Алоха, мой друг

      Кто-то связывает зиму с глубоким безмятежным сном, когда вместе с природой отдыхает и человек. Восполняя запасы, накапливает силы, которые пригождаются весной после мига приятного пробуждения. У меня было иначе. Моё пробуждение совпало с днём вылета «Боинга-787» в Мельбурн*, где должно было состояться награждение победителей конкурса. Келвин выиграл приз зрительских симпатий. Его родители озадаченно переваривали произошедшее и очень удивились, когда увидели фотографии с парнем, преминув похвастаться новостью среди коллег и старых знакомых.       Я познакомился с семьёй Бэрри поближе. Как и ожидалось, они приняли меня холодно, почти что безразлично.       Чарльз Бэрри отвёл меня в сторону и спросил, планирую ли я получить высшее образование, и достаточно ли я умён, чтобы отказаться от дурацкой затеи встречаться с таким воспитанным и порядочным юношей, как его сын.       — Затея, как вы выразились, вовсе не дурацкая. Я определился с выбором ещё летом. Не уговаривайте, всё равно не послушаю.       — О, я и не собирался, — наигранно возмутился Чарльз и, вынув платок, тихо высморкался.       Ему оставалось мириться с тем, что Келвин сам выбирал, кого любить и кого снимать.       — Тоже фотографируешь? — спросил он как бы невзначай.       — Да.       — На что?       — До сегодня на телефон.       — Часто?       — Вполне.       — Почему?       — Глупый вопрос. Это как спросить у бабочки, почему она летает, а не ползает.       Мы вернулись к остальным.       Прощались в общей зоне. Второе декабря, предрассветная рань, светло-оранжевая, точно желток.       Я показывал новый фотоаппарат, который купил с родителями.       — Какой прикольный! — воскликнула Хана.       — Офигенное качество, — вторила Опра, захлёбываясь от восторга. — Не пробовал что-нибудь щёлкнуть?       — Пробовал, конечно, но потом удалил. Так, для разминки, — улыбнулся я.       — Может, сфоткаемся вместе?       — Да, давайте, — согласился Келвин. — На удачу.       Он встал по центру и обнял меня за спину, а ребята слева подняли два пальца вверх. Чарльз проследил за тем, чтобы мы уместились на снимке, и тогда Опра щёлкнула затвором и кивнула. Я отметил, что Ли Бэрри внимательно, с едва уловимой горечью смотрела на сына, притягивая его чуть взволнованный взгляд. Опра показала фотографию.       Затем Ли обратилась ко мне сдержанно:       — Используй камеру с умом, чтобы достичь успеха.       — Спасибо, но мне он не нужен.       — Ты не хочешь быть известным?       — Нет.       — И зарабатывать благодаря хобби тоже? — удивилась Ли.       — Нет. Я не против, чтобы это делал кто-то другой. Они молодцы, что нашли себя.       — Ничего не забыл? — спросил Чарльз, держась особняком от компании.       — Ничего, — ответил Келвин и шепнул ободряюще мне на ухо: — Как ты?       — Непривычно.       — Комфортно?       — Да, как будто спустя столетия вернулся в родной дом. Как будто я снова в полном порядке.       Полиция отыскала нападавшего быстрее, чем я предполагал. Он даже не пытался скрыться, продолжая вести жизнь ничем не примечательного преподавателя языковой школы. У него не было судимости и вредных привычек. Он не мучил животных и не подвергался буллингу, сексуальному насилию, не резал вены из-за несчастной любви, в общем, рос и существовал в благоприятной, совершенно не давящей среде. Не вступал в отношения с учениками, был семьянином, примерным отцом, обожающим и лелеющим дочерей.       В суде вину, конечно, не признал, а перевёл стрелки на меня. Оказывается, я был доступным и разрешил себя раздеть. Свой поступок он объяснил тем, что захотел других ощущений. Приобретя новый опыт, он сделал вывод, что его, в большей степени, заводят парни, а не женщины и что близость с женой разительно отличается от близости с незнакомцем, над которым он абсолютно властен, как дрессировщик над дельфином.       Я проходил терапию с добродушной пухлой женщиной, носящей парик, чтобы закрыть лысину. Каждый раз при встрече я писал на специальном бланке, что чувствовал. «Бумага всё стерпит», — говорила она. После сеансов я списывался с Келвином или заходил к нему, и мы вместе смотрели фильмы, заказывали пиццу или убирались.       Я мечтал повзрослеть, чтобы отправиться в путешествие. Куда угодно, словно мы герои папиной песни.       — Почему как будто?       — Ну…       — Ладно, не объясняй.       — Напишешь, как прилетишь? И как только поселишься в хостеле. Не забудь.       — Не забуду, — проговорил он и, поцеловав меня в лоб, добавил растроганно: — Алоха, Эйден!       — Алоха, Келвин!       Это означало и конец, и начало, и вечный круговорот счастья.       Сказав остальным пока, Келвин направился к паспортному контролю.       Однако странно, что Чарльз спрашивал, зачем я фотографирую. Он же был поваром, наверняка любил готовить!       Келвин помог мне ухватиться за дар, пока он совсем не померк, как золотой цветок, у которого оборвали лепестки. Но дар нельзя удерживать или прятать, иначе он рассыплется или скукожится. Настало время его отпустить.