Нелегальное искусство с привкусом барбарисок

      Несмотря на середину сентября, все еще по-летнему иссушающая духота не желала отдавать завоеванные территории, не давая городу продохнуть, но вечерние только начинающиеся сумерки намекали, что солнечный день становится все короче, а значит совсем скоро придется возвращаться в полной темноте, так как Мише несказанно везло на сломанные фонари. Это было даже забавно в какой-то мере, ведь стоило ему выйти на не самую оживленную улочку, как бах! — и ближайшие метров сто превращаются в настоящую полосу с препятствиями, впрочем, ему также везло ни разу не навернуться в какой-нибудь открытый люк, так что особых неудобств он не испытывал, продолжая медленным тяжелым шагом идти в сторону дома. До пункта назначения было еще прилично, но Миша заранее растягивал время, чтобы подольше оттянуть очередную нервотрепку, в который раз обещая себе, что при первой возможности он окончательно соберется и уйдет хоть куда-нибудь, даже под мост если придется, но тихие уговоры матери и наполненные страхом глаза брата все еще удерживали от радикальных действий, обрекая на вот такие нелепые попытки избежать неизбежного.       Парень едко усмехнулся, остервенело пнув камешек, вложив в это чуть ли не все раздражение и досаду, что скреблись о ребра с неутомимым энтузиазмом. Тот звонко ударился о какую-то железяку, за каким-то чертом торчащую посреди двора, где должны были гулять дети, но, судя по количеству бутылок и окурков, гуляли скорее всего их родители. Безразлично оглядев мусор и остатки качелей, Миша случайно зацепился взглядом за трансформаторную будку, которая была вполне себе обыкновенной, но вот стоящий рядом с ней парень делал вещь совершенно не обыкновенную — он рисовал. Горшенев довольно скептически относился к такому виду искусства, как граффити, так как чаще всего это были просто надписи на заборах с претензией на что-то глубокомысленное, или хуй на всю высоту того же забора — здесь смысловая нагрузка даже побольше будет, чем эта вся псевдофилософия. А этот парень… Миша слегка крадучись подошел ближе, рассматривая еще незаконченную, но уже ясно вырисовывающуюся картину: огромный, с ветвящимися золотистыми корнями пень, на котором стояла чья-то жутко ухмыляющаяся голова, в глазах ее словно светился потусторонний свет, придавая еще больше безумия этой роже.       Миша был в восторге.       Почему-то этот еще набросок всколыхнул его всего, взбудоражил все мысли, что даже и думать забыл о том, что там дома, об усталости во всем теле после насыщенного дня в училище — страшно хотелось увидеть результат, ведь если приглядеться, то можно различить линии еще не прорисованных елей и вроде какая-то книга снизу... Светловолосый парень, не обращая внимания на неожиданного наблюдателя, сосредоточенно продолжал то тут, то там добавлять новые штрихи баллончиком, что казался продолжением его руки. Еще немного полюбовавшись странным, но таким интересным и цепляющим рисунком вместе с художником, его создающим, Горшенев нехотя поплелся дальше, изредка оборачиваясь назад. К сожалению, слишком сильно задерживаться — чревато еще большим скандалом, а парнишка, очевидно, сегодня не закончит: темень опускалась слишком быстро и неумолимо, скрадывая за собой оттенки и очертания. Решив, что завтра он обязательно пойдет этой же дорогой, чтобы посмотреть результат, Миша направился через арку, слушая гулкое эхо своих шагов. Когда же он практически вышел на свет еще горящего фонаря, до его ушей долетели громкие ругательства и крик: «стоять, хулиганье!». Горшенев удивленно обернулся, уже не только слыша, но и видя, как тот самый художник с рюкзаком за спиной быстро бежал в его сторону, а вот за ним хоть и отставая, но упорно продолжая погоню, пыхтел, как паровоз, то ли дворник, то ли просто обиженный жизнью мужик. Миша в этот момент как-то не особо подумал, что выглядит довольно сомнительно для того, кто хочет помочь: желтый свет из-за растрепанной шевелюры не мог достать до его лица, искажая кривыми тенями, добавляя карикатурной зловещести, а об одежде и говорить нечего — все черное, в таких подворотнях максимально отпугивающее, так еще и берцы…       Но, видимо, этот художник был какой-то неправильный или просто растерялся, потому что когда странный парень схватил его за руку и утащил за угол, то сопротивления никакого не последовало.       А потом послышался странный треск, и фонарь потух.       Миша с трудом подавил смех, привыкая к темноте и слушая грузную поступь преследователя, который, убедившись, что упустил мальчишку, сплюнул в пыль и направился обратно во двор. Рядом с плечом раздался длинный выдох, и парень, с блеснувшим во мраке кольцом в ухе, облегченно прислонился спиной к стене.       — Вовремя лампочка перегорела, — весело улыбнулся он, кивнув в сторону фонаря.       — А они всегда ломаются рядом со мной, — хмыкнул Горшенев, пожав плечами и отзеркалив позу собеседника. Штукатурка обязательно замарает одну из самых приличных футболок, но сейчас было как-то все равно.       — Ух ты, так ты демон подворотен? Потребуешь душу за спасение? — Игриво сощурившись, его глаза все также лучились весельем и озорством, подстегивая присоединиться.       — Пока что ограничусь именем, — шуточный оскал подразумевал за собой демоническое коварство.       — Андрей, — протянутую руку крепко, но не больно стиснули прохладные пальцы.       — Миша, — представился он в ответ, чувствуя внутри удивительную, будто даже неуместную беспечную радость, так непривычно заменившую жгущую крапивой нервозность.       — Тогда спасибо тебе, Миша, — разжав ладонь, Андрей неторопливо пошел куда-то в глубь темноты улицы, напоследок помахав рукой.       Домой Миша пришел, улыбаясь.