Агония

      Солёная слеза покатилась по щеке. Раскат грома и блеск молнии прокатился громким эхом по городу. Где-то в небе, в густом облаке чёрных туч, блеснула стальным белым блеском луна. Город был мрачный, хмурый, тёмный, совершенно холодный, одинокий и пустой.       Волосы растрепались от ветра, но их обладательница не обращала на это никакого внимания. Она подняла взгляд к небу, к тяжёлым серым тучам, и тихо прошептала со слезами на глазах:       — Прости, мама. Я не смогла. Я обещала тебе, что всегда буду рядом.       «Хорошо, что вы отдали меня именно в эту школу. Ели пойдешь против таких людей, как она, сделаешь себе только хуже. Так что я лучше останусь на дружеской позиции. Или нейтральной. Ты домой идёшь? Когда именно, Нэйт? Я иду одна. Мама в больнице. Но я никогда не вру, месье Дамокл! Жанна... Мама... Врачи сделали всё, что могли...» — водоворотом в голове проносились мысли и голоса, все то, что случилось.       «Почему судьба так жестока? Почему? Почему?!» – она хотела крикнуть в пустоту, но получилось только согнуться пополам и вытереть слёзы рукавом, пообещав себе, что больше никогда их не выпустит. Она знала, что никто не услышит. Она знала, что никто не заметит. Она знала, что никому нет дела до девочки, сидящей в грозу на автобусной остановке.       Её мама давно болела. Жанна и не помнила, были ли вообще дни, когда маме не было плохо. Во время каждого завтрака она принимала таблетки, после каждого ужина папа ставил ей уколы. И вот она снова в больнице, потому что утром ей стало настолько плохо, что она не смогла подняться с постели. И вот ей приходит сообщение.       «Врачи сделали всё, что могли».       Значит, они сделали недостаточно! Как они могли допустить, чтобы её мама погибла прямо в больнице?!       Сердце разрывалось от боли, заставляло душу надрываться, плакать, умолять и утверждать, что это просто сон, сон, сон! Вот скоро она проснётся в белой мягкой постели, улыбнётся солнечным лучам, ласкающим её бледное личико, побежит на кухню, обнимет маму и папу и скажет, как же сильно она их любит.       Но она не просыпалась. Небо осветила яркая вспышка молнии, и где-то далеко-далеко загрохотало.       Жанна встала. Ей было необходимо пройтись. На макушку упала холодная, тяжёлая капля воды. Она проскочила по черным волосам, что словно смоль, и побежала по шее, по спине, что заставило девушку лишь поёжиться.       В глазах снова защипало. Но она не должна. Не смейте вырываться наружу, слёзы! Ненавижу вас, предатели!       Раздался шум падающих капель воды, которые ударялись об асфальт, траву, землю. «Заплачь. Есть такие слёзы, которые нужно обязательно выплакать, чтобы внутри всё перегорело. Заплачь. Заплачь, и тебе станет легче», — как будто говорили они.       И она их услышала.       Холодные капельки стекают с промокших тёмных волос, прилипших к голове. Бегут по лицу, заставляя вздрагивать, капают в глаза, заставляя зрачки покрыться толстой прозрачной оболочкой капли. Они стекают всё ниже, скользя по щеке, собираясь на подбородке, и снова отрываются, падают прямо под кофту... От чего становится ещё больше противно, мерзко и холодно. Прямо как и на душе...       Она со всей силы ударила кулаком по железному столбу. Раздалась такая адская боль, что Жанна удивилась, почему же она не валяется на земле без сознания от шока. Пока она пыталась избавиться от мелькающих зведочек в глазах, мысли о маме не беспокоили её. Но через пару секунд они снова вернулись.       В глубине души она знала, что мама умрёт. Знала. Но ещё не успела это принять.       Вдохнув побольше воздуха, она вытерла лицо и зашагала в сторону больницы, где её ждал папа.

***

      — Слушай, — она сделала глоток горячего шоколада, — после того, как я пришла в новую школу, многое изменилось в этом классе. Есть такие люди, которые привыкли получать всё, что хотят. И один такой человек решил поживиться на мне. Очевидно, он любит, когда другие страдают от полученных неприятностей... И самое интересное, это то, что такой человек легко может заполучить чужое доверие. И что бы ни случилось, поверят ему, а не тому, кто всего пару недель назад появился в классе... — она чихнула и посмотрела на собеседника, который выдыхал дым, пахнущий чем-то фруктовым.       От него послышалось лишь неопределенное «Ммм...».       — Ах да, тебя к директору вызывают.       Он кивнул, а она сразу погрустнела в лице.       — Всё будет хорошо.       В просторной уютной комнате сидели 2 человека: отец и дочь. Родные по крови, но не чужие по душам... Даже после смерти мамы домашний уют не пропал: они верили что мама всегда будет с ними. Не физически, нет — духовно: в сердце.       — Я люблю тебя, пап.       — И я тебя, Жанна.       Солнечный лучик пробежал по лицам, заставляя блаженно щуриться. Дождь давно закончился, но воспоминания никак не уходили из головы, заставляя думать лишь об одном. В понедельник она снова вернётся в школу, где решится её дальнейшая судьба. Жанна не знала, как отстоять свою честь, но она знала, что обязательно отомстит Лайле, которая будто просто забавляется, разрушая чужие судьбы. Вернувшись в класс после разговора с директором, она забрала сумку, которую по привычке, ещё приобретенной в лондонской школе, оставила на скамейке. Когда весь класс узнал о произошедшем, они начали выгораживать Лайлу, не понимая, как такая тихая новенькая могла совершить такой ужасный поступок...       «А Натаниэль ведь не поверил мне...» — пронеслось в голове.

***

      В лужах отражалось жёлтое солнышко, похожее на недавно испечённый блинчик. «Главное – помирись со своим Натаниэлем, а остальное образуется», — сказал ей папа.       «Я, конечно, постараюсь, но никакой он не мой!», — ответила тогда Жанна.       Она почти не помнила вчерашний день, но отлично знала, что в понедельник без родителей в школу ей возвращаться не следует, поэтому... она пришла во вторник. На самом деле вчера она была на похоронах, после которых провела весь день в кровати, вытирая подушкой слёзы. Идти в школу ей совершенно не хотелось. Она даже не стала писать одноклассникам и спрашивать домашнее задание. Ей было всё равно. Абсолютно.       В этот раз она надела чёрную футболку, сверху чёрный джинсовый сарафан и чёрные кеды, сделала лёгкий макияж, красиво выведенные стрелки в уголках глаз.       Гипс на правом запястье казался слишком уж белым и унылым, напоминая о недавних событиях. Когда она ударила по столбу, она, сама того не понимая, сделала трещину в лучевой кости в месте, ближе к запястью. «Интересно, почему в меня тогда акума не вселился?» — подумала девушка и, вдохнув в грудь побольше воздуха, зашла в класс. Холодная металлическая сигарета в кармане сарафана давила на бедро и нервы. «Почему я не выложила её в сумку? Сейчас кто-нибудь заметит, и тогда всё, конец мне... А если ещё и узнают, что мой папа давным-давно в курсе этого, не представляю, что вообще будет...» — подумала она.       В классе всё было как обычно. Только изменилось одно: никто не взглянул на неё кроме...       — Жанна! Мы можем поговорить? – спросила девушка с иссиня-чёрными волосами.       — Конечно, только давай на следующей перемене? Я только сейчас узнала, что по химии в конце урока будет самостоятельная, хочу повторить тему, окей? — Маринетт кивнула.       — Ой, а что с твоей рукой?       — Да так, поскользнулась в пятницу и упала прямо на неё.       — Видимо, я не одна такая неуклюжая, — произнесла Дюпен-Чен.       Жанна улыбнулась и подошла к своему месту, придирчиво его оглядела и села, взглянув на рыжую голову.       — Ты на меня злишься? — осторожно начала она.       Куртцберг не ответил, а она лишь горько усмехнулась.       Прозвенел звонок. Агрест достала из сумки небольшой клочок бумаги и написала: Тебе она нравится?       Он ответил: А тебе-то что?       Жанна взяла листок и долго сидела, раздумывая, как бы лучше изъяснить свою мысль.       Мне? Просто. Ищу причину, почему ты веришь ей, а не мне. Или тебе просто важны от неё многочисленные связи? Я слышала, она очень много про них рассказывала.       Несколько секунд она подумала, и решила добавить: Или ты влюблен в неё?       Она резко перечеркнула это, но так, чтобы было видно текст.       Она пододвинула листок в его сторону, а потом резко забрала.       — Натаниэль, Жанна! Урок уже как 5 минут идёт! Быстро отдавайте мне листок и идите к директору! — услышала она за спиной резкий злобный голос.       Жанна дрожащей рукой дала мадам Менделеевой скомканную бумажку, нехотя встала, взяла сумку и поплелась к месье Дамоклу. Остановилась у двери, подождала Ната и вместе с ним вышла из кабинета.       В коридоре она, с хитрой улыбкой на лице, протянула ему бумажку и произнесла:       — Ты не ответил на мой самый первый вопрос.       Натаниэль развернул листочек, пробежал глазами по красиво выведенным буквам и с удивлением в голосе сказал:       — Ты же отдала химичке бумажку...       — Отдала. Другую.       Он ничего не ответил, лишь положил скомканный лист в карман брюк.       До директора они шли молча, и лишь подойдя к его кабинету, Куртцберг остановил её и спросил:       — Что у тебя с рукой?       — Предпочту не отвечать на твой вопрос, ведь ты меня проигнррировал... — её лицо приобрело грустный оттенок, из-за чего парню стало её очень жаль. Возможно, у неё случилось что-то серьёзное.       — Я хочу знать правду, — его лицо стало серьёзным, — правду, что случилось у вас с Лайлой. Почему у вас обеих травма руки? В пятницу у тебя не было гипса. Или вы после школы подрались?       «Какой смысл обсуждать это с тобой, если ты всё равно не поверишь?» — подумала она, но всё-таки ответила:       — Есть люди, которые привыкли получать всё, что пожелают: будь это мороженое за полтора евро, или же чьё-то доверие... Если им не понравится какой-нибудь человек, они сделают всё, чтобы превратить его комфортную жизнь в ад. Вот и всё...       — Не понимаю тебя...       — Потом поймёшь, – она постучала в дверь главы школы и вошла.