Алоха, мой друг

      В последнее воскресенье августа, когда лето махало гибким крылом на прощание, я постучал в знакомую дверь с витражным стеклом. Келвин бесшумно открыл и впустил внутрь.       Он всячески обхаживал меня, предлагая то печенье, то напитки, но я наотрез отказывался, озираясь вокруг. В доме стояла тишина, как в могиле.       — По магазинам ушли, — объяснил Келвин, присаживаясь на диван. — Два часа их точно не будет.       — Понятно.       — Не бойся, они не выгонят, — произнёс он ободряюще. — Если захочешь, можешь остаться.       — На сколько?       — Зависит от того, какой у тебя ко мне разговор, — сказал Келвин с нажимом. — Я ищу квартиру.       — Скоро переедешь?       — Осенью, наверное. Не буду загадывать.       Всеми силами я оттягивал неизбежную минуту, задавая кучу лишних вопросов. Келвина нельзя было провести. Он чувствовал мою панику и сам нервничал, стискивая кулаки до того сильно, что белели костяшки.       — Выйдем во двор?       — Да, там получше.       — Почему… вернее, что на тебя повлияло? — спросил он осторожно, выдернув сочную травинку из щели между ступенями. — Начни издалека. Правда, что ты забыл обо мне?       Я пересказал легенду о золотом цветке и, конечно же, о Лане, желавшей блага возлюбленному. Келвин, будто привыкший к чудесам, сказал:       — Сказки передаются из поколения в поколения, как и предания. Их приукрашивают, но в целом они правдивы.       Выдержав тягучую паузу, он добавил:       — Воспоминание связано с кем-то близким или только с тобой?       — Со мной, — ответил я вполголоса, вдыхая воздух, охлаждающий нервы.       Мы помолчали минуту, готовясь к худшему. Он бережно накрыл мою руку ладонью, отчего во мне появилась смелость, а потом неохотно отстранился. Я надеялся, что справлюсь с болью, не прекращающейся даже во сне. Мечтал, чтобы Келвин не оборвал нашу связь.       — В тот же день, после рассказа, я ушёл из дома, чтобы поделать фотки. Я заскочил к Хане и спросил, можно ли снять корешки. Они были такими красивыми и яркими, что я не мог удержаться и буквально упрашивал, чтобы их заснять. Хана не дала, так как правила запрещали съёмку, но я не расстроился. Было классно. Я спокойно гулял до тех пор, пока совсем не стемнело, и стало казаться, что кто-то идёт за мной по пятам. Вроде, и странно, и не очень. У нас мало кто торопится и спешит, даже если есть важные дела. Рядом со мной проходили другие люди. Я смотрел на них и удивлялся, что они не замечали очевидного.       Келвин спросил, заметно бледнея:       — Ты остановился?       — Ненадолго. Человек, который следовал за мной, шёл домой. Нам просто было по пути. Я подумал чёрт возьми что о вполне себе невинном мужчине. Несчастном, жалким на вид.       Он слегка расслабился, но тут же насторожился, ведь это был не конец истории. Определённо не конец.       — Посидим ещё немного? — сказал он, вселяя какое-никакое спокойствие. — Принести кофе?       — Нет, останься здесь.       — Хорошо.       Келвин не давил, а ждал, когда я всё-таки соберусь. Я был растроган его заботой и одновременно жестоко подавлен тем, как гладко складывался диалог. Затишье наступает перед бурей?       — Затем все куда-то исчезли, и я остался один на один с дорогой. Кто-то побежал за мной. Я бежал так быстро, как только мог и поэтому устал. У меня болели ноги. Я напугался, что у меня случится приступ, или откажет сердце. Он догнал и…       У него моментально преобразилось лицо, посерело, взгляд отяжелел, а глаза налились слезами.       — Не продолжай, — поспешно перебил Келвин. — Пожалуйста, не продолжай.       Меня затошнило, и я повесил плечи, выплёвывая слова:       — Почему он сделал это со мной? Я был неправильно одет или ходил не там, где надо?       — Насильнику плевать на одежду, пол, возраст и другое. Абсолютно на всё. Хоть в паранджу укутайся, неважно.       — Кел, что со мной не так?.. — прошептал я, давясь слезами. — Мне стыдно! Стыдно, что не дал отпор и не закричал! У меня был шанс, но я его упустил!       — Стыдиться должен тот мудак, а не ты, — возразил горячо Келвин. — Нельзя предугадать, как поступишь в подобной ситуации: заорёшь или впадёшь в ступор. Всё нормально, твоей вины в этом нет.       — Нам объясняли, как защищаться.       — Где?       — Вот, в последнем классе… перед старшей школой… Я не слушал и думал, что защищён, что нападают на кого-то определённого! На девушек хрупкого телосложения, на тех, кто не умеет давать отпор, — проговорил я, судорожно всхлипывая. — Воспоминания вернулись, потому что я дотронулся до Ланы! Давай сходим к ней ещё раз? Ну пожалуйста! Ты же теперь знаешь, в чём проблема? Не допустишь, чтобы я прикоснулся к статуе? Мы обязательно найдём цветок. Если не этим летом, так следующим. Рано или поздно он вырастет. Вырастет же, да?       Но Келвин был другого мнения. Он печально качнул головой и, набравшись мужества, заявил:       — Нет. Ты его не сорвёшь. Ни сейчас, ни потом.       — Что?.. Почему?!       — Невозможно каждый раз полагаться на магию. От себя не убежишь.       — Оно навсегда со мной! Навсегда, понимаешь? Через лет десять, может, и успокоюсь, но никогда не забуду. Не смирюсь с этим фактом! Когда другие люди в старости будут рассказывать внукам о первой любви, первых победах и неудачах, что расскажу я? А итоги? Между полезных и пустых дел втиснется нечто уродливое и противное. Галочка, научился бренчать на гитаре, галочка, порекомендовал покупателю Ханы крутую книгу, прочитав которую, тот загорелся идеей и открыл кондитерскую, галочка, был изнасилован.       — Остаётся один выход, — начал деликатно Келвин, — обратиться за помощью.       — Исключено!       — Напиши заявление. На тебе, как и на одежде, есть следы.       — Я стирал трусы и штаны.       — Для этого и нужна экспертиза, — добавил он веско, стирая вовсю катящиеся слёзы.       — Меня осмотрят специальные врачи?       — Да.       — Они будут задавать неловкие вопросы, — сказал я, вскочив со ступени.       Келвин попробовал схватить меня за руку, но я лишь отмахнулся и, больно ударившись о перила, зарыдал с новой силой.       — Если пройдёшь терапию, то полегчает.       — Ага, конечно!       — Я не говорю, что ты полностью оправишься от травмы. Читал, да и то мельком, что жертвы насилия вновь учатся доверять и повышают самооценку.       — Для чего мне терапевт? Он выполняет работу, как и все врачи, только для того, чтобы получить деньги. Не справится!       — Врачи не так уж и глупы, — заметил Келвин. — У них есть знания и опыт.       — Знаниями здесь не обойдёшься! Неужели абсолютно незнакомый человек способен понять и заодно вылечить?       — Конечно же нет, но он будет одним из тех, кто сможет, — сказал он, настойчиво пресекая мои возражения. — Я не знаю, что ты чувствуешь, и врагу не пожелаю испытать то, что прошёл ты, но если разрешишь — мы к твоим услугам.       — Кто это мы?       — Родители, друзья… я. Ты не хочешь, чтобы он был наказан и чтобы его посадили?       — Не знаю. Единственное, чего я хочу, так это спрятаться в угол подальше от всех, чтобы меня не доставали. Чем меньше внимания, тем проще! Тебе неприятно?       — Что?       — Трогать меня.       — Нет, — удивлённо произнёс Келвин, — что в тебе неприятного?       — Я грязный!       — Неправда.       Улыбнувшись сквозь слёзы, он тихо поднялся с лестницы и проговорил так же уверенно, как и прежде:       — Я люблю тебя. Вне зависимости от того, что было раньше. Вот, смотри, как я ворошу твою чёлку. Видишь, как ласково? Или плачу. Думаешь, я бы плакал без причины? Потому что жалею чисто по-человечески? Я не сочувствую, если не проникаюсь. Если я мимоходом прочту новости в интернете о том, как погибли рандомные люди, то ничего не почувствую. Так уж я устроен.       Казалось, только во второй раз мне удалось осмыслить выражение, таящее настоящее волшебство. Келвин не жалел меня, а искренне поддерживал и любил. У него были честные намерения и планы.       Привалившись к перилам, я ответил его же словами. Нас связывали чувства, основанные на общих интересах и бескорыстии.       — Мы попробуем это вынести.       — Что, если не получится?       — По крайней мере, попытаемся. Сам говорил, попытка не пытка.       Мы пришли к выводу, что проработка травмы избавит меня от постоянных страхов.       — Я боюсь говорить с родителями. Маму хватит удар.       — Её хватит удар в том случае, если она обо всём узнает от кого-то, кроме тебя, — сказал Келвин, шмыгая носом. — Правда лучше сладкой лжи.       — Она бы согласилась.       Слёзы на его лице подсохли, он был настроен крайне решительно.       — Скажу, но завтра.       — Почему не сегодня?       — Хочу всё обдумать.       — Пойду с тобой, чтобы не было так страшно, — произнёс Келвин ласково и, предложив умыться, провёл до ванной комнаты.