SKYRIM. Когда увянет Чёрный Вереск...

      Он задавался этим вопросом уже давно — где-то с двенадцати лет, хотя может и дольше. «Почему вокруг меня одни идиоты?» Вот и сегодня ему пришлось задавать его себе. Уже четыре раза, а ведь солнце ещё даже не минуло за полдень.       Началось всё со служанки, которая пришла убрать в его комнате. Он проснулся ещё до рассвета и сразу принялся за порученную матерью работу — надо было проверить не смухлевал ли банкир с присланными вчерашним вечером бумагами, а так же подготовить благодарственные письма сразу трём лидерам наёмнических организаций, что недавно отчитались об успешно выполненных поручениях. Хемминг был уже на втором письме, когда послышался отвлёкший его звон стали — служанка смахивала с висящего над кроватью украшенного старинной эмблемой щита пыль и умудрилась сорвать тот с крепления. Он предпочёл не замечать ни этого, ни прозвучавших, наверное, с десяток раз писклявых извинений, и вернулся к перу и чернилам. Когда звук удара повторился, Хемминг стиснул кулаки, из-за чего чуть не испортил завершённое наполовину послание кляксой. На третий раз он не выдержал, поднялся со стула, подошёл и помог криворукой нескладёхе вернуть щит на место, не забыв, разумеется, наградить её оплеухой. Мать всегда говорила, что бить прислугу самому недостойно — замараешься, но Мавен сейчас не было ни в доме, ни в городе, а значит поместье остаётся на нём и живёт согласно его правилам.       Другая служанка была вдвое моложе первой, а это внушало надежду, что мозгов у неё сохранилось побольше. Приказ был проще некуда — нагреть воду для ванны и приготовить последнюю с минеральной солью и маслом лаванды. Так нет же — надо было запутаться и положить вместо лаванды обычный лиловый горноцвет. Причём, как Хемминг сумел распознать, служанка осознала свою ошибку, но признавать её не стала, а вместо этого попыталась перебить первый запах большим количеством второго. Получилось, конечно, не дурно — очень душисто и с необычной летней ноткой, однако трата дорогих масел должна была быть как-то наказана. Хеммингу не хотелось снова обливать по́том только что намытое тело, поэтому он позвал с кухни одного из поварят, приказал ему загнать девку в ту самую ванну и оставаться там с ней до тех пор, пока вода не остынет до своей изначальной температуры — то есть той, что ежедневно текла через главный канал Рифтена. Сомневаться в том, что парень найдёт чем скоротать время не приходилось.       Расслабившись после ванной, Хемминг спустил главному повару недостаточно подрумяненные пирожки со снежными ягодами, а вот на слугу, который не успел приготовить одежду к выходу в город, терпения ему уже не хватило. «Кругом одни идиоты». — говорил про себя он, наблюдая за тем, как недостаточно быстрый паренёк выкладывает перед ним запрошенный наряд, стараясь не испачкать шёлк и лисий мех сочащейся из носа кровью. — «Идиоты, неумёхи и недостойные. Ну, почему нельзя всё делать правильно?»       Без матери поместье казалось каким-то пустым, несмотря на полный сбор охраны и слуг. Общество младших брата и сестры эту пустоту так же нисколько не заполняло. Важная сделка неких торговцев из Хаммерфелла с Восточной Имперской Компанией увела Мавен из дома почти месяц назад, оставив все дела на плечах Хемминга. Это случалось уже не впервой, но, как и прежде, руководство семейными делами ему быстро наскучивало.       Хемминг решил остановиться незадолго до обеда, доверив оставшиеся заботы управителю. Прихватив из комнаты проверенные утром банковские ведомости, он покинул особняк, чтобы доставить их по назначению лично — во-первых, ради желанной прогулки; во-вторых, у него были небеспочвенные подозрения на счёт того, что посыльный, который занимался подобными делами обычно, нечист на руку и образован достаточно, чтобы вносить в столь важные бумаги сулящие ему прибыль исправления.       После царящей дома духоты, уличный воздух Рифтена казался свежим и бодрил ничем не хуже кружки охлаждённого мёда. На вонь городских улиц Хемминг давно научился не обращать внимания, а после сегодняшней ванны это взращённое притворство и вовсе почти не требовалось. Что ж, это, пожалуй, может дать причину задержаться на свободе подольше — чем больше он будет ходить, тем менее отвратно будут «благоухать» места, в которых он побывает. Пусть простолюдины порадуются такой возможности.       Одна лишь доставка в банк не удовлетворила его. Хемминг некоторое время побродил вдоль канала (по верхнему его ярусу, разумеется — не опускаться же до присутствия среди грязных оборванцев, которые разгружают свои лодочки с дешёвыми товарами), а после свернул на окраину рынка. Из всех расположившихся здесь лавок, заинтересовать его могли максимум одна-две, но сегодня ему не хотелось тратить деньги на всякую ерунду. Наблюдая за тем, как какая-то светловолосая девушка сгружает на маленькую тележку купленные мешки с мукой, самостоятельно впрягается в неё и укатывает прочь, он ощутил желание улыбнуться, но сдержался и не сделал этого. Каждая улыбка может весить мешок золота — так ему частенько говорила матушка, а потому не стоит разбрасываться ими налево и направо.       От копошения простолюдинов его снова отвлёк металлический звук, только в этот раз он был намного приятнее услышанного утром. Проследовав на его источник, Хемминг вышел к самой большой из городских кузниц, где, как и прежде, остановился на почтительном расстоянии, чтобы не привлекать лишнего внимания. Основная масса трудящихся кузнецов скрывалась во внутренних помещениях вместе с лавкой хозяина. Снаружи — под защитой, местами прохудившейся крыши-навеса, располагался только один горн и такие же одинокие верстак, наковальня и точильня. Заведовали всей этой скромностью двое — полный, одетый только до верхней своей половины мужчина с руками, каждая из которых была толщиной в ветвь столетнего дуба, и его куда более стройный и менее мускулистый подмастерье в поношенном фартуке, но зато при всей остальной одежде. По узкому и обросшему первой мужской порослью лицу ученика катились крупные капли пота, но парень, не обращая на них никакого внимания, усердно продолжал колошматить небольшим молотом по размещённому на наковальне, пока что не обретшему рукояти раскалённому добела клинку. Суди по его длине, на выходе должен был получится короткий меч.       Кузнец-наставник жестом приостановил процесс и что-то сказал вверенному ему молодняку. Подмастерье усердно закивал и продолжил работу, сосредоточившись на другом участке изготавливаемого им оружия. Бил он теперь чуть слабее — видимо, чтобы исправить какую-то подмеченную мастером ошибку.       Хемминг снова сдержал улыбку, даже несмотря на то, что сейчас за ним было почти некому наблюдать. Его собственное оружие происходило из этой самой кузницы. Сам он ковать никогда не учился, хотя «при дворе» у матери имелся собственный оружейник, владеющий этим ремеслом и могущий ему обучать. Всё дело было в том, что мастер этот давно познал простоту службы у знатных господ и позволял себе брать в руки бутылку вина намного чаще, нежели инструменты. Его обязанности ограничивались только надзирательством за арсеналом и, в крайнем случае, созданием заказов, которые позже направлялись в кузнечный уголок города — то бишь сюда.       Он дождался того момента, когда подмастерье подхватил завершённый клинок большими щипцами и опустил его в зашипевший бочонок с водой, после чего извлёк, осмотрел самостоятельно, а потом доверил намётанному взгляду наставника. Кузнец снова что-то сказал, ободряюще похлопал возликовавшего парня по спине своей огромной ручищей и удалился вовнутрь основного здания кузницы. Хемминг ещё какое-то время смотрел на оставшегося в одиночестве, но с гордостью в глазах ученика, который продолжал высматривать на своём труде изъяны, и только потом зашагал дальше, всё ещё лишая взгляда прочие расположенные на рынке лавки.       У стен, что разграничивали торговый квартал с доками, ему не хватило сил не скривить нос. Запах рыбы, гнили и немытого тела здесь был настолько сильным, что пробивался даже сквозь зажатые на обонянии пальцы, а потому Хемминг воздержался от столь примитивного защитного жеста и поспешил вперёд. Работали здесь представители самых разных нелюдей: серокожие тёмные эльфы в драных рубахах, уродливые аргониане с самыми разными расцветками своих чешуйчатых тел и хвостов, заметно низкорослые, по сравнению с остальными, лесные эльфы и даже пара обросших до невероятной волосатости каджитов, напоминающих огромные немытые клубки шерсти.       Работали, впрочем, не все. Хемминг заметил за горой из разгруженных ящиков и бочек пару непонятно кому принадлежащих силуэтов, которые поочерёдно прихлёбывали что-то из одной и той же бутыли, а в отдельном углу, тщетно прячась от глаз под дырявым ковром, сидел одинокий каджит, периодически, иногда с сильным кашлем, затягивая в лёгкие нечто через курительную трубку.       Лентяи, не желающие добиваться большего, глупцы, не понимающие простых истин этого города и этого мира, и потерянные, что наотрез отказалась и от того и от другого и глядящие на всё вокруг в скумовом бреду. Вокруг меня одни идиоты, напомнил себе Хемминг.       — Уйди с дороги! Слепой что ли?       Хемминг послушно остановился, из-за чего кричащий ему это старик, катящий перед собой деревянный бочонок, был вынужден сделать тоже самое. Он поглядел на трудящегося старца. Пережиток своего века был одет в истёртый и перепачканный рыбьим жиром серый кафтан без одного рукава, штаны из мешковины у него позавидовали бы рыбачьей сети, а башмаков на усеянных мозолями и старческими пятнами ногах и вовсе не имелось. Слипшиеся от пота и грязи остатки волос свисали с головы неопрятными белыми прядями. И такая отвратная пакость осмелилась выкрикнуть подобное?       — Ты ещё и глухой в придачу, парень? — добавилось к первому очередное оскорбление. — Уйди с дороги, тебе говорят!       — Со мной всё в порядке, дед. — ответил ему, наконец, Хемминг, с трудом сосредотачивая взгляд на крючковатом носе старика и изъеденном морщинами лице. — Ты бы лучше залатал дыры в собственной башке, которые тебе боги дали вместо глаз.       Упомянутые им «дыры» сузились, а костлявые пальцы отпустили толкаемый недавно бочонок.       — Каков наглец, а? — хрюкнул в полу-смешке старец. — Раз уж речь зашла о дырах, то возвращайся-ка в ту самую, из которой ты однажды по ошибке вывалился под проклятия своей мамки. Всё лучше, чем стоять на дороге.       И при таких словах он сам ещё остаётся наглецом? Хемминг на мгновение пожалел, что перед выходом не опоясался мечом, но тут же заметил бредущего от ворот доков стражника и унял разыгравшееся воображение о том, как бы побольше раз натыкать этому седовласому крестьянину под грудь холодной сталью.       — Что здесь происходит? — простуженным голосом рявкнул одетый в цвета городского герба служитель закона. Узкие глазные прорези в полностью закрывающем голову солдата шлеме вскользь обошли старика и остановились на Хемминге. — Милорд Чёрный Вереск, — голова стражника небрежно, но всё-таки кивнула, — вам мешают?       — Мешают. — тоже, но утвердительно качнул головой Хемминг. — Мешают выполнять вашу работу. Я только что видел, как этот старый лицедей упрятал в бочке какую-то вещь, подозрительно похожую на бутылку. В городе проблемы с контрабандой?       — Ты чего такое говоришь, малец ошалевший? — глаза старца расширились, но Хемминг мог бы поспорить, что уже не в гневе.       Окончание происходящего было предугадано им заранее. Стражник обогнул опрокинутый бочонок, встав к Хеммингу спиной, после чего с размаху ударил ногой по его боковине. Окованный железом носок сапога легко проломил полусгнившее дерево и вошёл глубоко внутрь. Как только солдат отнял ногу, из образовавшегося отверстия на грязь и мощённую камнем улицу хлынула мелкая рыба.       — Что ж ты творишь, служивый?! — старик рванул вперёд и успел обхватить бочонок у частично выпрыгнувшей наружу крышки, чтобы, видимо, перевернуть его, но стражник бросился наперерез, одарил бунтаря ударом кулака в грудь и тут же схватил за шиворот. Воротник однорукавного кафтана издал треск и сошёл с места, а его обладатель повалился на землю, кряхтя и подгибая проглядывающие через прорехи в штанах колени.       — Проследите за тем, чтобы все ввезённые им товары осмотрели, выяснили на кого он работает и выписали соответствующий штраф. — поочерёдно перечислил Хемминг, не желая более задерживать необходимую прогулку.       — Прослежу, милорд Чёрный Вереск. — отозвался стражник, наступая корчащемуся старику измазанным грязью и рыбными выделениями сапогом на плечо. — Благодарю вас за проявленную помощь властям.       После настолько неприятной беседы настроение у Хемминга испортилось, и он какое-то время шёл, сам не зная куда. Кажется его пару раз окликнуло несколько голосов, но отвечать им ему не хотелось — наверняка это были клянчащие милостыню нищие или переулочные труженицы в дешёвых платьях и таких же дешёвых украшениях. Мысль о городских шлюхах ему, по правде говоря, была приятнее, нежели о ленивых, не желающих работать ртах (наверное, потому что первые всё же находили более интересное применение своим ртам), однако Хемминг решительно ускорил шаг, чтобы поскорее покинуть злополучный квартал.       Когда дорога вновь уткнулась в перила, ограждающие улицу от протекающего внизу канала, он опять остановился, но в этот раз, чтобы понаблюдать за двумя хвостатыми фигурами, которые копошились на нижнем ярусе. Два аргонианина с одинаковой тёмно-зелёной чешуёй по всему телу и, усеянными мелкими рожками сплюснутыми головами, трудились над выгрузкой ящиков из небольшой, покачивающейся на мутной от слитых помоев воде, лодочки. Возле пирамиды из уже составленных ими контейнеров стояла сухая старуха в, тем не менее, достаточно приличном платье и заносила в обёрнутый кожаной обложкой журнал какие-то пометки тонким угольным грифелем.       Работающих ящериц-переростков Хемминг не считал необходимостью знать, а вот с надзирающей над их работой престарелой каргой был поневоле знаком лично — Ингун как-то раз уговорила мать пригласить городского алхимика Элгрима, у которого она обучалась этому искусству, и его супругу Хафьорг в поместье на ужин. Целью столь необычного поступка, вне всякого сомнения, было задобрить пожилую чету, чтобы простить младшей сестрице Хемминга какую-нибудь мелочную оплошность в обучении. При любой, возникающей у неё возможности, Ингун сразу начинала толковать брату о «прелестях» изучаемой ею науки, а так же причитать о неудавшихся экспериментах. Из-за излишней привязанности девчонки к старым алхимикам сам Хемминг уже наизусть запомнил несколько часто восхваляемых ею рецептов ядов, в состав которых входила какая-то дрянь под названием «Гниль Намиры» и «Удушайка».       — Осторожнее вот с этим вот, хвостик. — донёсся до Хемминга обрывок указания Хафьорг. — Там глубоко-пещерные грибы, которые гибнут от малейшего воздействия света.       — Так солнца-то и нету, госпожа. — отвечал ей один из аргониан, ставя у ног старухи упомянутый ею ящик.       Хемминг поднял голову к небу. Солнце действительно было не видно за целой ордой серых туч. Одна из них, выделяющаяся особо яркими чёрными пятнами, грозила вот-вот накрыть собой Рифтен.       Дождя ему не хотелось, но возвращение домой к ждущей его там нудной, рутинной обстановке и мелочным обязанностям тоже не сулило ничего приятного для остатков дня. Бесцельно слоняться по улицам так же больше не хотелось.       Оставался один выход.       За дверями таверны «Пчела и жало» оживление царило даже сейчас — задолго до окончания рабочего дня, когда заведению следовало бы похвастаться свободными столами. Хемминг толкнул дверь и вошёл. На пороге он чуть было не столкнулся с каким-то заметно перебравшим орком. Закованный в, кажущиеся с первого взгляда очень дорогими, тёмно-стальные с серебристыми переливами доспехи, серо-зеленокожий великан как раз опорожнял в клыкастую пасть очередную кружку, когда провожал его налитыми кровью глазами. С такими отродьями Хемминг не искал ни общества, ни ссоры. Наёмники и более-менее законопослушные бродяги частенько заглядывали в Рифтен во время своих путешествий на север провинции или — наоборот, двигаясь на юг, чтобы достичь границы и попытать счастья в Сиродиле или Морровинде. Хеммингу и самому порой жутко хотелось вырваться куда-нибудь подальше от помойки, которую ему приходилось называть домом и постранствовать, но мать всегда обрывала эти его надежды с корнем, напоминая о том, что он первенец семьи и должен уделять первое место дому, если хочет когда-либо унаследовать клановые состояние, земли и власть.       Подсолив этой жуткой, но тем не менее понятной несправедливостью своё нынешнее положение, Хемминг присел за столиком в центре просторного зала и осторожно огляделся. Помимо запримеченной им уродливой персоны в таверне присутствовало ещё чуть меньше десятка лиц: по большей части норды, как и он сам, среди которых был только один знакомый — вечно с сердитой и небритой мордой великан по кличке Кувалда, а так же два не уступающих ему в мускулистости редгарда и тощий бретонец, отличающийся от остальных тем, что носил не доспехи, а свободное одеяние-мантию. Маг, уныло подумал Хемминг, изучая угольно-чёрные, завитые в длинную косу волосы молодого мужчины и его тонкие пальцы, которыми он, без сомнения, любил творить всякую чертовщину.       Все присутствующие оказались на равноудалённом расстоянии от занятого Хеммингом стола. Тем лучше — меньше неприятных взглядов, вони из гнилозубых ртов и от чахнущих под слоями брони тел.       Хозяйка заведения (к отвращению Хемминга) — аргонианка по имени Кирава появилась перед его столом, держа в когтистых пальцах гружённый пустыми оловянными кружками поднос.       — Милорд. — ящирица склонила свою вытянутую голову. — Чего желаете?       — Что угодно — главное, чтоб не вашу болотную мочу. — вымученно улыбаясь, ответил он.       — Могу предложить кое-что, чего вы у нас раньше не пробовали, господин Чёрный Вереск. — Кирава в своей глупой гордости никогда не цеплялась к направленным в её адрес оскорблениям. — Новый рецепт моего супруга. Он назвал эту штуку «Сладким корнем». Это равномерная смесь из прекрасного черноверескового мёда вашей госпожи-матери и сока отборных ягод асаи с несколькими каплями многократно перегнанной эссенции комуники. — она указала свободной от подноса рукой на сидящих за дальним столом Кувалду и трёх его собутыльников-нордов. — Эти господа сегодня пьют только это и пока что не жаловались.       Хемминг снова посмотрел на наёмника-вышибалу своей матушки. Кувалда поймал его взгляд, улыбнулся сквозь бороду, поднял кружку и постучал по ней пальцем, невольно подтверждая таким образом слова трактирщицы.       — Давай свою бурду. — кивнул Хемминг Кираве. — И добавь чёрного хлеба с салом.       — Сию минуту, господин Чёрный Вереск.       Напиток и требуемая к нему закуска появились на его удивление скоро. Хемминг понюхал пенящуюся в оловянной таре смесь. Пахла эта окрещённая им «бурда» довольно неплохо — запах мёда ощутимо перебивался дополнительным ягодным ароматом. Он пригубил напиток, который потёк на язык и в горло сначала мягко, а потом раскрывая потаённую крепость, завершившись лёгкой, но невероятно приятной сладостью. Хемминг даже не заметил, что осушил полкружки ещё до того как принялся за хлеб с куском сала поверх него. Сладкий корень? Изменить название на что-нибудь более оригинальное и менее отпугивающее, приставить к названию заслуженное (за счёт входящего в состав семейного мёда) «черновересковый» и можно продавать за черту города. Надо будет предложить матери попробовать, когда она вернётся.       Он заказал ещё кружку, и пока Кирава справляла заказ, пальцем подозвал к себе Кувалду. Вышибала что-то брякнул своим товарищам, допил то, что оставалось у него и тут же пересел к нему.       — Здорово, Хем. — Хемминг мало кому позволял так себя называть, но Кувалда был у Мавен на хорошем счету — приглядывал за тем, чтобы городская черень знала своё место, выбивал долги и проценты из слишком жадных торговцев и даже был связным с небезызвестной в Рифтене Гильдией Воров. В общем, он оправдывал доброе к себе отношение, не совал нос куда не следовало и сбивал спесь со всех кто этого заслуживал, а потому ладил со всеми членами клана. — Гляжу, тоже осмелился на дегустацию?       Кирава как раз вернулась к столу с новой порцией напитка. Хемминг сам выхватил у неё кружку и отпил — после первой жажда как будто только проснулась. Кувалда последовал его примеру и повторил заказ, предусмотрительно взяв две кружки.       — Какая разница что пить в этой дыре? — ответил Хемминг вопросом на вопрос.       — Оно-то конечно так, — кивнул Кувалда. — а всё-таки иногда хочется чего-нибудь необычного.       — Как я тебя понимаю. — под действием второй кружки мысли Хемминга опять устремились к жажде путешествий и новых открытий. — Но наши с тобой места здесь. Пока что.       — Тоже верно. — опять согласился вышибала. — Кто ж будет этим городишкой заправлять, если Чёрный Вереск его покинет? Захлебнётся в том самом дерьме, которое они сливают себе под ноги.       Простой разговор и простые истины — вот и всё, что сейчас нужно было Хеммингу. Ну, и ещё одна-другая порция напитка, конечно, не повредит. Более того, он знал, что Кувалда не просто говорит то, что от него хотели услышать, как это делали многие лизоблюды, пытающиеся наладить отношения с его семьёй (или хотя бы просто не портить их), а в действительности верит в это. Иногда Хеммингу взбредала в голову идея, что с таким деловым нутром вышибала хорошо прижился бы в клане. Уж всяко лучше, чем Сибби, который тратил и продолжает тратить всё своё время, а заодно и матушкины накопления на дешёвых девок.       Кирава проявила удивительную смышлёность и принесла три кружки, вместо двух заказанных. Хемминг решил не упускать проявленного к нему уважения со стороны аргонианки и наёмника и взял лишнюю себе.       — Слышал я, — начал Кувалда, — Мавен на север подалась?       — В Солитьюд, да. — кивнул Хемминг, отхлёбывая, к собственному удивлению столь хорошо идущего «корня». — Какие-то дела связанные с Восточной Имперской Компанией. Ничего толком она не объяснила, хотя я готов спорить, что это всё как-то перемешано с одним из её информаторов.       — Ясно. Ну, ты давай, Хем, не разжимай сталь, пока Мавен не вернётся. — вышибала демонстративно сжал крепкий кулак с такой силой, что послышался хруст. — И знай, что я всегда рядом.       Надёжный человек этот Кувалда, подумал Хемминг, отпуская улыбку. На секунду ему даже захотелось спросить у него его истинное имя, но он вовремя одумался и вместо этого отправил в рот последний ломоть хлеба. Кусок пошёл хуже, чем все предыдущие, поэтому Хемминг приник губами к кружке, но тут же обнаружил, что свою порцию уже допил. Не долго думая, он схватил тару, что стояла у всё ещё жмущего свой крепкий кулак Кувалды и опорожнил недопитое им в себя. Упрямая краюха проскользнула.       — Ты смотри — не перебери. — усмехнулся вышибала. — Не хотелось бы тащить тебя домой.       Хемминг мог бы оскорбиться таким обращением, однако в голове у него уже немного плыло, из-за чего злоба растаяла в мгновение ока, а ей на смену пришёл смех и он ему радушно поддался, поняв, что Кувалда намекает на тот случай, когда ему пришлось волочь на горбу вусмерть пьяного Сибби до самого домашнего порога, а потом ещё объяснять Мавен, что с бедолагой случилось.       — Кирава. — в голос позвал Хемминг.       Аргонианка молнией появилась перед ним, вновь не разочаровав. Как-то слишком хорошо всё сегодня складывалось. Какой же всё-таки славной была его идея — выйти на прогулку.       — Я останусь тут до вечера. — объявил Хемминг, стараясь взят в узду начавший немного подводить его язык. — Подготовь лучшую комнату.       — Хорошо, господин Чёрный Вереск.       "Господин Чёрный Вереск". Хеммингу нравилось, как звучали и во что складывались три этих слова, а от осознания того, что однажды его действительно будут так называть становилось как-то необычайно блаженно. Но ещё более сильно на разум действовало другое — то, что всего каких-то полчаса назад он так серо смотрел на сковывающие его жизнь материнские запреты. Какая разница в конце концов? Так же, как и правила Мавен внутри их родового дома, эти ограничения работали лишь тогда, когда она пребывала в Рифтене. Рано или поздно, но однажды мать будет вынуждена отойти от дел — уйти по причине преклонного возраста (а она уже была не так уж чтоб молода) или оказаться смещённой кем-нибудь. Не им, нет — этого не будет ни в коем случае. Хемминг любил и уважал мать, а потому требовал, чтобы с теми же чувствами к ней относились и другие. Просто нельзя было забывать, что однажды это случится. А когда случится… Что ж, всё окажется в его руках. Конечно, придётся много времени уделять делам, но и свободы у него, в какой-то мере, появится больше. Быть может, тогда он и отправится в те странствия, о которых по глупости иногда грезит сейчас — он будет ещё молод и полон сил для них. «Ну, ты давай, Хем, не разжимай сталь…» Хорошо Кувалда это сказал.       Поблагодарив вышибалу за совет и зачем-то извинившись перед ним, Хемминг побрёл по лестнице на верхние этажи таверны. Кирава ждала его в коридоре и молча указала на открытую настежь дверь, куда он и вошёл.       Первые несколько минут на отменно взбитой пуховой перине Хемминг не запомнил — наверное, всё-таки перебрал со «Сладким корнем» и провалялся какое-то время в безмятежном сне. От единственной мысли об этом необычном напитке ему опять захотелось пить, но тело отказывалось подчиняться желанию встать, не говоря уже о том, чтобы спускаться по лестнице. Оставалось лежать, терпеть растущую жажду и думать.       Он продолжал думать о матери. Иногда ему становилось интересно: как Мавен действовала до его рождения — то есть до рождения своего первенца? Отца Хемминг никогда не знал, но повода жалеть об этом ему не представлялось — Мавен стала для него обоими родителями. С Ингун и Сибби она, видимо, предпочла уже быть не настолько осмотрительной, и это вылилось в определённые последствия. Ингун, к счастью, выросла просто немного отстранённой от семьи, но когда надо — становилась послушной и примерной, а вот с Сибби дела обстояли косвенно наоборот. Младший брат Хемминга уже не раз сталкивался с проблемами, при которых любого другого упекли бы за решётку, а то и, чего доброго — казнили бы сразу. Естественно, мать не могла позволить подобному случиться, однако один раз по её воле Сибби всё-таки просидел за решёткой добрых восемь месяцев (с полагающимся ему комфортом, естественно) — насколько Хеммингу было известно, тогда братец дал слишком большого маху с какой-то из своих любовниц, а Мавен решила, что подобное нравоучение заставит его взяться за ум. Хорошая попытка, матушка, подумал Хемминг, жаль только, что её последствия быстро развеялись.       Может от Сибби стоит вообще избавиться? А Ингун? Когда он станет главой семьи ему надо будет как-то разобраться со следующими за ним по праву наследия родственниками. Ингун, ладно — это особое дело, ведь она девушка. Выдать её замуж за какого-нибудь богача, который сможет финансировать её интересы — будет ему и роженица для наследников и вечно занятая, а значит ничем не мешающая в личных делах жена. Наверное, сестра и сама-то не против подобного поворота в своей жизни. А вот Сибби… Ох, братец, насыплешь ты ещё перца в наш мёд… С Сибби придётся придумывать что-нибудь пооригинальнее.       Жажда стала до того сильной, что у него заскрежетало в горле при каждом вдохе. Сопротивляясь пьяной слабости, Хемминг слез с кровати на пол, и уже только там поднялся на ноги.       — Кирава. — он хотел это прокричать, но на деле лишь прохрипел. — Кирава!       Во рту появился странный привкус. Наверное, после намешанного в напитке сока ягод у него там всё настолько обострилось, что язык путает одно с другим и притупляет вкус слюны. Он сплюнул, а потом закашлялся… А потом упал на колени, рассматривая на деревянном полу красный сгусток, который продолжал вырастать по мере того, как рядом с ним и в него капали новые красные капли.       — Кирава! — опять попытался закричать он, но подавился и изверг на пол струю рвоты, в которой тоже легко различались кровавые пятна. Отплевавшись, Хемминг попытался встать, но руки не послушались и шёлк камзола послужил тряпкой для блевотины. — Кувалда!       Дверь его комнаты распахнулась. Хемминг поднял голову и сквозь уже плывущий перед глазами туман увидел тощую аргонианскую фигуру. Болотная сука его отравила! Его — члена семьи Чёрный Вереск!       — Ты. — хрипнул он, ползя к ней на коленях. — Тебе конец, ящерица! Я клянусь, ты ответишь за это, шалава хвостатая! Всеми богами клянусь! — последняя крик прервал очередной поток рвоты.       Его схватили за плечи и с силой затрясли.       — Господин! О, Хист милосердный, что с вами? Господин Хемминг, как вы здесь оказались?       Она что издевается над ним? Да как она смеет?! Она напоила его этим… этим «Сладким корнем». Сладкий — да! Ядовитый — видимо тоже! Мерзостная помойная ящерица!       Дымка перед глазами немного спала и Хемминг уставился на трясущую её аргонианку, чтобы плюнуть ей в уродливую морду — пусть полакомится благородной кровью перед тем как её оправят в темницу Рифтена, а после и на плаху.       Однако плюнуть он не решился. Перед ним действительно была аргонианская морда, но принадлежала она не Кираве. За плечи его тряс ящер-мужчина, которого он, к тому же, знал. Это был Тален-Джей — муж Киравы и по совместительству местный повар. Что ж, это ведь он создал этот напиток, а значит…       — Я тебя лично выпотрошу. — ему через силу удавалось выдавливать слова из опухшего горла. — Хвост тебе отрублю и заставлю жрать его, пока он у тебя не полезет из…       — Господин Хемминг. — голос у аргонианина был традиционно его расе шипящим, но заметно дрожал. — Я… Я не понимаю о чём вы говорите, господин. Я закрыл таверну и спустился в погреб, чтобы подсчитать наши запасы. А Киравы, которую вы звали здесь нет — она уехала из города, чтобы заключить торговую сделку. Как вы вообще сюда попали?       Да он смеётся надо мной, понял Хемминг. Он! Над ним! Ох уж не позавидовать ему будет, когда об этом узнает мать. Мать этого так не оставит. Она…       Что-то новое и необычное скользнуло в с трудом отвечающий разум. Мать… Мавен… Она… Её здесь нет!       — Подождите здесь, господин, я позову кого-нибудь. — лопотал кажущийся совсем далёким голос. — Я… Я сейчас вернусь.       Его отпустили и он тут же снова распластался на полу. Вкус крови во рту становился всё явственнее, затмевая мерзостно-кислую рвоту. Хемминг призвал всю силу воли, чтобы надёжно опереться на руки и приподняться. Пальцы дрожали, голова раскалывалась от боли, горло горело огнём, а что-то в желудке взрывалось и щипало его за внутренности.       Когда нечто ужасно постыдное опорожнилось в штаны горячим потоком, что-то рухнуло прямо перед ним. Стараясь перебороть выступившие от боли слёзы, Хемминг поводил слабеющим взглядом перед собой и сразу увидел морду Тален-Джея — аргонианин лежал перед ним, уткнувшись своим вытянутым носом в пол.       — Тебе больно, Хем?       Кувалда! Кувалда пришёл! Хемминг заставил себя оттолкнуться и сесть на колени, размазывая по ногам не то кровь, не то не удержанное внутри дерьмо (а может и то, и другое одновременно). Поднять голову оказалось больно и тяжело, словно его череп превратился в камень и с силой тянул её назад к полу. Глаза по-прежнему яростно затмевала дымка. Слёзы стекающие по щекам, казалось, обжигали кожу. Никогда ещё ему не было настолько больно. Он получал лёгкие увечья на тренировках с мечом, один раз схватил учебную стрелу в опасной близости от левого глаза… Но такой боли испытывать ему прежде не доводилось. Ни ему, ни кому-либо, наверное, другому.       — Хем. — снова заговорил стоящий перед ним вышибала. Шор, какого чёрта он ждёт?! — Хем, Хем, Хем… Хемминг Чёрный Вереск. По-всякому звучит паршиво.       Почему он ничего не делает? Мысли скакали у Хемминга в голове, обгоняя то самое странное чувство, которое он не мог узнать. Кувалда работает на его мать, а значит работает и на него. Он должен помочь. Он обязан помочь!       — Помоги. — хрип перерос в тихое сипение. — Помоги, пожалуйста.       Закованные в знакомые латные сапоги ступни остановились прямо перед ним. Слишком длинную секунду спустя колени вышибалы согнулись, и перед Хеммингом возникло бородатое лицо. Он пытался сосредоточиться, чтобы разглядеть вечно-сердитое выражение на нём, однако детали ускользали, а в глазах всё путалось, словно физиономия Кувалды менялась и перестраивалась.       Он не выдержал и зажмурился. Слёзы и дымка окончательно размазали гримасу наёмника, а когда Хемминг открыл глаза, то обнаружил, что на него смотрит вовсе не то лицо, что принадлежало служившему его клану вышибале. Более того, оно вообще не было человеческим: глаза стали узкими щёлочками-прорезями, над лбом выросли два загнутых рога, выглядывающие из-под гривы тёмных волос уши бесследно пропали, нос сплюснулся, а борода уменьшилась в пышности и превратилась в плоские усы под ним.       Хемминг не сразу осознал, что смотрит на какой-то шлем, который украшает вырезанная на его переднем щитке не то улыбающаяся, не то скалящаяся в ярости физиономия. Нет, не шлем. Это было больше похоже на маску.       Воздух не мог набраться в грудь из-за окончательно опухшего горла. Дымка в глазах начала приобретать тёмные оттенки, но жуткое лицо-маска всё ещё было чётко различимо. Хемминг хотел задать какой-то вопрос представшему перед ним существу, но голос изо рта не шёл ввиду полностью опустевших лёгких. Ему оставалось только перебирать варианты в слабеющем и отключающемся сознании.       Чьи-то пальцы впились ему в щёки и скулы и оттянули нижние веки глаз, не позволяя их закрыть. Это были крепкие пальцы, сильные пальцы, но они всё равно не были похожи на те толстые и мозолистые персты, что украшали могучие ручищи Кувалды.       Слезящимися, адски болящими, но насильно удерживаемыми в открытом положении глазами, Хемминг Чёрный Вереск смотрел, как маска-шлем сначала покрылась странной пеленой, а потом заколыхалась и начала меняться: металлическая поверхность окрашивалась в цвет кожи, изображающий сразу несколько эмоций рисунок сглаживался в черты лица, рога втягивались в лоб, а до самых плеч опадали, непонятно откуда возникающие, длинные, тёмные волосы.       На него смотрело женское лицо. Понять, что это женщина он смог, однако не сразу — из-за огромного шрама, что до сереющего черепа уродовал подбородок, обнажал повреждённые дёсны и зубы, рвал почти всю правую щёку и часть левой, нижнюю губу делал практически неразличимой, верхнюю искривлял неровной линией, а одну из ноздрей обрывал на носовой перегородке и превращал в сплошное отверстие.       Желание заговорить резко пресеклось тягой заорать во всю глотку, но воздуха в лёгких по-прежнему не было ни капли, поэтому ничего не вышло. Единственным, что ещё оставалось в распоряжении Хемминга, были мысли. Всего лишь две: во-первых, он наконец-то узнал в захлестнувшем его чувстве страх… а во-вторых, пожалел, что не остался сегодня дома.