Алоха, мой друг

      Мама планировала зайти к Эзре, чтобы поговорить о здоровье тётки (они вместе практиковали йогу), попавшей в больницу после инфаркта, но по итогу осталась со мной. Уговоры укрепили мнение, что я слетел с катушек. И не удивительно! Влетев в комнату, я принялся реветь громче и ронять всё, что плохо лежало или стояло. На ковёр падали книги, карандаши, ручки, фигурки супергероев. Копилка, в которую я ежедневно бросал по баку*, ударилась об пол и разбилась на части. По спальне рассыпались тусклые монеты.       — Перестань! — вскричала прибежавшая мама и выплеснула на меня стакан воды. — Прекрати крушить и ломать! Нам потом ещё убираться!       Я словно освободился от наваждения. Гнев напрочь улетучился, оставив после себя жгучую горечь. Не зная куда деться, я просто плюхнулся на кровать с печалью, застывшей в глазах. Мама обтёрла мне лицо и волосы мягким полотенцем и села напротив.       — Что на тебя нашло?       — Ничего.       — Ага, верю! Он тебя обидел?       — Кто?       — Келвин.       — Нет. Знаешь, он сказал, что любит меня, — произнёс я неравнодушным тоном.       — Разве это не прекрасно? — проговорила она так, будто совсем не удивилась. — Ты же влюблён в него?       — Как догадалась?       — По взгляду и по тому, как ты смущался на пляже. Я обратила внимание на стенку.       Мама указала на фотографии. На них были только мы. Ни друзей, ни соседей. Мы в парке среди жирных куриц, клюющих зёрна; на другом снимке рядом с раритетом, «Шевроле» шестьдесят девятого года; следующая фотография была сделана пятого августа ровно в тринадцать сорок три, когда частичное затмение достигло своего пика; затем шли кадры, на которых Келвин пробовал собрать пирамиду из камешков. Ну, и вишенка на торте — снимок с дельтапланом.       — Да, логично, что я влюбился.       — Тогда в чём проблема? — спросила мама. — Он заставил что-то делать против твоей воли?       — Мы поцеловались, — сказал я негромко.       — Очень странно.       — Что?       — Нормальные дети не делятся такими подробностями с родителями.       — Снова за старое? Я говорю потому, что не стесняюсь. Поцелуй был настоящим, нам обоим хотелось это прочувствовать.       — Значит, он…       — Келвин тут вообще ни при чём!       — Хорошо, хорошо, но мне же нужно знать, что с тобой происходит. Что я упускаю?       — Ничего, — повторил я упрямо и опустил голову, чтобы не видеть честного и светлого лица мамы.       Зачем я оборвал лепестки? Цветок был таблеткой снотворного, которое помогло только на пару месяцев. Что дальше? Как справляться? Так или иначе, меня пугало, что скажут люди и что скажет Келвин. Я соображал, что в какой-то мере был виноват в произошедшем. Не стоило бродить поздним вечером по малознакомому району. Даже дети знают, что невысокий уровень преступности — это не гарант безопасности.       — Я проверю вещи?       — Делай что хочешь.       Она заглянула в шкафы, тумбочки, но ничего подозрительного не нашла. Конечно, всё подозрительное глубоко отпечаталось на теле.       — Так нельзя.       — А как можно?       — Не язви. Я серьёзно, — огорчилась мама и бережно сжала мою руку. — Записать тебя к врачу? К неврологу.       — Не надо.       — Ты же понимаешь, что проблема не уйдёт, если её не решить? — она тяжело вздохнула.       — Угу, не тупой.       — А ребята? Ты им рассказал?       Тут амулет в кармане стал горячим, как отварное яйцо. Я выкинул мешочек, чтобы не обжечь ляжку, и промычал что-то невразумительное.       — Нет!       — Что это? Какой-то талисман? — она быстро, но осторожно выпустила ладонь.       — Бабушка Келвина дала, — обронил я безразлично.       Мама подняла мешочек.       — Не трогай!       — Почему? — Она вытащила амулет и, слегка озадаченная моей резкостью, добавила: — Я аккуратно… Симпатичная штука. Случаем, не с историей?       — Без понятия. Как ты её держишь? Она горячая!       — Вообще-то прохладная.       Не подавая виду, что вконец расстроилась, мама спрятала кактус и положила на одеяло.       — Носи, если не приносит вред.       Я притронулся к мешочку с мыслью, что меня обманывают, но амулет действительно оказался холодным, даже не тёплым. Я был в полном недоумении и предположил, что на талисман повлияли мамины слова.       — Келвин же не будет врать. Или его бабушка.       Мимо.       — Значит, так оно и есть.       — Я отдалился от Хью с Ханой.       — Вам плохо вместе? — У неё поникли плечи.       — Совсем нет. Им обидно, что я молчу.       — Не лучше ли поговорить по душам? Я читала, что диалог — это отличный способ улаживания конфликта.       Амулет словно облили бензином и чиркнули спичкой, настолько больно он обжигал ладонь с тыльной стороны.       Видимо, именно сейчас было подходящее время для прогулки с друзьями. Не сказать, что мы были в ссоре. Скорее, избегали встреч, чтобы не обострить ситуацию.       Я попросил маму ещё раз коснуться талисмана. Как и ожидалось, она вновь сказала, что он напоминает ледышку.       Когда мы убирались, мама строго проговорила:       — Если останешься один, обещаешь, что не натворишь глупостей?       — Ты о чём? — включил я дурачка.       — Пообещай. Сегодня было много работы, так что лягу спать пораньше.       От моей смерти свинья бы не закончила гадить, а продолжила калечить психику других девушек и парней.       — Обещаю.       — Уверен? — произнесла она твёрдо.       — Да, — ответил я не менее уверенно.       — Жалко копилку. Что купишь? Новый телефон? Какие-нибудь сладости? — спросила мама, убирая монеты в банку.       — Ерунда, мне хватает вкусностей, да и телефон нормальный. Я коплю на камеру.       — Неужели? — изумилась она, обронив пару баксов. — Ты вроде как не собирался.       — Келвину удалось меня переубедить. Оплачу хотя бы половину стоимости.       — Ладно, — таинственно просияла мама.       — Что с тобой?       — Рада, что не забросил фотки, — проговорила она с уважением.       Я смутился, расставляя канцелярские принадлежности. Последний штрих, и в комнате воцарился творческий беспорядок, а не реальный бардак.       — Ты была против.       — Но не теперь. Я скучала.       — Я всегда был рядом.       — Не было того маленького исследователя и креативщика, который сбегал для того, чтобы заснять пушинку или ворсинку. Ты не заслуживаешь моего неодобрения. Не скрывай, если что-то давит. Я понимаю, случается разное… но стоит ли оно того? Испорченных нервов, подорванного доверия? — спросила мама и тихонько вышла за дверь.       Не мешкая, я припрятал амулет под подушку и лёг на кровать. Голову словно лизало пламя, а волосы опаляло жаркое дыхание. Талисман, не унимаясь, подавал тревожный сигнал и заставлял сосредотачиваться на друзьях. Положив амулет на тумбу, чтобы не получить ожог, я принялся перечитывать сообщения и, позволив разуму отключиться, спокойно принял факт, что мистика пронизывает человеческую природу. Мешочек, переданный Накайн, тому подтверждение.       Открыв галерею, я увидел бесчисленное количество неудалённых скринов со школы. Мы с Хью часто кидали готовые задания, если не успевали сдать в срок. Один из нас списывал, а другой с чувством выполненного долга отправлялся в секцию или кино. «Написать или подождать?» — спросил я у амулета. Он загорелся, подгоняя меня, будто ветер бумажный кораблик. «Иногда, плывя по течению, можно добраться до океана», — поблёскивал магический кактус.       Я несколько раз открыл и закрыл диалог. В последнем сообщении Хью объяснял, что хочет дружить, как прежде. Ему было плевать на разногласие и недопонимание. Он всё прекрасно понимал. Наконец, я назначил встречу неподалёку от Вайкики. То же самое написал Хане и, обуреваемый волнением, выключил телефон. Лишь бы согласились, подумал я, нащупав привычно холодный амулет.

***

      Первым пришёл Хью.       — Привет.       — Привет.       — Как продвигаются отношения с Келвином? — спросил он осторожно.       Отпираться было бесполезно.       — Интуиция подсказывает, что вы довольно-таки близки, — добавил Хью без малейшего намёка на насмешку.       — Болтунья твоя интуиция, — бросил я сгоряча, опираясь на скамью. — Мы не встречаемся.       — Слышал ваш разговор у Палмер, — он виновато замялся. — Передашь, что мне жаль? — спросил Хью. — Я знаю, каково это — быть без поддержки семьи.       — Хорошо.       Хана немного опоздала и в качестве извинения принесла мармеладных мишек. Фруктовые, кисло-сладкие, они весело тянулись, как машинная резина. Хью было вкусно, а нам грустно.       Мы пересекли парочку улиц. Я заговорил, мучительно подбирая слова:       — В июне у меня пропало желание снимать, это правда, но не дружить с вами.       — Считаешь, я бы не поверила? — перебила Хана. — Не поверила в твой кризис? Я тоже человек, и у меня бывают плохие дни.       — Но восприятие-то разное. Я реалист. Для тебя моё состояние показалось бы сущей ерундой.       — Ни фига подобного! — настояла Хана, всучив упаковку с мишками Хью. — Иногда я думаю о том, чтобы оставить «Кане и романы». Думаю, зачем он мне нужен? Каждый день перебираю книжки, советую новинки покупателям, успеваю как-то учиться на заочке. Однажды мне настолько осточертел магазин, что я повздорила с клиентом и не пробила покупку. Он психанул, обозвал меня дурой и пожаловался, что я дерьмово исполняю обязанности. Но знаешь что? Мне полегчало. Я будто очнулась, когда выпустила пар. Не будь самоуверенным, когда утверждаешь, что тебя не поймут.       — Серьёзно? Ты меня ругаешь?       — Если только чуть-чуть, — произнесла невинно Хана.       — Она переживает, — вставил реплику Хью. — Мы давно знакомы и осознаём, что ты отличаешься от нас. Да, другой, но и что с того? Если бы все одинаково выглядели, готовили, пели или учили, представь, насколько был бы серым мир. Ни тебе званых ужинов с танцами, ни эссе на творческую тему, ни полётов в космос. Конечно, мы бы в чём-то участвовали, но не развивались. Нам повезло не быть копиями друг друга. Мы адекватные. По крайней мере, мы с Ханой ценим твои чувства.       — Например, нам интересно, что заставило тебя бросить фотки.       — Это больная тема, — ответил я кратко, сминая яблочного мишку.       — Дело в чужой реакции? — спросила Хана.       — Нет.       — Кто-то написал, что ты ничтожество?       — Если бы! — проговорил я. — Холодно.       — Мама? — воскликнул Хью.       — Да уж, твоя интуиция сегодня не в ударе. Ей бы к специалисту обратиться, может, приболела.       — Я просто предположил, — пролепетал он неубедительное оправдание.       — Если хочешь поиграть, то я пас, — предупредила Хана.       — Играть и не надо. Вы всё равно не угадаете.       Они переглянулись, обменявшись настороженными, хмурыми взглядами.       — Почему?       — Это невозможно. Давайте отдохнём и не будем заморачиваться над тем, что было? Я же позвал вас не потому, что мне нечем заняться… Простите, что судил по себе, — произнёс я совершенно серьёзно. — Наверное, я действительно глупый и самоуверенный или, наоборот, неуверенный. Вечно кого-то подозреваю, сомневаюсь. У меня слишком много комплексов.       Тут Хью прыснул от смеха и нарочно растянул красно-бурый мармелад. Недоуменно покосившись на друзей, я с опаской потрогал амулет. Слава богу, не горячий.       — Что скажешь, поверим на слово? — благосклонно улыбнулась Хана. — Или устроим проверку?       — Да ну, бред! И так хорош, без проверок. Он наш, — объяснил Хью и выкинул пустую упаковку.       Они обняли меня так сильно, как только могли. Оказалось, что помириться с ребятами было проще простого.       Когда сине-розовый вечер вступил в свои права, меня проводили домой. Не было смысла задерживаться на улице.       Когда я зашёл на кухню, то увидел маму, прижимающую трубку к уху. Споря с какой-то женщиной по поводу бездарной редактуры, она активно жестикулировала и мерила комнату широкими шагами. Я разогрел курицу, порезал овощи и в полной мере насладился вчерашним ужином.       Папа вернулся позднее обычного. Он помыл руки и заглянул в комнату. Почему-то в его присутствии мне было жутко неловко. Я спрятал ноги, закрыл грудь одеялом и, вжавшись в подушку, притих как мышь.       — Как Келвин, нормально? — спросил он как-то невесело.       — Мы сегодня не списывались. А что?       — Он приходил в отель.       — Зачем?       — Поговорить. Наверное, полагал, что я знал, почему ты сорвался, — вздохнул сочувственно папа, поворачивая матовый светильник.       — Что ты ответил?       — Правду, что не в курсе. Мне ты точно не признаешься, по глазам вижу, но ему… он обязан… или не то чтобы обязан, но…       — Давай поконкретнее.       — Ты сказал, что влюблён в Келвина. Разве любимый человек не вправе знать, что происходит?       Это сложно. Для него, для меня. Я не исключал возможности, что он отреагирует на правду слишком бурно. Было бы противно встречаться с таким грязным парнем, как я, целовать, обнимать, да даже за руку держать! Ладно ещё родственники и друзья, проникнутые жалостью, но Келвин… его жалость бы на меня давила и мучила.       — Не хочу шокировать.       — Неужели? — тревожно зашевелил губами папа. — Полиция с этим справится?       — Да, — прошептал я, сдерживая рвущиеся слёзы. — Она справится… если не поздно…