Он бы отдал всё что угодно за глоток воды. Даже жизнь. Хотя жизнь он готов отдать просто по приказу. Достаточно всего одного слова.
Умри. Но ещё не приказали. Не приказывали умирать, но и жить тоже. Что делать в таком случае?
Ты обязан дожить до дальнейших указаний. Убей.
«Труп прибило к кисельному берегу.
Уже скисли молочные реки…»
Воды. Рядом протекает река. Река, пропитавшая сотню трупов грязной испорченной водой. Река, загустевшая и побагровевшая от чужой крови, что ручьями стекает по крутым склонам и оскверняет и без того грязный водоём. Река, окислившаяся от разлагающихся в ней останков ни в чём не повинных людей. Мёртвых часто отправляют по реке в надежде, что те приобретут покой и найдут лучшую жизнь, но их лишь уносит по течению, где они постепенно сгнивают, оставляя на дне сотни — нет — тысячи почерневших, как сами проклятые ночи, костей. А живых часто топят в реках в надежде, что те умрут без мучений.
Всего пара глотков…
Взору обычного странника мог бы предстать образ, заставляющий кровь стыть в жилах, а инстинкты самосохранения работать с удвоенной силой: разодранная грязная одежда, больше походившая на тряпки, в которые приходится одеваться многим людям, ведь ничего иного попросту нет; истощённый вид, словно он не ест, не пьёт и не спит днями напролёт, хотя это является абсолютной правдой, но не он один выглядит подобным образом; бледная, местами синеватая и вся покрытая гематомами и шрамами кожа, что трескается и гниёт; измученный пустой взгляд некогда золотых глаз и узкие зрачки, говорящие об очередной временной потере рассудка и подчинении его владельца то ли животным инстинктам, то ли приказам, но точно не его собственной воле; изумрудные волосы, приобретшие багровый оттенок из-за никогда не смывающейся с них крови.
Кровь. Она повсюду. Возможно, не своя. Если бы не веющая от него тёмная аура, что в мгновение ока отравляет сознание, и вечно преследующая его маска вида тех существ, что ему приходится истреблять, то, может, он бы и не стал повсеместным изгоем.
Алатус — адепт, вселяющий страх в обычных смертных, некоторых богов и в то, что от них осталось. Он — охотник на демонов, один из пяти якш, которых призвали во время войны архонтов, дабы истреблять останки убитых богов — отребьев, что приносят хаос и раздор мирным жителям и значительные проблемы
пока что живым архонтам. По крайней мере, это то, что он помнил. А не помнил он многое. Не помнил, кем был призван, не помнил своих собратьев, не помнил, скольких и зачем убил, не помнил, был ли он вообще когда-либо свободен. Но помнил, что был обязан защищать эти земли от зла вместе с остальными четырьмя якшами.
Правда, он был ещё совсем юнцом, когда один из архонтов подчинил себе, лишил свободы воли и осознания ценности чужих жизней; стёр понятие о добре и зле, оставив лишь жестокость и беспрекословное подчинение.
С каждым днём сознание всё больше и больше угасало, оставляя место лишь безумию, которому рано или поздно подвергнется каждый из пяти якш.
Совсем немного…
Горло пересохло, как и организм, отчего хочется рвать глотку вместе с грубой кожей, чтобы прогнать это проклятое чувство, что царапает изнутри и скребётся в лёгких. Падает на колени, подвергая раны, перевязанные какими-то кусками ткани, незначительному заражению — то ли споткнулся, то ли его тело не выдержало круглыми сутками стоять на ногах. Голова кружится и раскалывается от одного неаккуратного движения, словно с поворотом в сторону череп трескается; крошится в пыль, что заставляет задыхаться. Набирает в стёртые ладони грязную, как и его грешное существование, жидкость, подносит к искусанным губам, лихорадочно глотает в попытках напиться, пока та течёт по подбородку на незажившие раны, оставляя трупною вонь, что уже клеймом въелась в саму суть его нутра. Моментально давится, выплёвывает наружу всё, что пытался проглотить вместе с кровью. Возможно, чужой. Не останавливается. От вкуса и запаха тошнит, но он, как животное, продолжает давиться грязью и воздухом, задыхаясь от жажды и голода, но не в силах сделать и глотка, ведь измученный организм уже отказывается от любых внешних подачек. Именно поэтому
он заставляет пожирать
их сны, а вместе с тем
их мечты и желания. Убивать
их, ради собственного выживания.
Пожалуйста, воды.
Резко мотает головой; рычит, чувствуя приближение скрипящих голосов; падает на бок и хватается за голову, рвя жёсткие волосы. Он никчёмен. Алатус не видит ничего, кроме ужаса и мольбы в глазах убитых им людей; эти образы предстают перед ним во снах, преследуют на выжженных пустошах и не дают покоя, засев в самой голове. Он не знает ничего, кроме ненависти, исходящей от демонов и других богов, что презирают его, видят в нём лишь раба, куклу,
опасность. Ненависть к самому себе преследует его по пятам, незримым проклятием прокрадывается во всё ещё здравые кусочки сохранившегося разума и ломает его окончательно, заставляя сходить с ума, искажать саму реальность и желать собственной смерти больше, чем смерти проклятых.
Ты должен был их защищать!
Мир плывёт. Мысль ненароком упасть и попробовать захлебнуться, успешно проигнорирована.
Деревня неподалёку истощена голодом и страхом, — в голове звучит очередной приказ, —
Убей всех. До последнего. Поднимается и смотрит в грязный водоём, в котором видит своё искажённое отражение; невольно ужасается, не в силах поддерживать зрительный контакт с самим собой, отчего глаза бегают то к одной детали, то к другой.
Кто это? — он не хочет этого знать. Резко разворачивается и идёт к указанному месту, — его следующей цели, — чтобы помочь смертным избавиться от мучений, утихомирить истошные вопли боли и окончить жизни, полные страданий и не имеющие надежду на светлое будущее. По крайней мере, он отчаянно пытается себя в этом убедить…
