Родились, чтобы их хоронили

      Летит к земле, надеясь хоть раз разбиться об неё, но в отточенных до автомата движениях невозможно ошибиться. Прыжок. Воздух режет лицо, оставляя на нём неглубокие ссадины, пока он падает с высоты около двадцати метров, но эта боль не способна перекрыть чувство ломающихся костей. Ещё один. До побеления костяшек сжимает древко копья, стирая грубую кожу на руках чуть ли не в кровь. Скрипит зубами от жгучих ран по всему телу и невыносимой пульсирующей боли в черепной коробке. С каждым рассеянным в невесомый прах демоном гной усиливается, едкой кислотой разъедая и истощая организм; разрушая ткани мышц и дробя кости, что не успевают срастаться под правильным углом естественным образом. Пыль и пепел ядом отравляют раскалённый воздух, летят в глаза, заставляя те слезиться; попадают в глотку, а затем — в лёгкие, мешая нормально вдохнуть. Десятки призрачных острых лезвий образуются вокруг зоны приземления, пронзая насквозь всё живое и не только в радиусе десятка метров. Каждый новый прыжок забирает всё больше и больше жизненных сил, которые и так были на исходе. В голове звучит невнятный прерывистый шёпот, заставляющие сходить с ума уже на подсознательном уровне; его не перекрикивают даже визги демонических отродий, ведь он звучит в самой голове.       Хочется кричать. Просто, чтобы заглушить это гнусное бормотание тысячи голосов, напоминающее о его чёрствых грехах, убийствах и о его ничтожности. Чтобы заглушить свои чужие мысли.       Но Алатус не может выдавить ни звука. Не способен. Беспомощен. Жмурит глаза от подкрадывающегося сумасшествия, пытаясь прийти в чувства, но сейчас это невыполнимо.       — Сгиньте, — шипит он то ли голосам, что после этой фразы становятся только громче, то ли демонам, что после каждого точного удара копьём по слабым местам растворяются в воздухе и распадаются на мелкие частицы, проникая в организм через лёгкие и кожу и вызывая ломкое чувство по всему телу вместе с желанием убивать всё живое на своём пути.       Истошные вопли режут слух, вызывают головокружение и мешают прийти в себя. Последний крик. Тишина. Тяжёлый прыжок и выпад окончательно истребляют отпрысков убитых архонтов и отнимают бóльшую часть жизненных сил, заставляя шипеть от проникающего под кожу гноя, что разрушает организм медленно и мучительно. Так же мучительно, как его заставляют убивать невинных жертв.        Маска с глухим ударом о землю растворяется в воздухе, материализуясь на поясе, а сам Алатус опирается на копьё, которое в свою очередь неприятно натирает мозоли на руках, от которых гнойная кожа уже кусками отваливается, подвергая заражению мясо, в котором ему порой мерещится что-то живое. Пытается отдышаться, что кажется непосильной задачей в этом огромном облаке пыли, пепла и крови. Всё тело дрожит, пока якша судорожно глотает грязный воздух. А запах крови в свою очередь душит, напоминая об отвратительных кошмарах убитых им людей, что приходится поглощать против своей воли. В них предстаёт его образ вперемешку с теми демонами, против которых он обязан сражаться.       Рядом с тобой кто-то есть. Убей, — не предлагает. Приказывает. Управляет им, словно безжизненной куклой, а после выбрасывает, когда излюбленная игрушка надоедает, и не вспоминает о ней, пока эта игрушка вновь не пригодится. Пока он не нужен, Алатус только бесцельно бродит по пустошам, истребляя нападающих на него демонов и ища пропитание. Правда, любые поиски оканчиваются провалом, ведь его рвало от одного только вида полусгнившей еды и испорченной воды, не говоря уже об их употреблении. Организм просто не способен усваивать что-то подобное, как бы сильно он того не желал.       

«На фиалковом поле теряясь,

Умирали слепые калеки».

      Оглянулся в поиске указанных жертв, но вокруг лишь ещё один выжженный пустырь, весь усыпанный невероятной красоты цветами синих и фиолетовых оттенков. Видимо, здесь похоронили ещё одного архонта, из-за чего они взросли на этой пустоши, где ранее могли находиться лес, горы, а может и вовсе прекрасный цветочный сад, где как в сказке летают бабочки, а по ночам сияют светлячки; сад, что греется под лучами восходящего солнца, а не источает холод одиночества и смерти.       Сфокусировал взгляд на небольшом пучке растений, шатаясь из стороны в сторону и держась за копьё, что служило хоть какой-то опорой. Тело всё ещё неприятно ломило, но он не обращал внимания — привык. Увидев алые пятна, насторожился, готовясь вступить в очередную схватку, которую бы проиграл, ведь сейчас, истерзанный бойней, усталостью и собственным хозяином, якша в принципе не способен стоять на ногах. Проследил за дорожкой совсем свежей крови, увидев кучу трупов, что он не заметил во время стычки.       И, кажется, один из них всё ещё дышит.       Он не спешил приближаться к возможно всё ещё живому телу, осмотревшись в поиске потенциальных врагов. Но от увиденного только глаза устало закрылись, в то время как самому впервые хотелось свалиться рядом в эти ледяные цветы и умереть спокойной смертью, что каждый раз обходила его стороной.       Трупы.       Слишком много.       Начиная детьми и заканчивая стариками. Покалеченные, искорёженные и худые, как сама смерть. У кого-то нет конечностей, а у каких-то тел голодные птицы уже пожрали глаза, пальцы и внутренние органы. От кого-то не осталось ничего, кроме костей, а кто-то закончил свои дни совсем недавно; но кое-что их объединяло — все тела разлагались уже, по меньшей мере, месяца два. Ясно одно — все они сгнили. И это одна из причин, по которой они сейчас лежат здесь.       Слепые, глухие, немые, безрукие, безногие или те, кто просто выглядел слишком плохо. Все они становились жертвами для «задабривания» богов по версии сумасшедших и гнойным мусором, что только разносил болезнь, для рациональных или чересчур жестоких. Алатус видел подобную картину не впервые. Далеко не впервые. Ноги подкашивались от непонимания людей и безысходности, ведь как якша мог защищать тех, кто убивал себе подобных ради неоправданных убеждений, которые даже логическому объяснению не поддавались? Хотя, в нынешней обстановке в принципе не было места такому понятию, как логика.       Разум немного прояснился, дав трезво оценить ситуацию. Алатус повернул голову к ещё шевелящемуся трупу, которым оказался старик, что даже без болезни еле двигался. Больной, беззащитный, брошенный и никому ненужный. Уже очень давно болезнь терзала его организм вместе с разумом.       Он умрёт.       «Пожалуйста, помогите мне…» — донёсся до Алатуса шёпот, совершенно отличающихся от тех визжащих голосов, который он постоянно игнорировал, ведь заткнуть их настолько же невыполнимо, как и уйти из-под власти архонта. Хриплый, скрипящий голос молил о помощи демона или даже зверя, что беспощадно расправлялся со всеми, кого видел на своём пути. В том числе и с людьми, пусть и не по своей воле.       Ты ему не поможешь.       Быстрый взмах копья разорвал воздух, и прогнившее до костей тело издало последний предсмертный крик, в то время как на якшу брызнула чужая кровь, попадая на обрывки одежды, отчего та становилась ещё более красной. Кончики некогда изумрудных волос вновь окрасились в ярко-алый, что потом выцветал и вновь приобретал бордовый оттенок. Кровь попала на невинные ростки цветов и на искусанные губы, но ни один мускул не дрогнул на бледном лице, сохранявшем хладнокровие. Только лишь глаза, что были скрыты под чёлкой, могли передать все те терзания, что разрывали изнутри. Терзания, которые невозможно разглядеть. Да и некому.       Небо переливалось холодными цветами, начиная голубым вперемешку с бледно розовым на горизонте и всё ещё тёмными оттенками над головой. Облака образовывали туман, забирая у рассвета режущие глаз контрасты. Уже не видно звёзд, но ещё не видно солнца. Поистине завораживающее зрелище, способное опустошить голову и позволить на время провалиться в грёзы сновидений, которые обычно представали местным жителям лишь в виде беспросветных кошмаров.       Эти грёзы поглощают и Алатуса, что замер среди трупов, не в силах пошевелиться. Весь мир застыл, остановился лишь для него одного, а сознание хваталось за образ, который он ранее никогда не замечал. Якша мечтал запечатлеть это до мельчайших подробностей, попробовать зарисовать в своей памяти, словно безымянный художник, и спрятать глубоко в подкорке, чтобы более никогда туда не заглядывать. Голова опустела. Даже голоса заткнулись, будучи поглощёнными рассветным солнцем, что дарило душе умиротворение, которое несравнимо ни с чем ранее испытываемым.       Отводит взгляд и смотрит на труп — буквально сверлит его пустым взглядом — видит сны и кошмары, желания и мечты, всё ещё витающие около бездыханного тела в уже неживом сознании.       Он мёртв; он ничего не чувствует. Так почему бы ему не?..       Руки дрожат. Тянется к бесформенной массе, а в округлённых глазах плескается голод; ужаснейший голод, который вряд ли способен испытывать нормальный человек. Оно пахнет сладко; слаще, чем цветы на этом мнимом кладбище; манит, управляет им и его сознанием, словно адепт — всего лишь марионетка бесчеловечных инстинктов, во что он с каждым днём верит всё больше и больше. Всего одно касание и затянутся раны, утолится голод, и он хоть немного избавится от гадкой усталости, что липкими путами тянет на дно бездонного омута. Сердце бешено колотится, сдавливает рёбра, умоляя дать ему силы вновь гонять кровь по сосудам и напитать энергией изувеченный организм. Ему всего лишь нужно поглотить последний кусочек измученной жизни, чтобы ненадолго продлить свою собственную; чтобы убить ещё нескольких существ, не отдавая отчёта своим действиям; чтобы оборвать жизни ещё нескольких сотен человек, убеждая себя, что так правильно. Он должен. Обязан. И нет иного пути.       Алатус смотрит на покойника, словно хищник на беззащитную жертву, тянет слабые дрожащие руки, желая ухватиться за кусочек спасения от мук и неизбежного безумия, что слаще обесцененного существования.       Пожалуйста…       ...       Нет, нет, нет, нет!..       Истерично мотает головой, отвешивая себе нехилую пощёчину, отчего из глаз прыскают слёзы. Так нельзя… Нельзя! Он зажимает себе уши, жмурит глаза до белых пятен, чтобы не слышать противного нарастающего смеха в голове и не видеть единственное спасение от голодных страданий. Щёки горят то ли от слёз, что вызывают противный ком в горле, не дающий произнести ни звука, когда так хочется кричать, то ли от увесистого удара, от которого всё ещё кружится голова и звенит в ушах. Мир постепенно плывёт; местами даже темнеет. Стискивает зубы до боли, до треска, до пронзительного скрежета, чтобы не начать скулить, как грёбанная псина, или истошно кричать от разъедающих всё тело мыслей и подсознательного стремления выжить. Он жалок и отвратителен самому себе.       Он ненавидит себя.       Ничтожество.       Медленно поднимается с холодной рыхлой земли, берёт на руки мертвеца, игнорируя желеобразную субстанцию, что постепенно тает в воздухе. Жалкое зрелище: шатающиеся движения, словно он сейчас свалится замертво, дрожащие руки, будто это не просто нервный тик, а животный ужас перед самим собой, и низко опущенная голова, скрывающая от посторонних собственные эмоции. Эмоции? Испытывает ли он эмоции?       В сопровождении глухой тишины, нарушаемой лишь приглушённым шёпотом на задворках сознания, Алатус стащил трупы ещё нескольких людей в небольшой овраг, что остался после битвы с демоническими отродьями. После чего бросил туда зажжённый факел, что остался от одного из убитых им отпрысков. Все тела моментально вспыхнули, как солнце, что совсем не грело среди холодного снега и склонов горных шипов, пока сам якша сложил ладони в молитвенной позе, отправляя души в последний путь. Он видел, как это делали другие люди. Наверное, так правильно? Может, это даст им обрести хоть что-то отдалённо напоминающее покой. По крайней мере, больше никто не умрёт.       Открыл глаза, последний раз смотря на тлеющие останки совершенно незнакомых и непонятных ему людей. Отвёл взгляд, противясь мерзким голосам, что искажённо хихикали с его действий, называя их глупыми и бессмысленными; такими же бессмысленными, как его жизнь. Услышал шелест где-то в кустах неподалёку, отчего по телу пробежали мурашки. Замер, насторожившись, но не успел сходить проверить обстановку, как в голову врезался грубый голос, приказывающий псу немедленно вернуться к хозяину. Цыкнул, списывая произошедшее на обычный ветер, что очень часто незаметно касался покрытой шрамами кожи. Сжал кулаки, растворил копьё в воздухе, собирая вокруг себя тёмную энергию, и исчез в неизвестности, оставив за собой лишь догорающую кучу телу.