24 месяца счастья

– Мы ждём вас в нашей кофейне, - Федор протягивает листовку мимо проходящему солидному мужчине. Тот в ступоре остановился, взяв листовку в руку и покрутив ее в разные стороны. – Разве ты не видишь кто я, грязный мальчишка?! - мужчина выбрасывает приглашение на мокрый от дождя асфальт, растоптав его в клочья, – разве по мне видно, что я обедаю в таких заведениях?! - засунув руку в карман и нащупав там пару копеек, он кинул их в ноги Федору, – на, купи в своей жалкой кофейне хлеб. Не знаю, выйдет ли, но на твоей нынешней работе даже столько не заплатят, - мужчина удалился, продолжая при этом что-то неразборчиво бурчать. Странно, что современное общество, которое знает элементарные правила нормы все ещё делится на «высокое» и «низкое». Неправильно то, что в двадцать первом веке правила делятся на "мужские" и "женские". Каждый второй знает историю человечества и каждый третий заставляет повторять ее снова и снова. Мнение человечества расходится на "неправильное" и "правильное". Но правильных мнений, как таковых, нет. Из-за этого и есть войны, и даже если не физические, то умственные. На то и есть человечество – однажды переживать то, что переживали много лет назад. Под леденящим дождем Федор чувствовал себя как никогда униженным. Хотелось бросить все. Даже работу, которая стоит ему пару копеек. Стоять под дождем без зонта и с глупыми листовками – уже унижение для его понимания. – Заходите в нашу кофейню, - уже тихо и не так уверенно протягивает листовку мимо проходящей женщине, и она с презрением на лице забирает ее. Но Федор замечает, как через пару шагов эта же листовка летит в мусорку, где навсегда испарится. С тяжёлым вздохом он опускает голову, и мокрая челка падает на его лицо. В этот момент трудно было отличить слезы и ливень, но что-то горячее стекало по его щеке, и Федор в гневе смахивает вышедшую жидкость. Листовки падают на асфальт, отчего все они уносятся ветром в никуда. На это смотреть одно удовольствие. Продолжая шагать в противоположную сторону от его дома, Федор почувствовал, что в ранее спокойное сердце словно вонзили тысячи мечей. Это было отчаяние – чувство, которое сопутствовало Федора всю его жизнь. Однако за отчаянием идет смирение, и от этой мысли как-то легче на душе. Рука тянется в карман за мобильным, но тот, как назло, падает в самую лужу. Из глаз непрерывно катились слезы. Глупо. Глупое утро. Маленький человек. Федор нагинается за ним, и в этот же момент ранее колючий дождь перестал быть настолько обжигающим. Он поднимает голову, и его взору предоставляется улыбающийся Николай с зонтом. – Мир тесен, особенно в большом Петербурге! - Коля ласково помахал, – не думал встретить тебя здесь. Что делаешь? Почему ты в луже? По всей видимости он и не заметил гневного и заплаканного лица Федора. Или заметил. Собственно, мы не узнаем... – У меня телефон упал, - Фёдор приподнялся, но все также нелепо стоял в луже, – а ты что тут делаешь? – Я к тетушке бегу своей, она попросила меня к ней заскочить! Ну и погода, с самого утра дождь льет... А ты? Ты тоже к кому-то? – Я работаю...работал, вернее. – О, и где же? – За копейки раздавал листовки. Глупое дело, вздор это все. Николай стоял как зачарованный. Он наблюдал за изменением в лице у Федора, и от этого лицо Николая казалось необычайно восхищенным. – Работа... Да, это глупости. Где твой зонт? Капюшон бы хоть натянул... – Не стоит переживать, Коль, я уже домой. Встретимся вечером, я обещал тебе, - Федор начал удаляться, но настойчивый Николай догнал его и схватил за руку. – Пожалуйста, возьми мой зонт. Мне не долго тут, а ты уже весь до ниточки промок. Федор устало посмотрел на своего светлого друга, и его рука сама потянулась за зонтом. Без лишних слов и в тишине он ушел, оставив Николая мокнуть под ливнем. Однако тот не выглядел огарченным, а напротив – на его лице сияла лёгкая улыбка, словно отдать свой зонт Федору – это миссия всей его жизни. Николай тоже удалился, но совсем в другую сторону, не похожую на ту, где живут люди. Странное явление не заметил никто, кроме него самого. Но для Николая это явление не странное, а обыденное. Федор складывает зонтик в надежде доехать до дома на такси, но в кармане его ветровки и копеек не найдешь. Смирение. Копейки не появятся сами по себе в кармане, и от этого даже не грустно, а забавно. Было бы славно, но это невозможно, потому и славно. Федор ступил в лужу, потом в ещё одну, и ещё... Пока его черные кеды не стали настолько мокрые, что из них непрерывно капала вода. В этом явлении для него было что-то забавное и что-то юношеское. Он держал в руках свой зонтик так, словно он – сама Мэри Поппинс. Только вот, вместо милой шляпки у него шапка-ушанка, и от того его воображение только ликует. Почему же он не может быть таким чудаком? Конечно может, пусть и не всегда! Зайдя в сырой подъезд, Федор обратил внимание на торчащий в его почтовом ящике конверт. – Мама.. - он порвал его в клочья, так и оставив валяться на полу в подъезде. Гнев – то, что идёт после смирения. Разъедающее изнутри чувство способно разжечь огромный пожар, оставив за собой лишь пепел и больше ничего. Обломки мучительной совести не будут отпускать; чувство того, что ты низкий человек – будет преследовать тебя всегда. Гнев важен также, как и любовь. В чем то оба эти чувства явны похожи друг на друга: они разъедают все изнутри. Только вот, если гнев сразу способен выжечь все внутренности, то любовь только спустя время. Однако в таком маленьком и когда-то любящем сердце существует сразу два противоположных чувства – ненависть и любовь. Одновременно. Яркие, пахучие лепестки роз тонут в смоле, желчи и блевотине.. можно ли избавиться от этого? Печаль. Ничем не залатаешь ту рану, из которой течет смола. Навеки веков человек обречён на мучительные страдания и наказания в виде гнева и брезгливости.. А впрочем, это к лучшему. Любить так, что болит сердце; ненавидеть настолько, что трясутся руки – нормально, пока не наносишь вреда кому-то ещё, кроме себя. В пропахшую сигаретами комнату доносятся голоса из приоткрытого окна. За этим интересно наблюдать, словно ты в сериале. Только вот диалоги реалистичнее и совсем глупы. Федор сползает с окна, возвращает свой взгляд на часы, стоящие на прикроватной тумбочке и вздыхает: «еще пару минут». Этих пару минут ждать не пришлось – во входную дверь постучали несколько раз. – А вот и я! - на пороге стоял мокрый Николай с коробкой печеньев, – я обещал, что зайду. – Да, я помню, проходи. – Слушай, а какие печенья ты любишь? - Николай прошел, попутно снимая лёгкую бежевую куртку, – я не знал какие именно взять, поэтому взял овсяные. Федор с лёгкой улыбкой и ясными глазами взглянул на Николая. – Ты словно мои мысли читаешь, Коль. – Что, правда? Я рад, что угодил. Федор молча опустил голову, словно обдумывая всю ситуацию за последние три минуты. На лице читалось удовольствие и неподдельная радость, хотя, собственно, ничего особо радующего не произошло. – Ну что, идём? - Коля ласково улыбнулся, протягивая пачку печеньев Федору. Несмотря на весь холод за окном в квартире как никогда тепло. Это все ещё незнакомое, и в некотором моменте пугающее чувство: тепло общаться с тем, кого знаешь от силы день. В этом нет ничего плохого, но недоверие к людям было сильнее. Это наигранное шутовство не сулит чего-то хорошего, оно кажется жутким и даже отталкивающем. Федор не встречал подобных людей, и от того он жутко путался в искренности и неискренности его сказанных слов. Но это было не нужно, главное, что хорошо. Остальные позади. – Чем ты занимался до переезда сюда? Твое появление, если мягко говорить, было необычным. Николай опустил голову, и его лицо тут же приняло задумчивый вид. Он не хотел говорить об этом, потому все последующие его слова были такими тихими, будто шепот: – Я...по делу одному, - выдавил Николай спустя время. – Не расскажешь? – Я... В общем, - Николай тяжело вздохнул. Его лицо было мрачным и совсем незнакомым, – я художник, если это можно так назвать. Я рисовал для себя, но пару моих знакомых предложили мне рисовать для людей, на общее обозрение. Я жил на окраине, а вся движуха будет происходить тут, в центре. Я уж сомневаюсь в этом деле, у меня всего два месяца на написание новой картины... Боже, как же я жалею, - подняв печальные глаза, Николай мягко улыбнулся, – я не верю в судьбу, но встретить тебя здесь было чудом. Может, это не напрасно. Я бы хотел видеть тебя на своем полотне. Лицо Федора мигом выразило восхищение. Это самое искреннее, что когда либо получалось у него. На устах засияла улыбка, и в этот же момент его глаза приняли яркий блеск, означающий лишь любовь и заинтересованность к данному делу. Последние слова Николая были ещё тише, но, услышав их, Федор из последних сил сдерживался, дабы не налететь с вопросами. – Художники – прекрасные люди. Я ни за что не перестану восхищаться их мастерской работой, когда буквально из ничего они вырисовывают целый мир на белом (!) полотне. Это чудесно, и ничего лучше этого нет, - помолчав ещё пару минут, он продолжил, – однажды даже самая, на первый взгляд, непримечательная картина может сказать больше, чем человек. Николай почувствовал как его сердцу тепло, и что больше этих слов ему ничего не надо. Это чувство можно сравнить с алкогольным опьянением. Только вот, Николай пьян из-за слов, которые прошлись по сердце бархатом. – Ты... - он резко встал со стула, – ты понимаешь всю суть! Сам-то не художник? – Нет, и никогда им не был. – Философ? – Не-а. – Детектив? – Что? Нет! – Тогда... Ты мой лучший друг! Я угадал? Сердце забилось чаще. Так, словно Федор пробежал двадцать километров. Улыбка не сходила с его лица, и только тогда он понял, что существование вместе с любовью и дружбой – не страшно. Недавний гнев постепенно уходил из сердца, и на смену ему пришло теплое, неизведанное чувство – искренность. Искренность – высшая степень дружбы. Это та самая лёгкость, которую носить одно удовольствие. Эта лёгкость, которая чувствуется сразу и забегает в сердце надолго. Но этого недостаточно, ведь хочется, чтобы это чувство было не долгое, а вечное. Приятная пульсация раздавалась по всему телу, а слово вымолвить было труднее всего. Взглянув в ясные и столь необычные глаза Николая, Федор улыбнулся ему в ответ. – Ты угадал. – Я рад, - смешок, а потом – несвязный писк. Что он означал не ясно, ясно то, что счастлив. Быть по настоящему влюбленным – это испытать все тяготы этого чувства. Невозможно любить не огорчившись. Каждый заслуживает в своем сердце место для любви, и это не обсуждается. Но не значит ли это, что каждый пострадает? Любовь жестока, любовь ужасна. Она наносит глубокие ранения в невинное сердце и не щадит никого. Она учит закаливаться и готовит к настоящей жизни. Но, впрочем, она даже и жизнь заберёт, и останется лишь новое существование. Вот такое вот злое, но в то же время чудесное чувство.