Алоха, мой друг

      Келвин предупредил, что съёмка будет проходить в саду. По такому случаю я надел рубашку с большим воротником и длинными свободными рукавами, лёгкие штаны и вьетнамки.       Тропинка петляла между гибискусом, розовым, как щёки смущённой девушки, цветущим имбирём и азалией. Мы остановились у пышных акаций. Я небрежно тряхнул волосами, прогоняя подступающую тошноту. Перед выходом я слишком плотно поел.       — Подойди вон к тому дереву… Нет, не к этому, возьми чуть левее, — руководил Келвин.       Берясь за дело всерьёз, он не упускал мелочей и следил за тем, чтобы человек не выделялся, а сливался с природой. У него был цепкий, немигающий, буквально одержимый взгляд.       — Что дальше?       — Встань, чтобы были видны только руки. Обними дерево, но не крепко. Подушечки пальцев не должны соприкасаться друг с другом, — попросил он.       — А как же я?       — Скоро, скоро, — сказал Келвин ласково. — Тебя я ещё успею распробовать.       — Звучит как угроза. Мне стоит опасаться?       — Конечно же, нет. Просто ты не представляешь, как долго я этого ждал. Что бы сам Эйден мирился с моими капризами и добровольно позировал перед камерой! Я из прошлого бы не поверил, что мне настоящему так крупно повезло. Я преследовал цель заснять кого-то особенного.       — Что будет после?       — Поставлю новую цель. У меня их предостаточно, — отмахнулся Келвин.       — Вхожу ли я в твои планы?       — В один точно.       — Ну, тогда я спокоен.       — Вставай.       Я обошёл акацию и вплотную прижался к широкому стволу. Дерево закрывало от света, как широкополый зонт. Серо-бурые ветви свисали так низко, что казалось, будто они тянулись ко мне, чтобы пригладить чёлку.       В меру расторопная гусеница щекотала плечо, усиливая странное, тягостное ощущение.       — Секунду.       — Окей.       Я снял гусеницу, чтобы не засмеяться, и вернулся к роли задумчивой модели. Готовился к стеснению и неловким шагам. Келвин щёлкал беспрерывно, но потом вдруг замер. Он объяснил, что интереснее будет смотреться с нижнего ракурса, а потому сел на корточки перед акацией и придирчиво изучил мою позу.       — Не зажимайся. От страха лучше избавиться рано, чем поздно.       — Я незаметный.       — Сейчас да. А что дальше? Привыкнешь к этому состоянию, и я уже ничего не смогу сделать. Где реальность? Натуральные эмоции? — спросил Келвин, осторожно подбирая слова. — Приведу пример с жуком. Он не нервничал, но злился, потому что был естественным. Ты нарушил его гармонию, своротил дом. Что чувствуют люди, стоя за деревьями, когда вокруг них красота и тишина? Правильно, спокойствие. Они открыты миру, свободны.       — Сравнил, блин…       — Чем ты похож на жука?       — Мы оба находимся в моменте?       — Да. Он — это ты, но в другой ситуации. Твоя не подразумевает стресс.       — Догоняю, — ответил я. — Но что, если я не наслаждаюсь, а прячусь?       — От кого? Садовника-убийцы? Атмосфера здесь довольно-таки дружелюбная. Тепло, светло. Окружение не создаёт впечатление, что ты в опасности.       — А если добавить фильтров?       — Мы пока не обсуждаем эффекты и прочее. Они полезны, но не всегда. Как ты знаешь, я стремлюсь к живости. Пожалуйста, будь собой. Просто будь, — сказал Келвин.       Достичь взаимопонимания с мозгом оказалось непосильной задачей. Расслабиться не получалось. Я подумал о том, чтобы развернуться и уйти. Вот так запросто, переложив ответственность на Келвина. Он бы огорчился или обиделся. Или и то и другое. Чутьё подсказывало, что стоило задержаться и снять напряжение каким-нибудь доступным способом. Вообразить теоретически возможную сцену.       — Готов? — спросил Келвин.       Я представил наш первый поцелуй. Мою неопытность и его непривычную горячность.       — Витаешь в облаках. Неплохо, — сказал он. — Или…       — Что?       — Перевозбудился?       — Неправда! — взбунтовался я.       — Протестовать бесполезно. Ты покраснел.       Перевозбудился — это ещё мягко сказано. В моей фантазии я прильнул к Келвину и, чтобы продлить блаженство, попросил, чтобы он приник губами к шее, а затем к ключицам. Вырисовывалась впечатляющая картина, которая вызывала всё что угодно, кроме отторжения.       Мы были совершенно одни среди деревьев и цветов. Я решил не заточать мягкость под неприступный замок. Келвин не мог не понять, о чём я размышлял.       — Хорошо, не отпираюсь. Просто такое настроение.       — Уж слишком часто оно меняется, — проговорил он, глядя снизу вверх с подозрением.       — Брось. Я ребёнок.       — То есть, если ты не взрослый, то тебе всё дозволено? Я так это должен понимать?       — Не всё. Есть грань. Думаю, я пока не переступил за неё.       — Фантазировать не вредно, вредно не фантазировать?       — Мечтать, — исправил я аккуратно. — Мечтать. Давай, снимай. Мне стало легче.       Основная часть съёмки прошла гладко, без заминок. Мы почти не разговаривали. Трудились молча, упорно, чтобы справиться к сумеркам.       Фотографию, завершающую серию работ, Келвин предложил сделать у какой-то статуи. Мы зашли вглубь сада и очутились на ухоженном газоне, окружённом высоким папоротником. Я почувствовал невольное влечение к каменной девушке напротив и спросил робко:       — Кто она?       — Не знаю. Мы этот этап уже проходили. Я не попугай, чтобы отвечать по сто раз!       — Да, да, в июне.       — Приблизься к статуе. Отзеркаль её позу, — скомандовал Келвин.       — По идее, она что-то несёт. Чистоту помыслов, невинность юности, пытливость ума, — перечислил я, словно был философом.       — Один глаз у неё всегда закрыт, он смотрит за тем, что происходит в темноте, где творится хаос. Второй направлен к свету для того, чтобы любоваться добротой и силой. Правая ладонь вытянута к молящемуся. Левая предназначена для умоляющего.       — Только что выдумал?       — Бабушка, — сказал честно Келвин. — Амулет при тебе?       — Да. Таскаю повсюду, как и обещал, — произнёс я с доверием и, закрыв глаз, протянул руку. — Если победишь, где будем праздновать?       — О, я уверен, что даже в шорт-лист не пройду! — пробормотал он.       — Почему?       — Я не профессионал.       — Но и не новичок. Если жюри не оценит фотки, я лично пришлю письмо с просьбой отдать тебе призовое место.       — Хм, вряд ли такой способ прокатит, — усмехнулся Келвин.       — Попытка не пытка.       — Ты очень милый, — он понизил голос и быстро щёлкнул затвором. — Достойная фотография, — добавил Келвин, стирая непрошеную слезу.       — Ещё?       — Ага. Не моргай, застынь.       Я безоговорочно повиновался, слушая курлычущего голубя.       Келвин запечатлел последний снимок и положил фотоаппарат на землю, странно дёргая уголком губ.       — Ты чего? Всё же отлично!       — Да, конечно, — прошелестел он тихо и подошёл ко мне. — Спасибо.       — За что? Подумаешь, попозировал. Любой, ну, наверное, любой человек…       — Перестань, — оборвал Келвин.       В фантазиях не было скованности, застенчивости. Несмотря на безграничную нежность, я проявлял кротость и сдержанность, чтобы окончательно не поддаться соблазну. Келвин, Кел, без разницы. Как бы я его не назвал, он был единственным, с кем молчание лилось как песня; с кем всякое произнесённое слово западало в память и рассказывало о стремлении познавать, а не тянуло вниз. Похоже, мне благоволила судьба, не иначе. Взбудораженный до такой степени, что не хватало воздуха, я умоляюще пролепетал:       — Не смотри.       — Стесняешься?       — Не совсем.       — Просто не комфортно? — вкрадчивый тон Келвина сменился сожалеющим.       — Просто боюсь. Боюсь, что не понравится, что я сделаю что-то неправильно.       Меня беспокоило, что когда-нибудь, как и говорил папа, Келвин останется далёким прошлым. Мы больше не встретимся, не поднимемся на Дайамонд-Хед, не сфотографируемся у водопадов, не увидим мир. Я останусь в удручающей суровостью жизни, которая перестанет радовать мелочами, пускай и приятными. С кем делиться неожиданными открытиями, кому плакаться в жилетку? Маме, папе, Хью, Хане, прочим? Они были не им. Не Келвином. Забавным, чувствительным, волшебным парнем, способным утихомиривать огонь.       — Ты всё сделаешь верно, если будешь откровенным. Начну, чтобы было проще. Я всегда относился к тебе серьёзно и хотел быть рядом. Единственное, что меня сейчас волнует, так это твоя неуверенность. Что сможет тебя успокоить?       — Ничего.       — То есть, я бессилен? Абсолютно?       — Вообще, идея есть…       — Что мне делать?       — Ты знаешь.       Он положил тёплые ладони на плечи и, наклонившись, приник с поцелуем. Осторожно, мягко, будто читая мои мысли. Я закрыл глаза, теряя остатки самообладания и чувствуя сладкое, щекочущее шевеление в груди. Он прикасался ресницами и, не отрываясь, давал привыкнуть к влажности губ. Проведя руками под лопатками, я обнял его спину и, сцепив пальцы, медленно приоткрыл рот. Поцелуй был неторопливым и тихим. Всячески мешающий нос совсем не заботил Келвина. На моё тыканье он отвечал жадной, становящейся почти невыносимой лаской. Мы отстранились, чтобы набрать кислород в лёгкие.       — Мне продолжить?       — Да, ещё.       Вместо того чтобы прижаться к губам, Келвин переключился на лицо, целуя брови, нос и щёки. Он твёрдо верил в наше единение и пытался всеми способами его продлить. Что-что, а доставлять удовольствие Келвин умел. Мне хотелось отличиться и сделать ему приятно.       — Я тоже так умею.       — Покажи. — Чмокнул он в висок напоследок.       Умел, но по-другому. Торопился, будто опаздывал на свидание, чем вызывал у него очаровательную улыбку.       — Помедленнее, — шептал на выдохе Келвин, придерживая меня за талию.       — Нравится? — спросил я, встав на цыпочки, и остановился на ухе, чтобы поцеловать чувствительную мочку.       — Спустись ниже.       Шутливо кусая за шею и пересиливая желание передохнуть, я попятился, чтобы легонько, не наваливаясь, облокотиться о статую. Глаза словно обволакивало вязким густым туманом.       — Я тебя удержу, — проговорил Келвин. — Аккуратно, не упади, сзади камень.       — Где? — еле-еле произнёс я, нежась в объятиях. — А, маленький… Он только что был. Кто его, чёрт возьми, туда положил?       — Точно не сотрудники парка.       — А вдруг? Ладно, пофиг.       Прижав меня к ноге статуи, Келвин прервал поцелуи и, расстегнув воротник, прильнул к моей шее.       — Всё-таки ты безумно милый.       — Не повторяй как попугай.       — Так и быть, не буду.       Я слегка вздрогнул.       — Мне не по себе.       — Что? Почему?       — Наверное, из-за камня. Он как будто впивается под лопатки. Неприятно.       — Поменяемся?       — Не стоит.       Келвин поцеловал запястье сквозь лёгкую ткань и, небрежно закатав рукав, уткнулся во внутреннюю сторону локтя с коричневой родинкой. Подняв глаза, он слабо улыбнулся и чуть слышно прошептал губами:       — Я люблю тебя.       По спине пробежал колючий холодок. Нет, вовсе не из-за признания. Оно в хорошем смысле поразило меня.       Но радость исчезла, а в голове стал твориться сумбур. Странная, удерживающая от неминуемого падения девушка проникала в мой разум, как червь-паразит. Или это была не она, но…       — Эйден, как ты? — позвал Келвин. — Думаешь, ещё рано такое говорить?       — Нет.       — Тогда что за реакция? — произнёс он огорчённо. — Зря, наверное, я поспешил, но знаешь что? Мне всё равно. Я счастлив только потому, что сказал это вслух.       — Я тоже счастлив.       — Неправда. Тебе плохо?       — Происходит что-то ужасное… Не в общем, а со мной. Именно со мной.       Полная нога статуи отличалась потёртостью. Я провёл по голени, с которой откололось много тёмно-серых кусочков камня, и врезался пальцами в образовавшиеся округлые выемки. В них было достаточно места, чтобы сплести паутину или отложить яйца. Кончики пальцев повиновались мощному импульсу, исходящему от девушки, и задёргались в болезненном спазме. Я быстро покрылся липкой испариной.       — Отвести тебя домой?       — Не переживай, само пройдёт.       — Я настаиваю.       Ширма, преграждавшая путь, спала, и наружу выскочила хрюкающая, выплёскивающая раздражение, точно яд, свинья. Непригодная в пищу, без достоинств, она размазывала копытами грязь, оставляя вонючий след всюду, куда бы ни пошла.       Как ни терпел я, но воспоминания, воскресающие подобно зловещим мертвецам, набирали силу. Сильное впечатление под коркой сознания усиливало нервозность. В памяти вырисовывалась лишь одна картина: камешки перед кустом, асфальт в мокрых пятнышках. Я словно наяву ощущал, как по подбородку скатывалась слюна, ресницы слипались, а нос закладывало. И было тяжело, почти невыносимо. Меня прижимали к дороге, пытаясь раздавить в лепёшку.       — Нет! Отвали! — воскликнул я и невольно толкнул Келвина.       — Ты чего?       — Прости. Не знаю, зачем я это сделал…       — Всё хорошо, я рядом.       — Её зовут Лана.       — Кого?       — Статую.       — Откуда тебе это известно?       — Мама однажды рассказала легенду о девушке, из слёз которой вырос золотой цветок, — простонал я сдавленно, хватаясь за Келвина. — Ладно, проведи…       — Может, в больницу? — спросил он обеспокоенно.       — Ни за что!       — Тогда попрошу маму тебя покараулить.       — Конечно, — согласился я нехотя, а про себя подумал: «Как же хорошо, что они ничего не знают».       В автобусе со мной случилась истерика. Я отвернулся в надежде на то, что Келвин не увидит, как я рыдаю, стискивая зубы, но он не отставал и расспрашивал, что болит и не лучше ли вызвать медиков. Подозрения в том, что мне требуется неотложная помощь, крепли с каждой остановкой. Замкнувшись, я перестал откликаться даже на прикосновения.       — Мне остаться? — сочувственно проговорил Келвин, больше не влезая в личное пространство. — Пиши, если что, или звони. Я буду на связи, — сказал он кратко, чтобы не спровоцировать новый всплеск эмоций.       Не мог же я признаться, что стыдился и боялся. Где-то до сих пор шастал ублюдок, сломавший мой фотоаппарат.