Нелегальное искусство с привкусом барбарисок

      К сожалению, совсем юная, еще неокрепшая радость и легкость были безжалостно растоптаны грязным сапогом реальной жизни в ее отвратительной стабильности, так как встретил Мишу темный коридор и тишина, ничего хорошего не предвещающая, лишь создающая иллюзию спокойствия и сонного морока. Тусклый свет с кухни, словно аварийное освещение при пожаре, заставлял подобраться и дышать через раз, аккуратно пробираясь в сторону общей с братом комнаты, буквально на цыпочках, и если ему повезет…       — А ну иди сюда, — грубый голос вспорол сталью душный воздух квартиры, где, конечно же, никто не спал, но рассчитывать на кого-то, кроме себя — наивная глупость. Как и страх, что еще не успел сформироваться, как был подавлен злобой зверька, загнанного в угол, а еще такой простой обидой, даже не на конкретно отца, сколько на мир в целом. Один спокойный вечер без всего этого дерьма — неужели он так много просил? Очередное подтверждение того, что жизни абсолютно плевать на тебя и всю мнимую справедливость, которой успокаивали себя беспомощные, надеясь непонятно на что. Миша еще в пятнадцать уяснил, что единственный способ не быть схваченным за горло — это отрастить острые зубы, не гнушающиеся крови.       Теперь смысла вести себя тихо не было, так что шаги стали тверже, не обращая внимания на скрипящий паркет, своей мелодией сопровождающий его путь до развилки между кухней и комнатами. Запах алкоголя резанул слизистую, заставив незаметно скривиться. Спортивная сумка была прямо за дверью, так что Миша, не останавливаясь, заглянул в комнату, где краем глаза заметил движение на одной из кроватей, но, никак на это не отреагировав, потянулся к темному силуэту, который оказался гитарой. Сумки нигде не было, ну и плевать. Обратный путь естественно не мог быть таким же легким, потому что игнорирование всегда жутко злило главу семейства, уже немного шаткой походкой вышедшего из-за стола с определенными намерениями. В черноте зрачков отблески лампы складывались в треугольник, напоминая знак «Не влезай. Убьёт», и желания лезть не было никакого, но разве кому-то есть дело до его желаний?       — Ты куда намылился? — Пьяно растягивая гласные, мужчина со свирепым красноватым лицом одной рукой зацепился за косяк, удерживая себя в вертикальном положении, при этом издав булькающий звук, чем напомнил лягушку-водоноса: Миша видел их в какой-то книжке сто лет назад. Лениво, будто делая великое одолжение, он повернулся в сторону мужчины и, одарив едким презрительным взглядом потемневших от разгорающейся внутри ярости глаз, буквально почувствовал как собственные губы растягиваются в сардоническом оскале. Воздух вокруг показался слишком вязким, словно сменился раскаленным газом, и достаточно было одной искры, чтобы пошла цепная реакция.       А Миша всегда любил играть со спичками.       — Отъебись, — по буквам процедил он, с диким азартом и мрачным восторгом наблюдая вспыхнувшее бешенство. Его рука уже давно подцепила дверь ванной, выжидая удобного момента. Один резкий толчок, и та громко и звонко столкнулась со лбом прущего на него разъяренного отца. Преодолеть коридор до входной двери — дело нескольких секунд, но все же его успели схватить за край футболки, заставив споткнуться и со всего маху влететь в острый угол, но боль только подстегнула к движению, электрическим импульсом разойдясь под кожей. Вырвавшись и подхватив обувь, Миша вылетел в подъезд, голыми пятками собирая грязь со ступеней, остановившись лишь на первом этаже. Здесь уже спокойно можно было обуться, небрежно попытаться стереть кровь, начинающую капать на пол, но толку было мало — только размазывалась.       На улице стало легче: прохладный ветер охладил клокочущий внутри адреналин, рана все еще пульсировала, но сочащаяся кровь медленно засыхала тонкой пленкой, гитара приятным весом оттягивала плечо, являясь сейчас единственной надежной подругой. Кожанку он естественно взять не успел, поэтому ночная свежесть быстро пробралась под футболку, пощекотав ребра, но Горшенев забил на понижающуюся температуру, тем более, что сделать с этим ничего нельзя. Его больше заботила нехватка никотина, благо, что в чехле был небольшой карман, куда вчера он сунул сигареты, а зажигалка все время болталась в джинсах. С наслаждением затянувшись, Миша побрел вперед, чувствуя как с каждой минутой становится спокойнее, сковавшее мышцы напряжение постепенно растворяется, а в голове не остается ни одной мысли. Ноги сами привели его в знакомый подъезд, а вынырнул из прострации он уже у квартиры Шуры. Совесть взвыла белугой, не позволяя постучать. Родителей Саши беспокоить своим беспардонным визитом совсем не хотелось, а то, что они перебудят весь дом — это однозначно, да еще и кровавым еблетом людей пугать. Но идти обратно не хотелось тоже, домой так точно, поэтому, пробравшись на чердак, Миша забрался на крышу, уличным котом покрутившись, ища место поудобнее, чтобы, устроившись на чехле, тихо перебирать струны, рассматривая звезды. Такие далекие и холодные, их свет завораживал, а понимание, что, возможно, многие из них давно мертвы вгоняло в странную меланхолию, струящуюся по венам.       Когда его окутала дрема, Миша не понял, но проснулся он продрогший под светло-серым небом, обещающим мелкую морось. Кости, словно ржавый механизм, слушались и разгибались с трудом, но Горшенев упрямо поднялся, растирая задубевшие пальцы и подошел к краю крыши. Внизу на дороге, противно скрепя шинами, остановился автомобиль, из которого выпорхнула бледная потасканная вошь, завершив свою рабочую смену, даже не поправляя задравшуюся юбку. Раненый ветер, снующий по углам, поднял стайку старых газет, разметав вокруг. Пара ледяных капель упала за шиворот, и Миша вздрогнул от неожиданности, оторвавшись от привычной картины, решив, что не помешало бы убраться отсюда, пока гитара не вымокла.       В подъезде было ощутимо теплее, так что спускался он неспеша, обдумывая идти ли ему сегодня в училище или нет, но, учитывая, что с собой у него кроме гитары одно большое ничего, а при попытке нахмуриться, бровь прострелило болью, то побеждал второй вариант.       — О, Гаврила, а ты чего…ух ты ж нихрена!       Миша вздрогнул уже второй раз за это утро, но теперь от внезапного появления Саши, который собрался выносить мусор, однако похоже передумал, поставив ведро на пол.       — Доброе утро, — прохрипел Горшенев, чувствуя как горло ободрало наждачкой. Если он еще и заболеет, то это будет просто победа его невезучести.       — Ага, давай заходи, — не принимая возражений, Балу махнул головой в сторону квартиры и быстро запер дверь за спиной Миши, словно тот бы убежал при первой возможности.       — Иди в ванную, красоту свою смывать, я пока перекись принесу. — Шустро распорядился Саша.       Глянув в маленькое зеркало над раковиной, Горшенев понял, почему Шура так впечатлился — почти вся правая сторона лица была в запекшейся крови, и выглядело это откровенно жутко. Вода быстро окрасилась красным, водоворотом унося за собой прошедшую ночь.       — О, вот теперь на тебя хоть смотреть можно, а то как маньяк какой-то, — Саша усмехнулся, намеренно избегая вопросов «кто и как», потому что прекрасно знал на них ответы. Бурча под нос всякую бессмыслицу о том, как Миша распугал всех бандитов на улице, он осторожно обрабатывал рану, убедившись, что та не глубокая и зашивать не нужно. Сам же Горшок сидел смирно, остекленевшим взглядом рассматривая стену — было гадко оттого, что опять приполз побитой собакой. Шурик, душа добрая, ничего не скажет, а он этим и пользуется получается.       — Спасибо, Саш. Ну я это, пойду наверное, а то я так внезапно…       — Ой, перестань. Пошли лучше поедим, а то я не завтракал, — и снова выбора ему не дали, но от этой настойчивой заботы стало немного теплее.       Шурик уже во всю хозяйничал на кухне, разогревая на сковородке слипшийся ком макарон и заметив вошедшего Мишу, виновато улыбнулся, как бы говоря: чем богаты, тем и рады. Он то не знал, что прилипший к позвоночнику желудок Горшка был готов хоть старый сапог переваривать, лишь бы что-то в него упало. Решив поделиться этой мыслью, чтоб Саша не думал, что его стрепня как-то оскорбляет, Миша вызвал наигранно испуганное выражение лица и мольбу не съедать все сапоги, ведь на зиму у несчастного Шурика ничего нет. Атмосфера окончательно потеряла нотки грусти и тревоги, позволяя друзьям свободно друг друга подкалывать, а после завтрака, проглоченного за минуту, они увлеклись подбором особой правильной мелодии для новой песни, которая уже долго мариновала им мозг. Отбор был безжалостный, и из сотен переборов, выслушав при этом тысячи вариаций блях и мух от начинающего закипать Миши, Саша одобрил только два, зато таких, что заедали в голове навязчивой пластинкой, заставляя как минимум отстукивать пальцами в такт. Знатно утомившись после творческого процесса, парни обнаружили, что в окна уже давно заглядывает вечер — тучи, полотном укрывшие небо, под конец дня рассосались, давая возможность полюбоваться закатным солнцем. Рыпнувшийся на выход Горшенев, снова задохнувшийся в ощущении, что обременяет своим присутствием, был позорно пойман за шкварник и затащен в Шурикову комнату, где ему понятным языком разъяснили простую истину, что сегодня он ночует у Саши, и вообще-то тут новая приставка необыгранная. Миша клыкасто улыбнулся на такую очевидную манипуляцию и невинные хлопанья глазками, но Балу прекрасно его знал, так что отказаться от такого соблазна — верх кощунства.       Пришедшие с работы родители застали уснувших прямо на полу мальчишек в обнимку с джойстиками.

***

      Новое утро встретило Мишу куда более дружелюбно — крыша над головой и теплый плед, которым заботливо укрыла их Сашина мама способствовали добродушному настроению. Глаза сами наткнулись на часы, что показывали восемь утра, а значит на первую пару он уже не успевает, но прогуливать второй день подряд как-то нехорошо, хоть ему и почти все равно, но вот второй день злоупотреблять гостеприимством точно не стоит, поэтому, соскребая себя с пола, Горшенев потыкал пальцем завозившегося во сне Балу.       — Сань, я у тебя тетрадку с ручкой одолжу?       — Хоть две, только меня не буди.       Пошарившись в ящиках с грацией слона, Горшок мысленно извинился перед Сашей за бардак и бесшумно покинул квартиру, оставшись незамеченным.       Идти до училища от Шуры еще ближе, чем от собственного дома, так что он успел даже покурить и неспеша подняться до нужной аудитории, по дороге встретив одногруппника Диму, с которым общение ограничивалось пределами учебного заведения.       — Ба, вот это люди! А мы уж думали, что опять не придешь. — Улыбнувшись желтыми зубами, он пожал руку.       — Да вот, решил, что хватит с вас счастливой жизни, — поддержал шуточный настрой Миша, криво усмехнувшись.       — А вот пока тебя не было, такое произошло! — Димка выпучил глаза, будто тут какая-то война успела пройти, — к нам новенького перевели, восстановившегося. Наглый такой, но веселый, вроде парень ровный. Кстати, за твою парту уселся, так что похоже соседями будете, — как-то ехидно добавил он, и Мише это не понравилось. Уже заранее хотелось этого непрошенного соседа выкурить, просто из вредности, потому что эта тенденция, где всё постоянно решается за него, начинала подбешивать.       Войдя в аудиторию с твердой уверенностью нахамить неизвестному новенькому, Горшенев на секунду оторопел, вглядываясь в подозрительно знакомый затылок. А потом затылок обернулся, и серо-голубые глаза, снова лучащиеся лукавым весельем нашли расширившиеся в искреннем недоумении карие.       — Привет, Миш.