Путешествие

Дозаправка заняла намного больше времени, чем можно было представить — к моменту, когда «Кассандра» вновь была готова принять своих пассажиров, над раскалённой взлётной полосой вовсю палило высоко стоящее солнце, а сами пассажиры изнывали от скуки. Жара, густая и липкая, не располагала к разговорам: перебросившись двумя десятками фраз, они большую часть времени просто сидели. Анастасия что-то лениво рисовала, хотя со стороны казалось, что она просто водила карандашом по бумаге без какой-либо цели, Хэнк лениво перебирал документы, кто-то читал. Даже пройтись по аэропорту сил не было, хотя африканер первый час то и дело ходил туда-сюда, а потом, устав, задремал, клюя носом. «Крыло клейкой лентой приклеивали», — заявил он, зевнув и усевшись на свое место рядом с Антоном. Несмотря на все свои колкости, полет не вызывал в нем абсолютно никакой тревоги, хотя об остальной экспедиции такого сказать было нельзя. Салим тихо сокрушался, надеясь, что его не услышит никто, кроме его жены, и в самом воздухе как будто присутствовало что-то колючее, беспокойное, заставлявшее Антона то и дело поправлять натиравший ремень. Он не был паникером, ни в кого и ни во что не верил, поэтому ему было намного проще — тупо уставившись в окно, он наблюдал, как «Кассандра» вновь отрывается от раскаленной земли и устремляется в такую же раскаленную высь. Первое очарование от полета давным-давно прошло, и теперь даже многокилометровая высота воспринималась как нечто обыденное и изнурительное. — Разбудишь, как приземлимся, — буркнул Леон, устраиваясь удобнее. Хотелось последовать его примеру, но Антон никогда не умел спать в дороге, какой бы длинной она ни была. Под стальными крыльями расстилалась бесконечная пустыня, изредка темнеющая прогалинами оазисов, и где-то среди дрейфующих песков кончался Алжир и начинался Французский Судан, а там — неизвестная гробница. Что-то — будь то интуиция или здоровое недоверие к спонсорам — подсказывало Антону, что дело здесь нечисто, и в гробнице скрывается что-то, о чем ему знать не положено, но он отгонял непрошеные мысли. Его дело — следить, чтобы экспедиция вернулась в Алжир в том же составе, желательно не потеряв ничего из частей тела, и больше ничего. Мерный гул самолета успокаивал, а голубая небесная гладь — заставляла прикрыть глаза, жмурясь от яркого света. Где-то рядом с собой Антон слышал мерный храп, но сам засыпать не собирался — не хотел и не мог. Наблюдая за облаками, протянувшимися над горизонтом светлой еле заметной завесой, ему казалось, что в небе вырастают диковинные картины: дома, купола и башни, словно он оказался в странной восточной сказке. — Смотрите, Ясмин! — Стерлинг, сидевший перед Антоном, подозвал стюардессу. — Вы видите? Город! — Не может быть, — пробормотала она, наклоняясь и выглядывая в иллюминатор. — Вам кажется, мистер Стерлинг. — Да нет же, вон там, в облаках, — Александр весело рассмеялся, как смеются люди, находящие наслаждение не в предмете, а в самом смехе. — Это мираж или что-то в этом роде, но отсюда выглядит захватывающе. Ясмин, отойдя, забормотала что-то на арабском — недовольно и слегка обеспокоенно, чтобы ее тон не вызвал паники у пассажиров. Антон снова припал к окошку, глядя рассеянным взглядом вперед. Небо, огромное голубое озеро, колебалось от жары, от рёва турбин и от громких голосов из недосягаемого города: там на базаре торгаши зазывали к себе покупателей, и заклинатели змей играли на дудках дикие мелодии, режущие ухо, но при этом манящие. Там, в изумрудном оазисе, плескались счастливые люди, и дети пускали блинчики по озеру — шлеп, шлеп, шлеп, — каждый камушек пускает по бирюзовому небу рябь, и оно оживает, раздраженное, и радиоволны из пилотской кабины затухают раньше, чем достигают середины озера. Небо злится всполохами зеленых молний, на одно мгновение вспыхивает — волшебный Багдад показывает свое безобразное лицо — и гаснет, зловеще темнея. — На такой высоте не бывает миражей, — прошептал кто-то обреченно, разрушая иллюзию окончательно. Нет уже города, нет оазиса — есть только беснующаяся зелено-сине-черная бездна, в которой то проявляются, то исчезают в тумане уродливые башни, колючие, похожие на уродливые растения. — Леон! — Антон толкнул соседа, не в силах оторваться. Бригадир дернулся и открыл глаза, рассеянный и еще не понимающий, что происходит. «Кассандру» затрясло, швырнуло в сторону, как бумажный кораблик, пущенный кем-то глупым в бурный ручей. По громкой связи раздалось шипение — капитан корабля пытался связаться с ними, умоляя сохранять спокойствие и оставаться на своих местах, как будто был выбор — как будто можно было сбежать с гибнущего самолета. Раздался пронзительный женский крик, и небо ответило ему тяжелым гулом, словно там, среди темно-зеленых облаков, кто-то спрятал огромный рог — первобытный, дикий звук будил в них то, что цивилизация похоронила давным-давно. Дернувшись последний раз в воздухе, тщетно пытаясь взлететь, «Касси» устремилась вниз, нелепо цепляясь металлическими крыльями за густой воздух. Небо говорило с ними. Небо звало — и каждый отвечал на его зов по-своему. В какофонии криков, плача и радиопомех различались отдельные слова — мужской и женский голоса, срываясь на всхлипы и завывания, молились на арабском, кто-то громко ругался и требовал сделать хоть что-нибудь. Антон растерянно взглянул на собственные трясущиеся руки — выброс адреналина обострил чувства, позволяя слышать и видеть больше, но отключил, как по щелчку, все эмоции, не позволяя Антону зайтись в истерике вместе с остальными и снова заставляя его молча наблюдать со стороны. — Док, — услышал он сбоку лающий обречённый смех, граничащий с плачем. — А я ведь так и знал. Антон закрыл глаза. За миг до того, как «Кассандра» врезалась в землю, Леон де Врис крепко сжал его ладонь. В больнице холодно. Запах фекалий, спирта и мерзкой еды, которой кормят и врачей, и пациентов, въелся в одежду так, что уже не отстираешь, а губы — искусанные до крови — то и дело щипет от слез. Антон плачет украдкой ото всех, даже от самого себя — ведь не признаваться же, что мечта, которой он горел столько лет, оказалась обыкновенной пыткой? — Метцир! — старшая медсестра кричит противным, дребезжащим голосом. — Пациенты тебя весь день ждать будут? — Иду. Антон смотрит на ряды коек, на ряды израненных солдат, которые даже в своих лихорадочных снах видят войну, и думает только об одном — лучше бы он был среди них. — Метцир! Кричит медсестра. — Доктор! Вздыхает раненый солдат, которому осталось несколько часов. Он не знает, что никакой он не доктор, а всего лишь санитар. — Доктор, очнитесь! Антон смотрит вверх. Омерзительно горячие солнечные лучи падают в салон сквозь дыры в фюзеляже. Вокруг слышен надрывный гул умирающего самолета, стоны и завывание ветра. Наконец, чья-то тяжелая рука трясет его за плечо все это время, заставляя повернуть тяжелую, как после похмелья, голову, и взглянуть на Хэнка. Хэнк весь в крови и в пыли, но выглядит собранным, насколько это вообще возможно. — Ну наконец-то! Он облегченно выдыхает и помогает Антону выбраться из заклинивших ремней. Рядом с ним никого нет — Леон очнулся раньше и помогал вытаскивать раненых на землю, устланную чем попало. Раненых — но все-таки живых. — Сколько погибло? — Двое. Николас и… Рэйчел. С пилотом было все ясно — такое столкновение не пережил бы никто, а вот Рэйчел, помощница Хэнка, видимо, погибла по глупой случайности — иначе Митчелл не отводил бы взгляд, когда говорил о ней. Остальные члены экспедиции отделались ранами, в большей или меньшей степени. Перевязывая то, что можно было перевязать, с руками по локоть в крови, Антон, как ни странно, чувствовал себя в своей стихии. — Он будет жить? — Ева Риттер крутилась рядом с мужем, которому обломком пробило живот. Не будет, конечно. Вряд ли доживет до заката, но могло обернуться так, что он окажется самым везучим из них. — Какое-то время, — ответил Антон лаконично. — Чем скорее доберемся до какого-нибудь укрытия или цивилизации, тем лучше. Они собрали вещи, которые смогли унести, соорудили носилки из того, что попалось под руку — удивительно, но серьезно ранены были только двое, остальные отделались ушибами, сотрясениями и царапинами, — и отправились вперед. Куда «вперед» Антон точно не представлял, но Хэнк, у которого была карта, утверждал, что впереди должен быть город. Город. Песочного цвета развалины, нищие и пыльные, теперь казались им, европейцам, привыкшим к красотам Лондона, Парижа и Берлина, чуть ли не раем на земле — не это ли смешно? Они с африканером замыкали колонну. Антон обернулся, в последний раз оглядывая то, что осталось от Кассандры, то, что они оставили, не в силах унести, и два холма со связанными из палок крестами — тех. спасти кого не было никакой возможности. Над могилами уже кружили стервятники. Поначалу кто-то — Хэнк — пытался отпугнуть их выстрелами, но остальные быстро потребовали не тратить патроны попусту. Полуденное солнце палило нещадно, нисколько не сочувствуя их горю. Они шли молча, чтобы не тратить силы, только в середине пути Ясмин, шедшая в середине с припасами, вскрикнула и уронила чемоданы на землю — из песка выполз скорпион, чуть не ужалив ее, но Леон тут же раздавил его прикладом ружья так, будто делал это всю жизнь. Ричард Фэйрчайлд недовольно скривился. Чемоданы, из которых выпала одежда и ненужные сувениры, решили бросить здесь же, чтобы не тащить с собой лишний хлам. Скоро, когда солнце еще не коснулось дюн, они добрались до пещер, отмеченных на карте Хэнка. Увидев в них следы пребывания человека, у кого-то хватило сил обрадоваться. На стене около выхода чем-то коричневым была грубо намалёвана женская фигура, а в каменном ящике нашлась даже деревянная посуда. — Здесь были люди, — констатировала Ясмин с улыбкой. — Нам помогут… — Конечно! — огрызнулся Леон. — Лучше быть проданными в рабство или сожранными, чем просто умереть от жажды, правда? — Леон! — Что «Леон»?! Не надо ее обнадеживать, — сказал он со злой досадой, за которой прятал страх не меньший, чем у всех остальных. Пещеры оказались неглубоким, но обширным подземным комплексом, в котором они смогли разместиться со всем возможным комфортом. Несколько человек сходили назад к «Кассандре» и принесли кресла, отвалившиеся при крушении, уцелевшие палатки и спальники тоже пошли в ход, как и посуда. Воды оставалось на день, но за этот день они должны были добраться до города или, если сильно повезет, найти какой-нибудь подземный источник. Раненых положили на подобии матрасов. Лукас Риттер впал в горячку, и с ним постоянно сидела жена, а вот рана Салима, которую Антон смог только перевязать поначалу, требовалось зашить. О санитарии, конечно, речи не шло, но он сделал все, что было в его силах. — Будешь шевелиться — шов разойдется! — гаркнул Антон, завершая первый стежок. — Простите, я… Я стараюсь. — Я с тобой, Салим, я с тобой, — Таси Трианон держала его за руку. Через полчаса, мучительные для обоих, Антон закончил. Отмывая руки, покрытые чужой кровью, он снова поймал себя на мысли, что ему все равно. Он чувствовал приливы адреналина, заставлявшие сердце болезненно колотиться об грудную клетку, чувствовал усталость и инстинктивный страх перед неизвестностью, которую таили в себе пещеры, но больше — ничего. Издалека, словно сторонний наблюдатель, смотря за своими коллегами, он все явственнее ощущал только зияющий провал в том отделе мозга, где должны располагаться чувства. После того, как пещеры были обжиты, раненые — расположены, встал вопрос, что делать дальше. Переход до города — неизвестно, сколько он займет — Салим и Лукас не вынесут. Ева Риттер тут же решительно высказалась, что мужа не оставит ни за что — никто не стал ее переубеждать. Каждому, даже ей, было понятно, что до следующего утра он не доживет. Хэнк составил список вещей, уцелевших после крушения. Немало, но и недостаточно для того, чтобы спокойно отсидеться в пещерах и восстановить силы. Надо идти. Надо идти — потому что шумы, доносящиеся из глубин, со временем подбирались все ближе, выясняя, кто из них самый слабый. Поначалу Антону казалось, что он сходит с ума от напряжения и усталости, но, услышав, как жалуется Фэйрчайлд, понял, что это слышал не только он один. Надо уходить отсюда как можно скорее.