри, растягивая мягкие стенки, сжимает бёдра, оставляя следы. Ему не нравится работа Хёнджина. Но он любит своего парня самозабвенно, открыто во всех его проявлениях. Он выворачивается наизнанку тысячей слов и жестов, чтобы только Хёнджину было хорошо. Для него секс эфемерно перетекает в занятие любовью. Он любит, когда Хёнджин стонет так, как стонет только с ним; любит то, как Хёнджин говорит «пожалуйста», как говорит только с ним, будто не просит, а приглашает с влажным взглядом; любит жгучую тонкую боль на спине от глубоких царапин; любит ленивый секс по утрам, поспешный в душе перед работой и всю ночь, когда на утро никуда не нужно идти. Эти периоды от «до» съёмок и «после» съёмок — он ненавидит. Потому что не трогает Хёнджина лишний раз. Потому что просто встаёт, целует и уходит на работу. И сейчас это вроде как зелёный свет, а вроде его раздразнили как быка. Нехватка прикосновений и то, как сильно он скучал по этому телу. Плюс навязчивая, но все равно существующая под коркой мозга, оседающая в серой жидкости мысль, что его кто-то трогал вместо Чана – раззадоривает. Не злит, не заставляет ревновать. Он больше доверяет Хёнджину, чем себе. Именно раззадоривает. Заставляет растягивать каждое движение, вжимать, выбивать стоны один за другим, пока голос не осипнет. По ощущениям Хёнджин горит изнутри, когда плотно сжимается вокруг его пальцев, а его бархатная кожа уже кажется красной и отдаёт жаром к губам Чана. Он трахает пальцами, всаживая рукой резко и быстро. Шлепки о влажную кожу становятся более явным, дыхание более прерывистым. Чан доводит почти до оргазма, заставляет выгнуться, задержать дыхание... и убирает руку. Собственный член давно уже тяжёлый от возбуждения, неприятно трётся о ткань брюк. Это сейчас волнует меньше всего. Тело в его ладонях горячее, немного влажное, со следами его зубов. Чан цепляется зубами за пирсинг, тянет его, заставляя нервно застонать, а потом просто целует, окольцовывая губами нежный участок кожи. Чан забирается обеими руками под спину, снова скользит под шорты, сжимает ягодицы, царапает ногтями кожу. Он наклоняется и касается влажными губами уха Хёнджина: — Я съем тебя, если кончишь сейчас, — улыбается и проводит по контуру уха языком, острыми кончиком. Это даже вполне себе реальная угроза — голодный до близости Чан становится почти что диким зверем. Руки Хёнджина касаются его тела, оказываются между их животов. Он всё-таки расправляется с одеждой Чана, вздыхая каждый раз, когда пах того чуть сильнее давит на него сверху. Бан Чан ничего не делает, чтобы помочь ему, только удерживает крепко на месте, не давая коснуться себя или выгнуться, чтобы потереться. Он ждёт, когда тонкие пальцы достанут до головки его члена и выдыхает прямо на ухо Хёнджину, как он любит эти пальцы. И его самого. Чан прикусывает мочку уха сильно, спускается к шее и оставляет там огромный след, резко вцепившись зубами, пока чужие пальцы красиво гуляют по его члену. Он сжимает кожу губами, давит между острых зубов, тянет, рычит вылизывая. Вкус Хёнджина горький из-за капли парфюма на шее, но в то же время Чан бы узнал его через любое количество времени. Он водит языком по своему укусу, стекает вниз, как жгучая лава. Рука Хвана, которая доводила его до исступления в какой-то момент исчезает. В голове исчезает белый шум и появляется сотня мыслей о том, что он хочет сделать со своим партнёром. Его будто на части рвет от всего происходящего в голове. Бан Чан привстаёт на коленях, упираясь по две стороны от Хёнджина. Хван лежит буквально под ним — красный, смотрящий огромными глазами, с укусами по шее и плечах, которые не пройдут и за несколько дней. С влажной от поцелуев грудью и покрасневшими от укусов сосками. Чан улыбается так, будто только что закончил расписывать стены капеллы, которую вот-вот уничтожит огнем. И он сгорит вместе с ним. Прежде чем принять нужную позу, окончательно избавившись от своего белья и брюк, он возвращается к Хёнджину. Осторожно наклоняется, целует ниже пупка. Он раздвигает растянутые шорты в стороны, чуть опускает белье. Он бы никогда не оставил это без внимания. Зажатая под резинкой белья головка члена Хвана блестит от смазки. Губы пронзает маленькими иголками от жара, когда он касается её. Чан держит Хёнджина за бедра, осторожно ведёт языком по выступающей линии, собирает смазку, забирается кончиком языка в набухшую от крови дырочку. Хван елозит, стонет тихо, пытаясь подмахнуть. В голове становится очень плохо от бездействия. Он не даёт снять шорты, опускается ниже, выпуская член изо рта. Оставляет множество засосов и укусов на открытых бедрах. Чан зализывает свои следы, подбираясь ближе к паху по миллиметрам, а потом резко поворачивает Хёнджина, грубо вздёргивает его на колени. Воздух становится плотным и необъятным для грудины, на языке горчит вкус его парня, по пальцам гуляет дрожь от предвкушения. Чуть припускает последний кусок ткани, оголяя задницу. Мягко ведёт по ней ладонями. Царапины, которые он оставил, пульсируют жаром под кожей. — Такой невероятный, — Чан осторожно раздвигает ягодицы, позволяя себе без препятствий приставить член к стянутому и влажному после его пальцев кольцу мышц. Он выкрутил на максимум всю доступную ему чувствительность столь желанного тела. Давит членом сильнее, заставляя разойтись тугие мышцы. Постепенно. Хёнджин выгибается, и Чан, наученный опытом, одной рукой удерживает его на месте, а пальцы второй сжимает в волосах, на затылке. И тянет, резко проникая в одно движение. Чан под нужным углом, его невероятно хорошо обхватывает жаром внутри, на член давит пульсацией от резкого проникновения. Пережидает минуту, мягко раскачиваясь и пальцами массируя кожу на затылке. Как только становится проще двигаться, перемещает их снова на волосы, оттягивая назад настолько, насколько может выгнуться Хёнджин. У толчков безумный ритм, от которого Хёнджина бы откинуло вперёд, если бы Чан его не держал. И даже этого кажется мало. Он сильно сжимает вторую ладонь на талии, крепко фиксируя на месте, и начинает вбиваться так, что шлепки от ударов кожа о кожу начинают звучат ещё громче. Чан чувствует, как больно начинает давить обивка дивана на кожу коленей, как дышать становится трудно, голос Хёнджина остаётся единственным звуком, который он слышит. Он двигается резко и размашисто, иногда сбиваясь на быстрые толчки, от которых оба начинают сорвано стонать. Несколько раз тормозит прямо у края. В последний резко выпускает Хёнджина, позволяя упасть грудью на диван, и наваливается на него сверху. Новый угол, а на теле Хвана будто не осталось ни одного места без следов зубов Чана. Он входит глубоко, сжимая чужое тело до звона в ушах. Доводит почти до истерики, удерживая на краю. Смеясь, Чан перехватывает руки Хёнджина и фиксирует их на подлокотнике дивана. Тонкие запястья как влитые в его ладони. — Скажи "пожалуйста". Хёнджин молчит, закусывает губу и специально молчит ещё долгие десятки секунд. Он на пределе. Весь его организм на пределе. Чан грубее вжимает в себя, сжимает запястья сильнее и опаляет горячим дыханием хрящик уха. — Малыш... — Хёнджин скулит, скребёт пальцами по мягкой обивке дивана, хочет податься то ли назад, то ли вовсе упасть вниз, но держат его крепко. — Я не остановлюсь, пока не скажешь. Он знает, что не остановится. Поэтому и молчит. Будто он бессмертный и не находится на грани полного вылета из сознания. — Скажи, — один резкий толчок и пауза. Невыносимая пауза, от которой нервы выкручивает, как и все мышцы в теле. Если бы Хёнджин мог сосредоточиться, то он бы чувствовал, что между этими толчками есть плавно движение, когда член Чана почти выходит из него, чтобы снова войти на всю длину, выбивая хриплые стоны, — "пожалуйста". — Пожалуйста... — Хёнджин выдыхает это слово еле слышно, будто до этого не дышал вовсе, а после беспорядочно стонет его несколько раз подряд. Путает слоги, сбивается, шепчет, как безумный, когда Чан срывается снова, вытрахивая из него всё до последней капли. Долгожданный оргазм накрывает с такой силой, что Чану приходится прижать его всем телом к дивану, чтобы не трясло так сильно. Кислорода будто не хватает, Хёнджин цепляется пальцами за обивку, за руки Чана, сбивчиво дышит, пытается дышать. Его всего трясёт, а член подрагивает без единого к нему прикосновения, даже когда вся сперма уже размалась по всем соприкасающимся поверхностям. Хёнджина не отпускает, даже когда Чан осторожно переворачивает их набок, выходя лишь наполовину, потому что Хван готов впасть в истерику, если тот выйдет полностью. — Мой хороший, такой прекрасный, — Чан прижимает к себе, спиной к рельефному животу, обнимает, нежно и успокаивающе гладит, шепчет что-то и целует по плечам, шее, носом ерошит взмокший затылок. — Такой послушный. Хёнджин знает, что Чан не двинется с места, пока он не успокоится после такого яркого оргазма. Пока не убедится, что его парень в порядке и чувствует себя хорошо. Они оба это знают. Чан лишь одной рукой, осторожно окончательно избавляется от белья и шорт, что были всё это время на уровне коленей. Мягко, но настойчиво просит сфокусироваться на его голосе, после того, как реакции не следует, Чан уже приказывает. Хёнджин улавливает тон и ослушаться просто не может. Жмется ближе, показывая, что он слушает и слышит. — Расслабь ягодицы, — Чан сжимает их слегка, широко обводит ладонью и похлопывает несильно. — Хёнджин. Имя его произносит четко и с нажимом. Оно звучит в противовес всем движениям. Хван прекрасно понимает, что уже доставляет дискомфорт своему партнеру, он, правда, пытается успокоиться. Сжимает руку Чана, что обнимает его из-под талии сильнее, выдыхает и всё же слегка расслабляется, позволяя наконец-то выйти из него. Стонет протяжно, слегка болезненно, влажные ресницы мажут весь обзор. Он чувствует, как продолжает пульсировать колечко мышц, как сперма горячо обжигает раздраженную кожу. — Чан... — он своё состояние ни описать, ни выразить не может. Ему не нравится что-то, но что именно он не может сказать. Понимают, его к слову, и без этого. Чан аккуратно скользит по горящей от укусов и шлепков коже, целует за ухом, когда двумя пальцами проскальзывает между влажных ягодиц. Он не шепчет, но говорит тише, чтобы не доставлять дискомфорта слуху. — Ты же специально меня спровоцировал, — он говорит это, пока мягко массирует подушечками сжимающиеся мышцы, проникая иногда лишь на фалангу. Ему просто нужно успокоить своего сверхчувствительного парня. Не более того. Чан знает, что тому нужно. Знает лучше, чем сам Хёнджин. — Так нагло пользуешься тем, что я не могу перед тобой устоять. Он бы трахнул его сейчас только пальцами, честно. Снова. От жара и того, какой Хёнджин сейчас потрясающе мягкий в его руках, словно пластилин, слишком хорошо ноет в мозгах. Чан бы трахнул его до потери сознания, но как бы он этого не хотел, сейчас нужно остановиться. Если бы этот парень только знал, насколько его любят. — Я сейчас встану, а ты лежи. Дай мне пять минут, хорошо? Хёнджин кивает, разморенный и почти засыпающий. Пять, десять... Будто он в состоянии ориентироваться во времени сейчас. Чан накрывает его пледом с кресла, убирает волосы с лица, убеждается, что тот успокоился. Только потом собирает их вещи и скрывается за пределами видимости. Чтобы привести Хёнджина в порядок, нужно сначала привести в него себя. Это занимает действительно не больше пяти. Ему просто нужен был душ. С Хёнджином сложнее. — Осторожно, — он поднимает его с дивана прямо в пледе, относит наверх и опускает в ванную. На Хёнджине из нетронутых им мест разве что... Ни одного, если честно. Не спеша, без лишних резких движений убирает все следы спермы. Только сейчас понимает, что даже смазка не понадобилась. Подготовился, гаденыш, заранее. Мягкая пена от геля скользит по идеальной коже, смываемая теплой водой. Хёнджин уже в состоянии смотреть на него, осознанно. Дальше, правда, не лезет. Просто смотрит, складывая руки на бортик ванной и ложась на них щекой, пока Чан ведёт гелем по спине. С волосами сложнее всего. Хёнджин же его сожрет завтра, если поймет, что он забыл кондиционер и прочее. Чан аккуратно придерживает за спину, когда Хван отклоняет голову назад, чтобы можно было смыть шампунь. И он такой нереально красивый, что появляется совершенно маниакальная мысль — спрятать его ото всех. Хёнджин уже минут десять курсирует по тонкой грани состояния, когда он одновременно здесь и нет. Сил у него не осталось абсолютно, как и мыслей в голове. Последние остатки вылетели несколькими секундами ранее, когда Чан выключил воду и потянулся за полотенцем. Боже, он так сильно влюблен в этого мужчину, что готов распасться на миллионы атомов. Чан единственный, с кем он готов, а главное, может, забыться полностью. Единственный, с кем Хёнджин способен на несколько оргазмов, с кем он может буквально отключиться под конец. И Чан единственный, в ком Хёнджин уверен на всю тысячу процентов. В любом вопросе. Особенно, в отношении себя. Ещё никогда и ни с кем Хван не чувствовал себя в такой безопасности, заботе и любви. Ещё никогда Хёнджин не был уверен в ком-то настолько, чтобы полностью терять контроль над своим телом и разумом. Уже в спальне, когда Хёнджин оказывается на простынях, Чан становится более сдержанным, не поддаваясь даже малость на просьбы Хёнджина. — Не хочу... Оно холодное. — Хёнджин. — Я в порядке, ты бы не сделал ни- — Хёнджин, — Чан стоит прямо перед ним, не касаясь и даже не наклоняясь. Ждёт, пока Хван сам поднимет свой взгляд. — Успокойся. Чан держит этот зрительный контакт, пока его парень не сдается. Только после этого присаживается возле колен, разводя те в стороны. Конечно, он никогда бы не причинил ему физического вреда, и морального тоже, но это не значит, что он не позаботится обо всём после. Мазь, и правда, холодная, он немного разогревает её между пальцев, после нанося на раздраженный участок между ягодиц. Хёнджин шипит, невольно дёргается, но не мешает. Ещё больше внимания Чан уделяет пирсингу на груди. Убеждается, что ничего не задето, что всё на месте и нет никаких серьезных повреждений. Следы от укусов считаются "несерьёзными". — Потерпи, — обрабатывает проколы, украшения, нанося после гель. Он тоже с охлаждающим эффектом, и Хёнджин непроизвольно стонет от повышенной чувствительности, выкрученной и так сверхнормы. Все синяки и укусы тоже не остаются без внимания. Это просто лосьон для тела, лёгкий и увлажняющий. Чан аккуратно водит ладонями по обнажённому телу, и когда спускается к бёдрам, всё же сдает позиции. Сначала целует свои же метки, трётся щекой о бедро Хёнджина, вдыхая сладкий аромат с кожи. Он на нем помешан, абсолютно помешан. Особенно, когда в волосы сверху забираются тонкие пальцы, слегка массируют и оттягивают прядки. Эти моменты после дикого секса, кажутся еще желаннее, чем сам секс. Чан отрывается с трудом, заканчивает обрабатывать свои же метки, недовольно дёргая губой, когда видит свезенные острые коленки. Несильно, но... Нельзя было даже так их свести за счёт одной обивки дивана. Чан прекрасно строит логические цепочки, но эту специально никогда не достраивает. Хёнджин почти засыпает, когда Чан всё же ложится, кутая его сильнее в одеяло, ведь одеваться тот отказался наотрез. Самому Чану жарко, но он всё равно молчит, когда Хёнджин подползает ближе, перекидывая на него часть одеяла, чтобы почти забраться сверху и уснуть. Он может разве что обнять его, придерживая, пока аромат шампуня с волос ударяет прямо в нос. Тело в его руках кажется таким хрупким и ценным, что остро щемит в грудине.