Алоха, мой друг

      Усталость, в конце концов, победила, оставив отчаяние на второй план.       К полудню меня разбудил настойчивый стук. Я неуклюже перевернулся с живота и вытянул руки, на которых была помята кожа. О том, чтобы нормально усесться, не могло быть и речи. Меня мучила боль, вдобавок к опасениям, жажда. Сколько придётся утаивать о случившемся? Неделю? Месяц? Год? Всю жизнь?       Перед тем как войти, Хью спросил разрешения. Я решил, что буду косить под заболевшего из-за сильного стресса. У меня была причина запираться — и точка!       — Что, сегодня не тренируешься? — спросил я излишне оживлённо.       Хью был одет не в привычный открытый костюм, в котором он занимался спортом, а в футболку и выходные шорты. Вместо дышащих кроссовок — сланцы. Он был подтянутым, стройным, но совсем некрасивым. Горбатый нос придавал ему грубоватой простоты, а чёрные глаза зловещести. Я удивлялся, что он не играл роль в каком-нибудь ужастике, где главный герой был одержим демоном.       — Сделал перерыв. Как она? — спросил Хью, расстроенный, как за самого себя, и плюхнулся в кресло.       — Её не спасти.       — Что насчёт тебя? Мама сказала, что всю ночь проревел.       — Она приукрашивает.       — Не прикидывайся, что всё в порядке, — произнёс он мрачно, покачав головой. — Для тебя разбить камеру, как для меня родного человека потерять. Где закопаешь?       — Я не буду устраивать похороны. И вообще, если бы не идиотский фотоаппарат, — прервался я на полуслове, прокручивая события прошлой ночи.       — То что? — уточнил Хью.       — То ничего.       — Может быть, тебе устроиться на подработку? Летом свободен, а значит есть возможность накопить небольшую сумму. Зато у родителей меньше забот! Ты будешь гордиться тем, что потратил первые сбережения на что-то стоящее.       — Клонишь к тому, чтобы купить новую камеру?       — Ну да. Заменишь поломанную и не заметишь, как всё наладится.       — Это не так просто, как кажется.       — Между вами установилась духовная связь? — усмехнулся Хью. — Я всё-таки уверен, что ты определишься.       Он предпринимал попытки пошутить, но я не улыбался. Я поменял положение, чтобы не отлежать бок. Хью переместился, чтобы наблюдать за выражением моего серого неподвижного лица, и ответил, проявляя вежливость и заботу:       — Если помимо камеры есть проблемы посерьёзнее… неважно какие… Я не хочу, чтобы ты думал, что я отношусь безразлично к твоим эмоциям.       — Нет, нет, — отчеканил я ледяным тоном.       Я злился, что врал и врал, потому что злился. Не показывать настоящих чувств было невозможно. Неизменная доброжелательность Хью напоминала жестокую пытку, к которой я учился привыкать. Пока выходило из рук вон плохо. Меня распирало от возмущения и обиды.       — Как скажешь. Ну что, устроишься на работу? Будешь подстригать кусты и чистить задние дворы или мыть машины и менять масло? Я подсмотрел кое-какие вакансии.       — Она была мне дорога, не спорю, но на данный момент я не хочу фотоаппарат. Понимаешь? — Мои глаза наполнились слезами. — Оправлюсь я ещё не скоро, так что…       — А в будущем? — настаивал Хью. — Скажем, осенью или зимой. Как отойдёшь.       — Так заметно?       — Да, — подтвердил он, не скрывая беспокойства.       — Мне просто нездоровится. Не вижу смысла в том, чтобы тратиться на безделушку.       — Мы могли бы работать вместе. Без тебя одиноко!       Без меня он неоднократно жаловался на скуку. Я не мог дать Хью то, что он, несомненно, заслуживал. Он заслуживал взаимности и безусловного уважения, как доброжелательный и активный человек.       — Конечно, классно, что ты пришёл. Только мне всё равно. Не на тебя, а на камеру, — ответил я твёрдо, предвидя категорические возражения Хью. — Есть она или нет, пофиг!       — Жаль…       Я попросил его уйти, потому что мне стало хуже. Нервы были взвинчены.       Хью уверял маму, что не говорил ничего грубого или обидного, а она, в свою очередь, не мешала моей вспыльчивости диктовать собственную волю, отказавшись от претензий.       Она проскользнула в комнату и спросила:       — Почему отказался от предложения Хью?       — Потому что мне разонравились фотоаппараты. А этот я обязательно выкину!       — Неожиданно.       Не успела она выразить сочувствие, как я тут же сорвался. Душа, словно разрядившийся аккумулятор.       — Очень даже ожидаемо!       — Тебя не смущали ничьи слова и мнения. Объяснишь, что поменялось?       Подскочив, я перешёл на крик:       — Да что ты заладила! Мне надоело, что меня достают по мелочам! Достаточно жалости! Оставьте меня одного, я хочу побыть один! Отвалите!       Я ругался, активно жестикулируя, но внутри по-детски плакал и раскаивался в невольной резкости.       — Дурак, — произнесла мама разочарованно. — В следующий раз подумаешь, что говорить и как.       Она оставила меня с истерикой один на один. Я сдавал позиции, но, к счастью, бой закончился в мою пользу. Помогли слова единомышленников.       Ежемесячно я выкладывал фотографии в социальной сети, лайкал таких же зацикленных или целеустремлённых и читал отзывы. В основном, с мощным и одновременно лёгким посылом.       Под снимком с божьей коровкой было оставлено несколько комментариев.       Алиса Фостер       Есть куда стремиться, но мне нравится, что ты делаешь.       1 нед.       Вайолет Черри       Кому надо продать душу, чтобы научиться так фотографировать?       1 нед.       Дуглас Билл Мур       круто       во вт       Чарли Мэрдок       Веет холодом и той атмосферой промозглого утра, когда ты можешь видеть, как на траве переливается роса. Замечательная работа)       во вт       Кат Лесли Уайт       Красиво       в сб       Юджин Кларк       Твои работы безмятежные. Я в хорошем смысле.       в сб       Самир Гарсиа       Займись этим профессионально!!!       в вс       Критика вызывала у меня аллергию. Я вступал в разговор с невидимым собеседником, замурованным в стене, уверяя, что пользователь по ту сторону экрана чересчур прямолинеен и что ему пора заткнуться.       Я вяло листал цветастые и монохромные фотографии. Люди выглядели спокойными, расслабленными, от них исходила естественная радость жизни, радость, превосходящая ненависть. Я не останавливался на меланхоличных фотках. Мне хотелось напитаться светом. Я надеялся, что он задержится, успокоит пульсирующее сердце. Но равнодушный свет проходил насквозь, не давая и шанса для насыщения. Картинки пролетали как на автомате, мельтеша, обгоняли друг друга в бешеном соревновании и приводили меня в ещё большее расстройство.       Отложив телефон, я представил волну, смывающую кровяную корку толщиной в безымянный палец. От чистоты сверкали лодыжки и поблёскивали бёдра. Я искренне наслаждался свежестью и целостностью тела, шершавостью, его изгибами. Я любил жировые складки, заусенцы, опадающие волосы и подростковые гормоны, пересчитывал родимые пятна и шрамы, но без воды, без этого чудного исцеляющего бальзама, брезговал тем, чем был одарён с рождения и что приобретал позднее.       Прежде чем вздремнуть, проверил сообщения. Мне написал некий Келвин Бэрри, который никогда не оценивал мои фотографии.       Келвин Бэрри: Привет! Когда-нибудь участвовал в конкурсах?       Махнув на приветствие, я настрочил ответ.       Эйден Лэмб: Нет. А надо?       Келвин Бэрри: У тебя прекрасный стиль. Мне интересно, действительно ли ты видишь мир таким… замершим, что ли.       Эйден Лэмб: Угу. Да я вообще по-всякому его вижу, но не показываю.       Келвин Бэрри: Если не секрет, то каким ещё?       Келвин поставил озорной смайлик.       Эйден Лэмб: Враждебным и одновременно дружественным. Это кому как повезёт, если уж говорить по-честному. Мне везёт не особо, но я об этом не распространяюсь.       Келвин Бэрри: Почему?       Эйден Лэмб: Глупо открываться всем без исключения. Ты слишком навязчив. Узнал, что хотел? Всё. Я спать.       Келвин продолжил писать. К его вниманию я отнёсся с недоверием. Конечно же, я делился важными событиями с приятелями из интернета, но только потому, что они сами доверяли мне и раскрывали тайны.       Келвин Бэрри: Подожди! Просто я давно присматривался к твоим работам. Ты же не злишься, что я отбираю у тебя сон?       Эйден Лэмб: Злюсь. Ещё как.       Келвин Бэрри: Эй, перестань!       Он думал, что это могло подействовать? Келвин проявлял глупость или самонадеянность. Третьего было не дано.       Эйден Лэмб: Нет.       Келвин Бэрри: Короче, я хотел поблагодарить за твои старания. Они принесли много хорошего! Если бы не фотка с котом в вязаной шапочке, то я бы не связался с тобой.       Эйден Лэмб: Жаль.       Келвин Бэрри: Ну, скорее всего. Или нет… Я бы всё равно написал, потому что мне тоже нравится фоткать, только людей и города. Мы могли бы узнать о творчестве друг друга получше, почерпнуть какие-нибудь знания, набраться опыта. Что скажешь?       Эйден Лэмб: В любой другой день я бы согласился.       Келвин Бэрри: Тогда я напишу завтра, идёт?       Это прозвучало забавно.       Эйден Лэмб: Хитро. Не факт, что я не промолчу.       Келвин Бэрри: Я хоть и настойчивый, но не надоедливый.       Эйден Лэмб: Ага, как же!       Попрощавшись, я мысленно пообещал, что не отвечу и вскоре провалился в беспокойную дрёму.       Телефон не давал покоя днём. Я не сводил с него пристального взгляда, терзаясь сожалениями. Несмотря на то, что у меня не было желания браться за камеру, меня всё равно тянуло к фотографиям. Тянуло ловить момент, замедлять время, несущееся вскачь, обостряя восприятие.       Я нажал на иконку с камерой и, подойдя к окну, раздвинул шторы. На меня смотрели безликие домики. Низко висело грязно-серое небо, взбитое, словно перина. За стеклом была сплетена почти невидимая паутина, которая пустовала. Я простоял десять, может быть, пятнадцать минут и, не выдержав угнетающего бездействия, решился на один-единственный кадр.       Чувства обострялись. Я метался между страстью и болью, влечением и отвращением. Мне нравилось кружить в потоке, где не существовало второго разрушающего чувства.       Я любовался фотографией, пока она не стала надоедать и удалил, чтобы не мучиться.       У меня не поднялась рука выкинуть камеру. Я попросил маму, чтобы она сделала это за меня.       — Психи прошли? — спросила она, с нарочитой громкостью стуча по клавишам.       На ноутбуке был открыт вордовский файл. Мама строчила легенду о морском чудовище, которое контролировало медуз и заставляло жалить пловцов. Какие только существа не обитали в бездонной пучине…       — Не совсем.       — Так и не понял, почему я на тебя злюсь?       — Потому что я был грубым. Такого больше не повторится.       — А ещё?       — Мысли не читаю.       — Я тоже в порыве эмоций могу не сдержаться и ляпнуть гадость. Это естественно. Меня злит, что ты скрываешь правду, — объяснила она, отвлекаясь.       — Я не скрываю. Не умею. Знай, что твой сын неуправляемая истеричка!       Отпустив плохую шутку, чтобы оправдать гнев, я сумел ненадолго разрядить ситуацию.       Мама предостерегла:       — Лучше быть истериком, чем врушкой.       — Ты как всегда права.       — Не подлизывайся.       — В знак примирения не прочтёшь что-нибудь из напечатанного? — спросил я робко.       Она была огорчена и теперь не улыбалась. Я испортил ей настроение.       — Выбирай цифру. Не число.       — Девять.       — Дождевые привидения. Сгодится?       — Конечно.       Я устроился бочком на краю кровати, внимательно слушая маму.       Спустя час она взяла камеру и ушла.       Я списался с Ханой, чтобы она меня не навещала. Мы поговорили насчёт произведений на летние каникулы и договорились, что вместе проведём День сладостей*, который она ждала ещё с прошлого года. Когда меня выворачивало от пирожных, Хана доедала третью шоколадку и торопилась запить конфеты с помадкой сладким кофе. Сластёна, она и в Африке сластёна.       Келвин настрочил сообщение, когда я просматривал его фотографии. Романтические сюжеты перемежались с домашними сценками.       В память врезалась серия кадров, на которых муж с женой играли на приставке. На его подбородке пестрело пятно сырного соуса, и ему было безразлично, что он растрёпан и неловок. Позади неё валялась пустая пачка кукурузных чипсов. Она была не накрашена. Обоих захлёстывал азарт.       Следующая фотография стала для меня полной неожиданностью. С высоты птичьего полёта простирался зелёно-коричневый Дайамонд-Хед** в сухой весенний сезон. Так как проход закрывался в шесть часов, последние туристы уже спускались дружной гурьбой.       Меня охватила приятность оттого, что Келвин снимал Гонолулу. Раз пять, не меньше, я всходил на кратер вместе с папой. Таким образом, мы поддерживали здоровье и, чтобы совсем не расклеиться, давали нагрузку мышцам.       Келвин Бэрри: Я мечтаю поучиться у такого же любителя! У тебя были когда-нибудь учителя? Много лет назад я познакомился с одним парнем, который был хорош в натюрмортах! Ну знаешь, всякие постановки, вазы, овощи, фрукты и прочее. Так вот, я не понимал, что он в этом находил и называл искусством. А потом как понял! Оказывается, важно было не то, что я вижу, а что испытываю и чувствую! Разные вещи.       Явную радость и восхищение Келвина выдавали восклицательные знаки. Я удивлялся, что его нисколько не коробила моя холодность. Стойкий оловянный солдатик.       Эйден Лэмб: Мне учителей и в школе хватает. Я самоучка.       Келвин Бэрри: Вау!       Эйден Лэмб: Что?       Келвин Бэрри: Ты ответил.       Эйден Лэмб: Пф… Ну так, что за разные вещи? Что ты почувствовал?       Келвин Бэрри: Гармонию. Единение. Предметы — это не пустая оболочка, а вложенные эмоции их создателей. Выражаясь простым языком, они тоже живые.       Эйден Лэмб: Напоминает анимизм***.       Келвин Бэрри: Немного другое. Я же не говорю, что в стекле заключена душа. Это странно.       Эйден Лэмб: Зато прикольно. Пускай твой приятель фоткает предметы с богатым внутренним миром, а не ведётся на пустышки!       Келвин Бэрри: Ха-ха-ха, он бы воспользовался твоим советом. Мы не общались пару лет, так как он улетел в Канаду. Мол, перспективнее там, где нас нет. Я пока не выезжал за пределы своего города, но в будущем хочу исправиться.       Мы затронули тему идеализма, даже поспорили, возможно ли существование реинкарнации. Келвин с уверенностью терпеливого учителя доказывал, что есть и приводил случаи, когда некоторые личности помнили о прошлых жизнях. Я убеждал его в обратном, напоминая о человеческой изобретательности. Доказательств о переселении души ни один из помнящих не приводил. Значит, они либо крупно ошибались, либо обманывали.       Мне полегчало. Переключившись на размышления, я игнорировал печаль.       Келвин Бэрри: Почему тебе нравится снимать? В этом есть какой-то глубокий смысл?       Речь, зашедшая о собственных фотографиях, спустила меня с небес на землю. Я не представлял, что и сказать. Смысл был, а потом растаял. Я разделился на до и после.       Эйден Лэмб: В том, чтобы быть собой.