24 месяца счастья

– Николай, ты же понимаешь, что времени совсем мало? – Да, понимаю. – Ты должен нарисовать шедевр. Что-то такое, что не видел никто. Это должно быть чем-то новым, но в то же время знакомым. – Да, хорошо. – Ты обязан справиться. Николай бросает трубку. Через силу он приближается к белому холсту, проводя тонким пальцем по шершавой поверхности. И где такое слыхано, что у художника с яркой палитрой серая жизнь? Вдохновение давно покинуло его сердце, и осталось ничего, кроме ненависти к себе и своему делу. Нехотя он берет в руки палитру, смотря на то, как яркие цвета становятся серыми и отталкивающими. Обычно художник не знает, какой у него любимый цвет; бывает только любимый образ. Николай давно утерял этот любимый образ... А был ли он вообще? Изображая на холстах депрессивные улицы с разбойниками, нищетой и убийствами – лишь отражение дна России, а не образ. Изображая шута в колпаке, ярким макияжем и кудрявыми волосами он пишет не образ, а себя. А кого тогда писать? Николай макает кисть в грязный черный цвет, вырисовывая толстую линию вдоль холста. Потом ещё одну, и ещё.. одна за другой – так и вышла шахматная доска. Но это не тот шедевр, который должен быть на Питерской выставке. Ненавидеть то, к чему стремился половину своей жизни – ужасно. Когда-то Николай совсем утратит умение работать кистью, и это "когда-то" уже скоро. Почему-то он рисует не для себя, а для людей, которые и взгляда не бросят на его холст. Людям интересна похоть, красные цвета и любовь в работах художниках, и большинства совсем не привлекает отчаяние, обида и отвращение. По таким суждениям сразу можно понять: кто носит розовые очки, а кто их уже давным давно снял и растоптал о пол. Что касается Николая, то он просто обожал картины со смыслом глубоким, где самые важные вещи скрыты в самых незаметных местах. Большинство его картины походили именно на это. Он придерживался философии той, что художнику объяснять свое искусство не нужно, и когда он пишет картину, в первую очередь, пишет не образ, а свой внутренний мир. Это правда чистой воды, от того его картины имели собственную атмосферу, ещё не похожую ни на одного художника. А где же ещё можно увидеть одинаковые картины? Конечно же нигде, ведь у каждого художника свой внутренний мир. Любимыми цветами у Николая были азалии. Ярко розовые бутоны этих цветов всегда напоминали ему первую, лёгкую любовь, но в то же время большое разочарование и тоску. Почему-то именно розовые бутоны он полюбил как никакие другие. У самого него в доме не росло азалии, зато почти на каждой картине можно было встретить этот цветок, причем в разных обстоятельствах: то девушку со вскрытыми ранами, из которых цветет розовый, невинный цветок; молодого парня с петлей из азалий; бывало и так, что Николай и просто рисовал их, без лишнего подтекста. Его страстную любовь к этим цветам никто понять не мог кроме него самого. Много других образов намекали на этот цветок, но Николай ни разу не объяснял почему. Никакой художник не объясняет свое искусство. Крепко сжав банку с синей краской, Николай выплеснул ее на холст с лицом счастливым, будто бы всегда мечтал это сделать. Он размазывал ладонями краску по холсту, смешивая цвета и делая из них "болотный". Тогда Коля взял жёлтую краску, принявшись смешивать ее с остальными. Его улыбку невозможно было писать, ведь он хотел уничтожить все то, что так ненавидит. Краски, кисти, холсты, выставки – все надоело! Всегда можно что-то изменить, но не всегда хватает на это смелости. Николай размазал краски, измазал свою черную футболку и белые обои с цветочками. Все сейчас походило на дом сумасшедшего, и отчасти это было правдой. – Хотел шедевр – получил, грязный ты ебанат! - выкрикнув это в ярости, Николай кинул холст в стену. Он оставил огромный отпечаток непонятного цвета, что привело его ещё в большую ярость. Плохо, что в квартире стены картонные; хорошо, что бабки в соседних квартирах глуховатые. Но все ли действительно глухи? Даже Федор, сидя этажом ниже услышал обрывки матов, что забавляло его. Но Николаю все равно, и, схватив, баночку с красной краской, он пальцем вырисовывал силуэты на обоях. Это были обнаженные тела, совсем худые и беспомощные. То ли себя рисовал, то ли образ – понять не мог. Он знал, что делать то, что нравится – одно удовольствие. Вот и делал, и было все равно на то, что будет потом. Рисовать на холсте любовь это то же самое, что рисовать убийство. На работах Николая и такое было. Не вера в любовь была сильнее его, он был убежден, что любовь обязана приносить боль. Постоянно. Любовь была в круговороте измен, насилия и неосознанного страха. Почему-то Николай думал, что из-за его убеждений картины рисовать все труднее, но все также продолжал писать о боли. По крайней мере это правда, ведь для того, чтобы найти свой образ – нужно любить. А он не любил ничего, кроме пустоты одиноких хрущёвок. Николай встал с пола, взглянул на израненные тела с удовольствием и легко улыбнулся. Это были обычные наброски, и даже если не всматриваться, то сразу и не поймёшь о посыле этих набросков. Собрав всю силу в кулак и взяв кисть, Николай принялся за новый холст. Сколько же таких холстов было изуродовано подобным образом! Этот холст был словно золотом, потому стоило хорошо обдумать, что нарисовать. В голове пусто, хотелось чего-то нового, действительно того, что никто не видел. Всего лишь нарисовать чей-то образ, но чей? Ответа ждать долго не пришлось. Крепко сжав карандаш, Николай пытался воссоздать черты лица Федора у себя в голове. При воспоминании о нем сердце трепетало, и, вспомнив все изъяны Федора, которые ему так нравились, Николай почувствовал, что он способен нарисовать все что угодно. Карандаш в руке стал словно невесомым перышком: он готов был нарисовать аккуратную горбинку на носу у Федора, синяки под самыми превосходными и необычными глазами, его впалые щеки и худощавое тело. Николай хотел вместить всю красоту лица Федора в одной лишь картине, он готов был нарисовать его самым хрупким существом. Коля нашел свой образ, почувствовав, что душа избавилась от тяжёлого груза наполовину. Для полноты образа на картине ему нужен был сам Федор, и, не теряя и секунды, Николай позвонил ему. Федор ответил почти сразу, словно ждал этого звонка. – Чего тебе? – Слушай, приходи ко мне, дело есть. – Насколько важное? – Федя, не ворчи! – Хорошо хорошо, сейчас буду. Ждать его также долго не пришлось. Всего пару минут – и Федор стоял на пороге квартиры. Без лишних слов Николай пропустил его в рабочую комнату. Федор был в изумлении от увиденного, и он почти сразу понял что к чему. – Я хочу, чтобы ты стал моим референсом, - Николай замялся. Он почувствовал, что его лицо покрывается румянцем, – но просто как референсом своей фигуры, не более! Лжец. – О, это большая честь для меня. Я согласен помочь тебе. – Введу в курс дела: хочу нарисовать кого-то, но телом выступишь ты. Если ты не против, примерим какую-нибудь одежду, а как найдем идеальную – буду рисовать набросок. Никуда не спешишь? – Куда мне спешить в девять вечера? – Кто тебя знает чудака такого, - Николай скрылся, но скоро вернулся с горой каких-то тряпок, – будем искать подходящее. Федор подошёл ближе. – Это что, шторы? - он взял полупрозрачную тюль. – Ну да, и что? Они красиво смотрятся на теле! – На теле? Коля, ты удивляешь меня все больше и больше. – Так что, что ты выберешь? Порывшись ещё немного в тканях, Федор достал из самого дна бежевый шелк, показав его Николаю. – Вот он самый классический на мой выбор. – Ты выбрал то, что нужно! Показывай! Федор в недоумении на него посмотрел. – Что мне делать с ним? – Как что..? Ты не понимаешь? – Ну... – Если тебе вдруг неловко, то прости меня, я не хотел. – Мне нужно снять с себя одежду и прикрыть себя шелком, я так понял? Николай молча кивнул. – Хорошо, я в ванну, ладно? Федор ушел, оставив смущённого Николая наедине. Знакомы месяц, не знают о друг друге почти ничего и вот так?! Это все вводило в транс, но Николай понимал, что это все ради работы. Повернувшись лицом к холсту, он пытался успокоиться, ведь раннее вдохновение перешло в смущение. Воссоздав весь образ у себя в голове он был в восторге, не хватало лишь цветов, которые он поместит в руках Федора. – И куда мне? - тихий голос окликнул Николая, но тот даже не обернулся. – Пожалуйста, напротив меня. Можешь встать на стул, его возьмёшь на кухне. – Что, даже не обернешься? – Успею я насмотреться на тебя, иди быстрее! Федор вернулся, аккуратно встав на стул напротив Николая. Он посмотрел на него, и внутри резко что-то сжалось. Свести взгляд было трудно, особенно от ключиц, что выглядывали из ткани. – Т-так, слушай, сейчас я немного тебя потревожу, - Николай принялся вертеть ткань так, как ему бы хотелось видеть ее на картине. Это все немного докучало Федора, но, смирившись с этим, доверился Николаю. Итоговый вариант вышел таков, что ткань открывала ключицы, правое ребро и худую ногу. На лице Федора в этот момент было трудно найти недовольство, но где-то в глубине души он чувствовал, что ему стыдно открывать свое тело. Худое из-за плохого питания, бледное из-за недостатка железа в организме и с кучей синяков неизвестного происхождения. Почти вся нога была усыпана синяками, ведь даже лёгкое прикосновение оставляло след. Николай решил, что изобразит каждый его синяк до последнего. Это была для него своего рода эстетика. – Круто выглядишь, только мне не хватает цветов. – Каких ещё цветов? Николай промолчал, оставив этот вопрос просто вопросом. Он решил, что это будут не азалии, и был этому рад и возмущен одновременно. Взмахнув карандашом, Николай внимательно всматривался в тело Федора, пытаясь запомнить расположение каждого шрама, каждого синяка и каждой выпирающий косточки. Он долго смотрел на него без мыслей, поняв, что Федор – идеал. Каждая косточка и каждое неловкое движение было превосходным. Федор чувствовал этот восхищённый взгляд, отчего по большей части был не особо доволен. – Сделай руки в той позе, словно держишь букет цветов, но он необычайно тяжел. – Вот так? - Федор попытался сделать руки в той позе, о которой попросил Николай, получив от него одобрение. Вдохновение – то, что приходит очень редко, но каждый приход его особенный. В этот мимолётный момент вдохновения можно создать вековые шедевры. Оно облегчает тяжкое перо писателя или тяжёлую кисть у художника. Вдохновение – всегда причина чего-то, будь то положительные эмоции или определенный человек. Николай счастлив, что ухватил этот момент и делает то, что нравится. Только вот Федор совсем не рад стоять часами на стуле, замерзая и боясь сдвинуться хотя бы на миллиметр. Но это в принципе ничего, ведь боль в ногах хоть и неприятно, но пройдет быстро, а картина друга вспомнится ещё через долгое время.