Meleto

I frutti si affollano sui rami, E ogni filo d'erba respira, Ma sono mutilato nei lamenti: "Bene, dove sei la mia metà?"

      Несколько листков медленно слетело вниз, приземляясь на белую скатерть с узорами.       Завтрак в яблоневом лесу в восемь утра был отличной идеей.       Руки с заботой стряхнули листья, а глаза беспокойно метнулись в сторону — все должно, просто обязано пройти идеально, без единого изъяна. Молодой мужчина исказил ухмылку, делая ее похожей на оскал. Довольное мурчание «ньо-хо-ху» вырвалось из груди вместе с давящей нежностью.        На сердце больно зашкребло. Он одиноко стоял у стола и слушал, как ветер колышет верхушки деревьев, и казался таким одиноким, будто остался совершенно один в огромном мире. Джайро не курил, но очень захотел выкурить несколько сигарет, чтобы как-то отвлечь тяжелое дыхание и руки. Он посмотрел в закрытое окно второго этажа и печально улыбнулся.        Джайро вполне осознанно подорвал все устои и принципы прошлого, поддавшись на новые чувства, ведомые им, и оставил позади изречения пустых наставлений в виде: «отбрось свою сентиментальность, она тебя погубит!» Мужчина, первый в своей большой семье решивший опровергнуть уроки и воспитание строгого отца, сбежал из дома поздно ночью во время грозы, быстро волоча чемодан с вещами. Он улыбался, даже отвечая что-то грубое в ответ отцу и на прощание задорно размахивая рукой, улыбался, мчась вперед по скользкой улице, оставив позади… Оставив семью, оставившую его позади. Он помнил, как вчера было, как садился в такси с необычайно молчаливым водителем, и ехал, мокрый, к тому, кто перевернул всю его жизнь в мгновение ока. Джайро знал, что если в эту ночь он ему не откроет, ему уже никогда не удастся вернуть все, от он чего отрекся, выстраивая годами. Джайро оставил позади себя прошлую жизнь, которая завершилась кричащим отцом, беспокойно поглядывающими братьями и сестрой, и плачущей матерью, которая умоляла его просить прощение. Именно этот момент придал Джайро сил и он, развернувшись и кинув сочувствующий взгляд на младших и мать, пошел вниз по улице.       А когда он приехал к дому на окраине города, намокший и продрогший, в такой поздний час, он и вовсе не ожидал, что долгий звонок в дверь найдет отклик. Джайро с непривычки прищурился, когда теплый свет озарил его лицо. На бледном лице Джо читался немой вопрос. Джайро Цеппели успел побывать в музеях и увидеть произведения искусства, но ту картину, которую он увидел перед собой, он запечатлел навсегда и построил для нее Лувр в голове. Джонни открыл ему двери, растрепанный, явно спавший до визита Джайро, и, сжав руками ручки коляски, посмотрел на промокшего мужчину и чемодан так, будто на пороге появился Бог. И тогда Цеппели кинулся к нему и они долго обнимались.        Поэтому Джайро никогда не думал, что навсегда оставит прошлое позади. Тогда он как будто избавился от груза, тянущего его вниз, и нашел себя такого, от какого его самого не тошнило. Он нашел себя в Джонни Джостаре — таком же потерянном когда-то мальчишке, мальчишкой которого назвать не поворачивался язык. В их взаимоотношениях с самого начала не было грязи и пятен, и все казалось таким искренним, от чистого сердца, не требующим ничего взамен, что их совместная жизнь стала глотком свежего воздуха для каждого.        Джайро смог избавиться от травм прошлого, нанесенных отцом, и полностью доверился Джонни, который каждый раз как первый смотрел на него с усмешкой, чистотой и наивностью, после всегда говоря: «У тебя смешные брови». В ответ на это Цеппели улыбался и хватал его коляску, осторожно раскачивая из стороны в сторону под возмущения Джо.        И все было чудесно, потому что ничего ярче, нежнее и приятнее, чем их любовь друг к другу, в их жизни не было. Они никогда не выражали признательность словами, даже когда сидели в тишине и читали книги, даже когда обнимались, сидя на балконе (Джайро всегда подкручивал одеяло и укрывал его ноги), даже когда просыпались с разбросанными подушками и улыбались друг другу… Вся их любовь выражалась в действиях.        Джайро терпеливо обувал его в прихожей, хотя, как говорил молодой человек, в этом не было необходимости и он привык справляться сам. Джонни мог часами читать ему книгу, а Джайро мог часами слушать ее (конечно, все время смотря в глаза читающего партнера), потому что этот бульварный детектив нравился Джонни. Джайро не умел готовить, но часто просыпался рано утром, чтобы сделать завтрак для своего молодого человека, и обескураженно смотрел на сотни рецептов перед собой. Джонни заботливо делал ему массаж, когда мужчина приходил с работы и сразу же засыпал, так и не узнав, что тот приготовил какой-то приятный сюрприз.        И все это, даже незначительные мелочи, делало их любовь крепче и сильнее. Слов никогда не было достаточно, зато действиями хотелось насытиться сполна, ощутить причастность партнера, понять, что он на твоей волне, после того, как оглушительно хохочет с глупой шутки. Слов было недостаточно, когда Цеппели, ощутивший себя паршиво, приходил к Джонни и ложился рядом, несмотря на то, чем тот занимался. И Джонни всегда отвлекался, чтобы погладить его по голове, щеке, немного провести пальцами по уязвимой шее. И слов было мало даже тогда, когда Джонни мог подхватить простуду, а Джайро находился рядом каждый час, поднося теплый чай, мед, и ставил противные горчичники, и грел его руки и все-все-все…       Джайро готов был жить так до самой смерти. Их отношения крепли после важного разговора, если вдруг возникало разногласие, и они обнимались до тех пор, пока не засыпали. И были счастливы каждый день.        Когда молодой мужчина отбросил волосы назад и надел коричневую шляпу с полями, поскольку в девять часов утра солнце уже встало, он окинул довольным взглядом накрытый стол. Недавно закипевший чайник, предусмотрительно занявший место на подставке, испускал пар. Две чашки, заварник и пару сиропов стояли рядом. Горячие сочные блины, накрытые тарелкой, медленно остывали, пока Джайро снова убирал падающие листья со стола. Он поднял голову вверх, вполуха слушая щебетание птиц, и покосился на окно комнаты. Солнце поднялось достаточно высоко, и острые лучи уже настигли его, но Джайро заранее закрыл шторы, чтобы не разбудить Джонни раньше времени. Он заглянул за дерево, достал корзинку и, ловко перехватившись за ветку, подтянулся наверх. Дерево пошатнулось, когда мужчина устроился в удобном положении и начал срывать зеленые, но сладкие яблоки с желтыми пятнами. Когда он озадачено посмотрел вниз, то увидел новые листья, и уже раздраженно подумал, что «снесет дерево к чертям собачьим». Джайро нарвал яблок, аромат которых дурманил голову, и довольный слез с дерева, чуть не оборвав свободные штаны.        Когда он склонился над корзинкой и вдохнул запах плодов, ему показалось, что он вернулся в детство. Вернулся в воспоминание, которого никогда не было: он в таком же саду и, нарвав еще неспелых яблок вместе с младшими членами семьи, лежал в траве, освещенный уходящим закатом. И все было таким ярким и беззаботным, что сейчас казалось просто оскорблением. Джайро почесал ровную бородку красивой формы и обошел стороной дерево — нужно было помыть и почистить яблоки раньше, чем проснется Джонни.        Молодой человек с одной закатанной почти до колена штаниной прошел под окном. Трава щекотала ноги в сланцах. Из-за ярких и неожиданно горячих лучей он натянул шляпу пониже на глаза, проглядывая сквозь нее на показавшийся кран. Джайро плеснул струей воды в корзину, но напор оказался слишком сильным, немного намочив одежду мужчины, и тогда Цеппели бережно принялся отмывать яблоки. Пролетевшая мимо стрекоза на долю секунды задержалась над ним, как будто наблюдала, а после стрелой умчалась в небо. Молодой человек выпрямился и посмотрел вверх — очень вовремя, когда ручка окна повернулась несколько раз. Он прищурил нос, прикрывая один глаз, и улыбнулся. — Джайро, доброе утро! — Доброе, свет мой.        Джонни, сонный и взлохмоченный, неожиданно смущенно улыбнулся одной стороной лица. Его большие голубые глаза сияли. Яблоня, совсем немного заслоняющая этот прекрасный освещенный солнцем лик, вздрогнула под порывом ветра. Джайро действительно когда-нибудь спилит ее. — Обожаю твою ковбойскую шляпу. — Ты говоришь это каждое утро на протяжении двух месяцев, Джо! — вздохнув, без капли сожаления добавил Джайро, а затем подошел к столу. — Я за жизнь столько комплиментов не получил, сколько эта шляпа.        Сверху послышался приглушенный смех из-за осипшего после сна голоса. — Я думал, что не заметишь. — Клянусь, если бы у нее был разум, ты бы ее обязательно смутил! — Джайро, что ты там делаешь в такую рань?        Мужчина посмотрел вверх и сложил руки на груди. — Посмотри, как здорово. Вечером обещают грозу, уже поднялся ветер. Не думаю, что получится позавтракать в саду снова в ближайшем времени. — Ты настоящий эстет, — прозвучало улыбчивое, — я скоро спущусь, дай мне десять минут. — Хоть все сорок, Джо, ты же знаешь, моя жизнь в твоем распоряжении.        Сверху донеслось веселое фырканье. Джонни больше не было видно из окна, и Джайро пришлось пригнуться, чтобы увидеть его за ветками дерева, но молодой человек все-таки и правда отошел. — Дурацкое дерево…        Он достал из кармана любимый перочинный нож и принялся очищать яблоко от кожуры. От сока слипались пальцы, а плодами пахло на ближайшие несколько метров. Джайро накромсал побольше ломтиков и аккуратно оформил на тарелке, а руки вытер об мокрую рубашку. С сожалением подумав, что обнять Джонни не удастся, он поставил корзину с остальными мытыми яблоками на край стола и замер — захотелось нарисовать это. И пускай талант художества у него был на том же уровне, что и вокала и сочинительства, молодой человек часто придумывал себе занятия, как маленький ребенок, ищущий свое предназначение изо дня в день. Любое дело, которое, как ему казалось «сто процентов должно зайти людям, это же произведение искусства!», всегда встречалось активным ободрением Джонни. В любых, даже абсурдных (но никогда не доходящих до крайностей) начинаниях молодой человек поддерживал его, даже если Джайро бросал это на следующий день. Это была одна из тысячи вещей, за что Цеппели любил его.        Мужчина озадаченно хмыкнул и решился собрать скромный букет из одуванчиков, ромашек и мяты. Когда-нибудь после работы он купит Джонни достойный букет.        Джостар не заставил себя ждать. Очень скоро мужчина мог наблюдать в дверях, адаптированных под коляску, Джонни. Он подошел ближе и, встретившись с ним взглядом, улыбнулся. Наклонившись, поцеловал теплую щеку, а сам положил на его колени сиротливый букет. Джо, слепо уткнувшийся ему в шею, вдохнул запах яблок, раннего утра и солнечных лучей. Это определенно было его самое лучшее утро. И ему все равно, что он думал так каждый день. Замлевший молодой человек удивленно отстранился и с нежностью посмотрел на цветы. — Спасибо. У меня тоже есть кое-что для тебя, посмотри, — Джостар кивнул на корзинку позади кресла-коляски. — Правда?! Я очень тронут, честно, но позволь сначала вынести тебя в сад. — Нет, сначала возьми то, что я для тебя приготовил, — настоял Джонни, — я ждал, когда посылка придет, целый месяц и уже сгораю от нетерпения.        Джайро улыбнулся ему странной улыбкой, выражающей благодарность, и обошел его, чтобы увидеть небольшую коробку. Он открыл ее, пока Джостар в запале предвкушения кусал губы, глядя из-за спины на реакцию мужчины. — Это нож! — Ты недавно говорил, что собираешься коллекционировать их, — молодой человек повернулся, смахнув светлые волосы, — я попросил сделать его на заказ. Там твое имя. — Джо, спасибо огромное, — мужчина по-детски обрадовался и, осторожно приобняв его со спины, чмокнул в висок, — ты знаешь меня лучше всех на свете! — Я рад, что смог сделать тебя еще счастливее, — Джонни улыбнулся, обнажая белые зубы, и несильно потянул его за волосы, — я хочу потом заплести тебя. — Как пожелаешь! — покорно кивнул он. — А теперь давай, скорее, завтракать, ты будешь в восторге. — Я нисколько не сомневаюсь. — Ты выглядишь бледным, хорошо себя чувствуешь? — Джайро, то была простуда, и она прошла месяц назад! Я в замечательном состоянии, просто кое-кто решил, что устроить бессонную ночь за просмотром сериала хорошая идея. — Просто замечательная, потому что уже в полночь ты уснул, — Джайро подхватил его на руки, следя за тем, чтобы случайно не задеть об что-то, — как думаешь, из меня получился бы шеф повар? Я сделал блины и они не сгорели, но наверняка уже остыли.        Джонни пощекотав его шею, вдруг изумленно уставился на накрытый стол. Царившая в саду атмосфера спокойствия и гармонии заставила понизить голос почти до шепота. — Ты сам перенес стол? — И сделал блины, — повторил Джайро, — где хочешь сесть? Советую сюда, а то идиотские листья все падают и падают. — Как пахнет яблоками! — Термочайник лучшее изобретение человечества, клянусь, иначе бы чай уже остыл. Что ты хочешь сейчас? — Я хочу яблоки с медом прямо сейчас и еще поцеловать тебя. — Покорно и с радостью исполню оба желания! — Джайро сел с ним на коленях на длинную лавку из красного дерева и чмокнул его в губы. Длинные ресницы пощекотали щеки, а светлые волосы из-за вновь поднявшегося ветра взметнулись в сторону. — Ты настолько прекрасен, что не верится в это, — сказал Джайро, обхватив Джонни двумя руками, а сам прижался щекой к его спине. — Ты самый необычный в хорошем смысле этого слова человек на свете, Джайро. Я хочу больше заботиться о тебе. Завтра проснусь раньше, чтобы сделать нам завтрак. А почему ты мокрый? — Это была долгая неравная борьба. — Я понял, — улыбнулся Джонни, и в этот момент солнце упало на его светлое лицо. Небрежно причесанные волосы сверкали золотистым, источая аромат ореха и абрикоса. Когда затянувшееся молчание натолкнуло на мысли, он обернулся и встретился взглядом с Джайро. — У тебя очень красивые глаза.        Джонни улыбнулся, прикусывая большие губы, и погладил его по щеке. — Ты какой чай хочешь? — Неважно.        Джайро снова обнял его, вполуха слушая бормотание мужчины, заливистое пение соловья где-то в саду и шуршание листьев сверху. Солнце грело лицо, освещало стол с неровными тенями от яблони, откуда нападало уже столько листьев, что те запутались в волосах Джонни. Он быстро тряхнул головой, но это нисколько не помогло, и тогда мужчина попросился на лавку. Джайро с чувством пустоты усадил его и бережно провел пальцы сквозь светлые пшеничные волосы, принявшись вытаскивать из них листья. Джонни заваривал чай, стараясь не отвлекаться и вдруг не замлеть, когда кончики пальцев касались кожи.       Он повернулся к Джайро вполоборота, когда налетел резкий ветер. Цеппели заботливо заплел волосы в маленький хвостик, и готов был поклясться, что точно не видел картины чудеснее, чем его спадающие на лицо передние пряди. В рвущейся тени от яблони, сквозь которую пробивалось солнце, Джонни казался божественным ангелом, сошедшим с фрески в храме, и в том, как он щурился от ветра, была какая-то изящность. — Лучшие блины на свете, — кивнул Джостар, — такие же моя мать мне в детстве готовила. И мы тоже завтракали с ней в этом саду. Ты полностью проглядел символичность, что ли? — Конечно, забрался тебе в голову, пока ты спал, чтобы узнать, что ты думаешь.        Джонни с хитрой ухмылкой изогнул ровные брови. Он мотнул головой, убирая новые выпавшие пряди, и украсил блины яблочным сиропом в форме спирали, протягивая их Джайро. — И что ты там узнал? — Я догадывался, что ты думаешь обо мне, но что б настолько… — Пх-ха! Твоя смешная шляпа маячит на горизонте каждый день, еще бы я о тебе не думал, — уклончиво отшутился молодой человек, почти не отдавая себе отчета в том, что он отвечает, делая глоток чая с лимоном.        Где-то за пределами сада, за высоким забором, послышался лай соседской собаки. Маунтейн Тим, мужчина (с забавной схожестью ковбоя Дикого Запада) недавно переехавший в соседний дом со своей женой Люси, уже успел завести хорошие знакомства и подружиться с Джонни и Джайро — не то чтобы Цеппели было не все равно, но не поддаться на уговоры Джостара оказалось просто невозможно. Его молодой человек настойчиво утверждал, что познакомиться стоит, а уж «как поймут и захотят ли дальше общаться, это их дело». В прочем, Маунтейм Тим не имел ничего против их отношений (даже пожалел, поскольку знал, как было непросто таким парам) и невзначай как-то пошутил, что ему не придется волноваться о жене. Человеком он оказался хорошим, образцовым, справедливым, соседом спокойным и доброжелательным, а мужем для своей Люси — нежным и любящим. Маунтейм Тим стал едва ли не единственным общим другом Джайро и Джонни.        В это раннее утро он решил выпустить гончую борзую на улицу — она была еще молодой, примерно пяти месяцев, а в широких пригородных улицах все умудрялись уживаться и находить общий язык. Места для выгула такой собаки было более, чем достаточно. Когда молодые люди услышали смех жены Маунтейн Тима и звонкий лай собаки, Джонни улыбнулся, наверняка представляя, как им весело, а Джайро сконфуженно фыркнул — радио бы не помешало. Допив чай, Джонни потянулся за яблоком. — Как думаешь, если бы мы были нормальными людьми, у нас было бы больше друзей?        Джайро изумленно выдохнул — как будто его ударили в живот чем-то большим и твердым. Он озабочено коснулся его плеч. — Кто тебе сказал, что мы не нормальные? Кому какая разница, кто кого любит и кто с кем спит? Люди раздувают из мухи слона и делают вид, что им не все равно, как живет сосед дяди бабушки по дедушкиной линии. — Я не считаю, что мы не нормальные. Ты прав, Джайро. Мне просто хотелось услышать твое мнение. — задумчиво произнес он, глядя вглубь сада, и Джайро встал, чтобы обогнуть корзинку с яблоками и посмотреть в его глаза. — Если бы я спросил, почему у нас мало друзей, то ты бы обязательно начал меня успокаивать. — Просто скажи, что тебе нравится, когда я думаю, и я все пойму. — Наверное, — Джонни усмехнулся и откусил яблоко. Ломтики, нарезанные Джайро, остались лежать на тарелке. — Я твой друг, Джонни, в первую очередь я твой друг! Я хочу разделять с тобой беспокойства и радости, и ты всегда можешь доверить мне даже нелегкие мысли: я обязательно что-то придумаю и мы вместе решим это.        Наверное, если бы родители сказали это Джайро, когда он был ребенком, он бы стал самым счастливым человеком на свете без комплекса неполноценности. Но нет — его выставили за дверь, оплакивая новость о том, что он полюбил мужчину, так, будто Джайро умер. Его выставили за дверь с чемоданом в руках, крича вдогонку проклятия, и смотрели, как на забитого сироту. Его оставили позади всех, его обесценили и его чувства втоптали в дождевую грязь так, будто гордость семьи, заработанная им, ничего не стоила. На Джайро смотрели, но в глазах родных не было ни единого осмысленного или хотя бы сочувствующего взгляда, только шок, ужас, отторжение, глубочайшее потрясение и презрение. Его действительно попытались убить. Отец схватил бронзовую статуэтку ангела, сложившего руки в молитвенном жесте (как иронично), и закинул ее в сына с такой силой, что Джайро успел лишь пригнуться, прежде чем та врезалась в стену, оставив дыру, и отлетела в сторону на две половины: крылья с головой и остальное тело.        Наверное, Джайро был бы намного счастливее, если бы отец проявил хоть малейшую положительную эмоцию по отношению к нему, и не молчал, когда сын в раннем возрасте разбивал что-то и плакал, прося прощения, умоляя не молчать. Он точно был бы счастливее, если бы вместо своей отстраненности отец давал ему внимание.        Поэтому Джайро почти и не удивился, когда начал испытывать привязанность, стоило Джонни дослушать до конца его историю (из-за чего Джайро начинал жестикулировать больше). Стоило Джонни посмеяться вместе с ним с шутки, как взрослый мужчина с детским сердцем начинал испытывать глубокое чувство нежности. Стоило Джонни сделать что-то для него просто так, как Джайро, зарывая печаль глубоко в себя, с тоской и искренностью принимал это от Джонни.        Джайро не удивился, когда влюбился в него. И был благодарен судьбе за подарок, пахнущий солнцем и рожью.        Новый порыв ветра прогнал облака. Небо засияло ярче, чем до этого, и стало совсем жарко. Джонни посмотрел на него, ухмыляясь одной стороной лица, и изогнул светлые брови. Неуклюжий хвостик почти распустился, и тогда ветки яблони как будто расступились, позволяя солнцу озарить светлое лицо мужчины с искренним синим блеском в глазах.        Джайро никогда не видел человека свежее и живее, чем Джонни. Он никогда не думал, что будет питать любовь к осточертевшим листьям в волосах Джонни. Джайро никогда не встречал вида более впечатляющего и заставляющего сердце сжиматься, чем образ Джонни.        Он наклонился, глядя на него с неизмеримой любовью в глазах, и поцеловал в яблочные губы. Его рука ненавязчиво погладила затылок Джонни, нащупывая те самые листья, нападавшие сверху, и он улыбнулся в поцелуй. В детстве Джайро мечтал стать космонавтом, и он нашел свой бесконечный космос. Он хотел быть цветком, и он вырос на бескрайней поляне. Джайро мечтал летать, и рядом с ним он обрел крылья… И тысяча других сравнений. — Дурацкое дерево…        Все-таки Джайро не спилит эту яблоню.