Алоха, мой друг

      Первый шаг — он трудный самый.       Через недели затворничества я намеревался реабилитироваться в глазах у мамы с папой.       Погода в пятницу не подвела.       Приоткрыв дверь, я просунул нос в щель, из которой сочилась небесная синева. В гостиную заструился тихий запах печёного ананаса. Он как бы подталкивал вперёд, звал навстречу улице, по которой разъезжали редкие автомобилисты и скейтеры. Казалось, как и Алису, меня ждал фантастический мир с неведомыми существами. Остров просил: «Давай, давай, выходи, не обижу».       Сейчас или никогда!       Я ухватился за ручку так крепко, насколько это было возможно, ногтями впившись в ладонь. Сердце бешено забилось. Висевшее слева зеркало в полный рост показало сгорбленную фигуру, подрагивающую от напряжения. Это был я или кто-то другой, загнанный в угол?       — Не сейчас! — прошептал я боязливо.       Передо мной возникли ясные образы: родители, Хью, Хана, Палмер, Эзра, Бир. Появился ещё один расплывчатый, полупрозрачный. Ей-богу, предрассветное марево! У Келвина на аватарке стояла картинка с полным хорьком, красующимся в траве, поэтому я не знал, как тот выглядел. Среди многочисленных фотографий не было ни одного селфи. Может быть, он писал с рабочего аккаунта.       Боль слегка отрезвила.       Я разжал руку и размял онемевшие пальцы. Распахнув дверь, я сомкнул веки и позволил сладкому воздуху меня окутать. Повеяло свежей рыбой, фруктовым желе и краской, от которой неприятно щекотало в носу. Расслабление, сосредоточение, погружение.       Ноги, не слушаясь, понесли меня по склону. Жмурясь с непривычки, я украдкой оглядывался по сторонам и не забывал следить за дорогой. В каждом лице я замечал тень потенциальной угрозы. Она исходила не только от мужчин, но и от женщин, стариков и даже детей, которым я был искренне безразличен. В смехе шутящего таилось лукавое коварство, а в скучающей мине равнодушного презрение. Они знали обо мне намного больше, чем я сам. Видели ли меня в ту ночь? Подшучивали? Осуждали? От случайных взглядов прохожих по спине бегали мурашки. Рот наполнялся горькой слюной.       Меня окликнул лопоухий паренёк. Он клянчил сигарету и, семеня, придерживал широкие джинсы без ремня. Смуглый, низкий, морщинистый, он был мужской версией Палмер, к которой от измотанных нервов рано подкралась старость.       — Я не курю.       — Ты воняешь! Чё, жалко?       — Отвали.       — Да я уверен, што они есть! Не, я понимаю, канешн. Жадничаешь, мелочь, не делишься. Это потому што денег нету? Ну давай, давай, выверни карманы. Некрасиво как-то получается, а? Я ж к тебе, так сказать, с добрыми намерениями, а ты в отказ идёшь.       — В отказ идти — это немного другое…       — Ты меня учить собрался? Выворачивай карманы!       — Не трогай.       Я напрягся. Он скривился в самоуверенной ухмылке и обнажил кривые зубы.       — А то чё? Покажешь яйца?       — Нет.       — Так я и думал, — протянул он гаденько. — Нету у тебя яиц. Или всё же есть? Вроде пацан, а краснеешь как девчонка. Может, ты девчонка?       Вцепившись жёлтыми ломкими ногтями в бедро, он попытался стянуть с меня шорты.       — Отвали!       Я отшатнулся. Грубо оттолкнул его, и он повалился на спину в немом удивлении. Проходившая мимо женщина спросила, всё ли у нас нормально.       — Ага, окей… Не переживайте…       Она поправила лямку рюкзака и продолжила спуск.       — Долбанутый, — у паренька прорезался низкий голос, отталкивающий своей дерзостью. — А если б я убился? Ты ваще соображаешь?!       — Не иди за мной!       — Да нужен ты мне как собаке пятая нога! У кого-нить другого сигаретку стрельну.       Я был на виду у всех, но дрожал и делал продолжительные остановки, пока не добежал до центра и, завалившись на лавочку, перевёл дух.       Вдоль пальм бродил подозрительный, зоркий бездомный с чемоданом, распираемым всяким добром. Гаркнув на паренька с включенной камерой, он кисло сморщился и лёг на землю лицом вверх. Неловко шаркающие мимо японцы приняли его за больного. Компания расступилась, пропуская вперёд высохшую женщину. Она опустилась на корточки и, взглянув на бездомного, вдруг улыбнулась понимающе и растолковала смысл увиденного:       — いいんだよ 彼は元気だ. それが彼の生き方です.*       Они пошли дальше, и с их лиц долго не сходило выражение неподдельного уважения.       Келвин застал меня врасплох.       Келвин Бэрри: Где ты живёшь?       Я хотел намекнуть, что довольно далеко, но тогда бы поступил не по совести. Келвин не вызывал неприязнь, так как был открытым до безобразия.       Эйден Лэмб: Там же, где и ты. В Гонолулу.       Келвин Бэрри: Почему ты молчал?!       Эйден Лэмб: Не знаю.       Келвин Бэрри: Это же здорово! Всё, ты у меня на крючке. Мы просто обязаны увидеться! Я принесу фотик. Свободен?       Эйден Лэмб: К твоей радости, да.       Он предложил встретиться на Вайкики** через сорок минут. Я согласился, но нехотя.       На пляже было много народа. Тут и там на полотняных шезлонгах, одноцветных одеялах, покрывалах с арбузами, морскими звёздами, прогулочными парусниками и прочими летними рисунками, отдыхали люди. Загорелые и сгоревшие, золотистые, коричневые, медные, белые и красные, в закрытых или открытых купальниках, одетые в шорты и плавки, на которые оседали водяные брызги, все они ощущали расслабленность, рождающуюся на берегу. Мужик в облегающей футболке бродил туда-сюда с металлоискателем. Извалянные в песке дети сложенной командой строили особняк; балкон с перилами мешала лепить овчарка. Белая, словно лебедь, она резво носилась вокруг ребят с высунутым языком и тыкалась носом в узкие плечи. Перед ними, нежась под зонтом, дремала девушка, усыпанная веснушками. Бульварный роман прикрывал её тучный живот. Рядом с хорошенькой беременной мулаткой суетились двое мужчин. Первый, что помладше, наносил на грудь крем и возбуждённо щебетал что-то о красоте и наслаждении. Второму досталась роль не менее значимая. Он вовсю тараторил о напитках и предлагал сгонять за кокосовой водой.       Купальщикам в океане было тесно. Одни пробовали заплыть подальше, но сталкивались с парусниками и сёрферами, которые учились стоять на доске. Казалось, они были единственными, кого всё устраивало, и у них не возникало мыслей о том, чтобы бросить тренировку и сойти на берег.       Подойдя к пенистой кромке, я разглядел пухлую девочку, купающуюся с кругом. Балуясь, она обливала чью-то спину.       — Ух ты! Получается!       — Да. Ты молодец, — ответила мама.       — И совсем не страшно, — воскликнула она, забавно плюхаясь и обнимая за шею надувного фламинго.       — А я что говорила? Преодолевать страх проще, чем кажется на первый взгляд. Останемся тут до вечера? Только не заплывай глубоко.       — Да!       Келвин громко позвал меня, протискиваясь между сёрферами. Я не сразу догадался, что это он.       — Ну и жарища! И почему я решил оставить кондиционер? — задал он риторический вопрос.       — Может, не стоило?       — Ещё как стоило, — проговорил Келвин, улыбаясь краешком губ. — Ты очень маленький. Сколько тебе лет?       — Пятнадцать, — сказал я негромко. — А что?       — Предполагал, что ты не взрослый. Манера речи и ответы по типу хочу-не-хочу-знаю-не-знаю выдают тебя с головой. Приятно, что ты пришёл, а не прикинулся занятым по горло.       От его взгляда не укрылось моё замешательство.       — Если ты о возрасте, то мне двадцать два.       — Небольшая разница.       — Общению все возрасты покорны, — согласился он, смахнув пот со лба. — У нас есть темы для разговора. Это главное.       Я слегка смутился. Келвин был выше, на вид крепче и сильнее. Превозмогая невольную робость, я пробормотал:       — Давай-ка уйдём в место потише?       — Тебе здесь не комфортно?       — Да.       — В следующий раз уточняй сразу, потому что мне плевать, где мы встретимся. Хоть на Марсе.       — Фотоаппарат бы пришлось встраивать в скафандр. Не очень удобно, — добавил я серьёзным тоном. — Но это что-то, чем ничего.       Мы направились вдоль берега, греясь под небом без единого облака.       — Ну, и где твоя камера? — спросил Келвин как бы невзначай. — Забыл?       Я рассказал выдуманную историю, опустив некоторые подробности.       — Выкарабкаюсь.       — Блин, теперь ясно, почему ты больше ничего не выкладываешь. Что насчёт телефона? — предложил Келвин.       — Он старенький, не подходит для качественных фоток.       — Вовсе не обязательно делать качественные. Не парься, попробуй!       — Я уже пробовал.       — Где?       — В комнате.       — Улица не четыре стены. Здесь и освещение естественное, и другие не менее важные факторы. Дам дельный совет. Когда у меня наступает творческий кризис, и я слоняюсь без пользы, то посещаю сад Капиолани***. Он моё личное место силы. От цветов и запахов голова лучше соображает. Тогда я говорю лени и апатии: «Я здесь папочка!» — и с гордостью фотографирую.       — А они что? — спросил я, скептически ухмыльнувшись.       — Ой, да что они могут? Как по струнке ходят, слушаются. Выбора-то нет.       — Повезло, что хозяин их держит в строгости. Долго ли добираться до сада?       — Ты там не был?       — Нет.       — Моя бабушка справляется за два часа, но это, конечно, от дома, — подчеркнул он с природной смешливостью. — Мы чем хуже? За минут двадцать пять, если медленно.       — Учти, я не очень выносливый, когда печёт.       — То есть всегда? Притворюсь, что не знаю тебя.       — А я тебя.       Келвин возглавил мини-поход в сад. С важностью первооткрывателя он указывал путь, но шёл не впереди, а рядом, и если я отставал, то подбадривал. В какой-то момент он подстроился под мой шаг, чему я был несказанно благодарен. Он стал первым, кто поддался мне без жалоб. Я ускорился, чтобы показать, на что способен и смутился как ребёнок.       — Ого, да ты растёшь!       — Наоборот. Ты уменьшаешься.       — Ещё посмотрим кто кого. Я проверю тебя на ступеньках.       — Когда?       — Когда поднимемся на какую-нибудь смотровую площадку, до которой нельзя добраться пешком.       — У тебя есть машина?       — Не моя, а отца. Иногда он даёт на ней поездить.       — Лучше не надо, — сказал я неожиданно грубо, очертив границы.       — Вестибулярка пошаливает?       — Нет.       — А что?       — Мы не настолько близки.       Перед входом в сад была прицеплена буро-коричневая табличка, окружённая фиолетовыми цветами.       Нам попалась молодая семейная пара и ещё несколько одиноких туристов, восхищённых красочным зрелищем. Келвин приложил палец к губам и, углубившись в тишину, остановился посреди дорожки. Он снял куст ярко-оранжевых роз, ограждённых камнями. Щелчок прозвучал столь оглушительно, что удивил меня. Я примостился на корточки у самого ограждения и, протянув ладонь к гладким лепесткам, приблизил лицо и нюхнул розу. Келвин вновь что-то сфотографировал. На этот раз я не растерялся и продолжил упиваться цветочной сладостью.       Чёрно-синяя бабочка, осторожничая, уцепилась за мой локоть с выделяющимся шрамом от укуса собаки. Чтобы продержать бабочку подольше, я остался в неудобной позе и перестал моргать. Как назло зачесалось правое ухо. Я чувствовал, что оно горело.       — Я присяду? — спросил Келвин.       — Хочешь её сфоткать? Разве ты не по пейзажам и людям? А тут такая мелочь… Большому рыбаку большая рыба!       — Правило не будет полным без исключения.       — Садись, раз надо.       Пока он настраивал фотоаппарат, у меня тряслись колени. Выражение лица Келвина напоминало моё когда-то, сосредоточенное, не лишённое волнения. Неудержимый порыв испробовать режим макросъёмки я не мог ничем объяснить.       Келвин прикусил нижнюю губу и деликатно, почти нежно коснулся кнопки. Он сделал всего лишь снимок. Пожалуй, достаточно. Я задержался на глазах, чтобы поймать миг неминуемого блаженства. Но почему-то его не оказалось. Глаза Келвина излучали спокойствие и были непривычно холодными. Он не показывал, что удовлетворён. Может, почуял что-то странное? Может, тот курильщик был единственным, кто донёс до меня правду в грубой форме, так как не отличался воспитанностью и уж тем более тактичностью?       — Кто-то мечтает с тобой встретиться.       — А, примета. — Я закрыл ухо ладонью.       — Почему спрятал? Вдруг о тебе думает друг, или родители говорят что-нибудь приятное.       — Сомневаюсь. Ты закончил?       — Да.       Я тряхнул рукой. Келвин показал бабочку, сидевшую на грубой безволосой коже.       — Ещё бы она выбрала место посимпатичнее!       — И так сойдёт, — произнёс он снисходительно.       — От меня действительно плохо пахнет?       — Хоть я и не парфюмер, но пахнешь ты вполне обычно. А вообще к чему этот вопрос? — Келвин нажал на кнопку, и бабочка на экране потухла.       — Один парень посчитал, что я курю, потому что воняю.       — А ты куришь? — спросил он серьёзно.       — Конечно же, нет, — ответил я предельно честно, как в зале заседания суда.       Папа объяснял, что курить вредно. Курение не сделает меня взрослым или крутым. Один раз я попробовал с одноклассниками на большой перемене, и мне не понравилось.       — Обоняние потерял, вот и докапывается до остальных.       Он отошёл к густым кустам, что снимал раньше и заметно повеселел, словно выпутался из тёмной ауры.       Боковым зрением я уловил движение. Откуда-то прискакал кудрявый мальчик в бирюзовой кепочке с зонтом. Он выдал неразборчивую фразу, и Келвин, только-только излучающий высокие вибрации, тихо восторгающийся и думающий о своём, тут же отстранился от камеры, как будто у него была другая причина посетить сад.       — Хорошо здесь, правда? — спросил он.       — Угу.       — Я отведу тебя к родителям.       Мальчик не отрывал вопросительного взгляда от Келвина. Они играли в гляделки, пока у мальчика не закончилось терпение, и он захихикал. Его щёки запылали от смеха и радости.       — А я не потерялся! Не потерялся!       — Ну ты же как-то здесь очутился. Мамы или папы я не вижу. — Келвин свистнул и проговорил: — Отойду на чуть-чуть.       — Ага, — сказал я и кивнул.       — Не подождёшь меня?       — Нет. Посмотрю, что там дальше.       Налюбовавшись розами, я двинулся к беседке из лозы и пальмам, чьи плоды были похожи на крупные зелёные виноградины. Меня увлекла идея побыть наедине с собой. Так я прогуливался безо всякой спешки, не открывая сообщения. Для такого зависимого человека, как я, это было большим достижением.       Келвин не нагнал, а остался позади, как и остальные посетители. Наконец-то, свобода.       По мере приближения к центру сада, во мне нарастало умиротворение. Я чувствовал, как ветер, и пальмы, и цветы, и воздух, и солнце даровали безопасность, укрепляли, наполняя невыразимой истомой. Сверху, как щупальца осьминога, нависали ветви корявого дерева. У перекрёстка, где пищал потерявшийся цыплёнок, возвышался могучий баньян, побеги которого спускались до земли, точно грязные волосы. Словно во сне я ступал к сердцу, обласканному природой. Один, без посторонних, откликающийся на безмолвный зов, я готов был обнять каждый куст и прижаться к каждому дереву.       Музыка сада разносилась по тропинкам.       Как зачарованный я отогнул папоротник и вышел к статуе, в волосы которой вплетались листья с ветками. Она не была вымыслом. Лана прикрывала ладонью половину лица от света, а вторую руку вытягивала зрителю. Возьми за руку, и всё пройдёт! Одета она была лишь в бусы из океанских раковин. Длинные бусы, сплетённые с любовью.       Возле Ланиных ног рос цветок. Тот самый, золотой, волшебный. Мама и тот, кто передал легенду, не врали.       Я рассеянно уставился в одну точку, прямо в сердцевину цветка. Вот он чудесный, никому не сдавшийся, светил, будто для меня одного. Как там было сказано? Сорвать один лепесток. А если не подействует?.. Что, если померещилось, и цветок был не магическим, а обыкновенным? Я верил в чудеса, но нисколько не доверял глазам.       Упав на колени, я прижался лбом к подстриженной траве. Возле статуи даже земля звучала по-иному, не как в городе. Ни резиновых колёс, ни шлёпанцев, стучащих по тротуару, ни грохота тележек.       Келвин появился как раз, когда меня раздирали сомнения. Я был не в лучшем состоянии.       — В чём дело? — спросил он озадаченно.       — Я задумался.       Келвин не спросил о чём, а вместо этого присел молча рядом. Я невозмутимо продолжил:       — Сорвать цветок или оставить?       — А, тот, что возле статуи? Для чего?       — Он прелестный.       — Не то слово, прелестный, — подтвердил он. — Но ты же понимаешь, что он завянет в бутылке, или куда ты его там поставишь? Он не протянет и пары дней.       — На моём месте ты бы как поступил?       — Я бы оставил, как есть. Возможно, у тебя есть свои причины, чтобы его забрать?       — Да. Он мне нужен, — заявил я твёрдо и поднял голову. — Ты не знаешь, в честь кого она стоит?       — В честь легендарной личности, как минимум, — сказал уверенно Келвин. — Тем более в саду королевы. Либо правила, либо поддерживала порядок, что в сущности одно и то же. Я не силён в истории. Бабушка рассказывала, что по острову раскидано до фига таких статуй. Где-то девушка, где-то статный мужчина, а где-то богиня вулканов и богиня моря.       Знал ли кто-то помимо нескольких человек легенду о солнечном даре?       — Любишь гулять?       — Со школы. Помимо учёбы выгуливаю питомцев и понемногу коплю на жильё.       — Сколько накопил?       — Много. С шестнадцати этим занимаюсь, считай. С животными весело, они любят меня, а я их. У нас полное взаимопонимание.       — Хорёк на аве — это питомец клиента?       — Мой. Скажи, мы похожи, — рассмеялся Келвин и по-детски надул щёки.       — Познакомишь?       — Без проблем.       — Всё же я сорву цветок.       — Окей, — сказал Келвин, застыв в позе йога, и добавил тихонько: — Гринписа на тебя нет…       — Не расслышал, — воскликнул я наигранно.       — Говорю, вдохновился?       Я медленно брёл к золотому цветку, упиваясь головокружительным восторгом. Оставалось немного до цели, до потускнения кошмарного воспоминания! Я чувствовал, что Лана звала к себе. Она пела песню и протягивала руку с нежностью заботливой матери. Мама… «Я больше не сделаю ни кадра, но это к лучшему, обещаю», — уверял внутренний голос, разрываясь между тем, что правильно и тем, что хорошо. Чего стоит талант, который не облегчает, а усиливает боль? Кому нужны способности, служащие напоминанием о растерянности и беспомощности? Я знал верный ответ и стремился к утешению в забытье.       — Не мой метод, — ответил я механически, сделав последний шаг. — Не подходит.       — Извини, — произнёс Келвин с сожалением. — Я был уверен, что сад поможет.       — Всё хорошо. Мне понравилось.       — Что именно?       Опустившись к цветку, я силой вырвал его и маленько остыл. Я доверился Лане и не ждал, что она подведёт. Она желала только добра.       Дар не переставал светиться, явно расположенный моим рвением.       — Как ты проводил ребёнка и как пытался меня взбодрить.       — Значит, сходим ещё раз?       — Я не против.       — В следующие выходные?       — Или завтра.       — Было бы неплохо.       — Да, неплохо.       Перед тем как отойти от Ланы, я поцеловал с уважением большой палец.       — Он грязный и кишит микробами, — заметил Келвин. — Подхватишь заразу.       — Ну и что? Ты же целуешь хорька. Наверняка целуешь! Все так делают с любимыми и теми, кто заслуживает больше, чем обычную благодарность.       — Ты не понимаешь, это другое. Багира чистая! Я её в раковине купаю.       Я повернулся с долгой, по-настоящему безмятежной улыбкой на губах.       — Одинаковое.       Келвин демонстративно пожал плечами.