«Разгораются светодиоды,
Провисевшей гирляндою в пыли».
Мир превратился в ад, где каждая секунда могла стать последней. Его вновь отчитывали за непослушание, за то, что тот слишком слаб и беспомощен. За то, что его силы на исходе, за то, что ослушался приказа и не стал пожирать чужие сны, чтобы восстановиться. За то, что бесполезен. Мысли — он не знал, чужие или свои — душили, а голоса не давали покоя, мешая из всей поступающей информации непонятную кашу, в которой разобраться не то что не хочется, а просто невозможно.
Но вдруг, во время очередной тирады, смутное помещение — адепт не воспринимал, где находится — внезапно охватило пламя, когда сам Алатус отлетел в ближайшую скалу из-за взрывной волны, что оглушила и чуть не выбила всевозможные органы из организма. Было ясно одно — на них напали. Опять. И видимо не обычные разбушевавшиеся монстры, а враг посерьёзнее. Один из архонтов.
Гнилая тёмно-бордовая кровь брызнула на землю, пока кашель рвал глотку мелкими и слишком острыми коготками. Тело ломило от боли и усталости, голова шла кругом от голода, в ушах звенело от сильного удара и слишком громкого взрыва, а в глазах постепенно мутнело. Но в мыслях продолжали пронзительным криком отдаваться приказы, заставляющие подняться и, несмотря ни на что, ринуться в бой не на жизнь, а на смерть. И даже если он выиграет, то ничего не получит, ведь это само собой разумеется. Ведь он обязан либо выйти победителем, либо умереть.
Шатаясь из стороны в сторону, сделал рывок, попутно материализуя копьё и надевая всегда висящую на поясе маску, отчего всё тело пробила жуткая, нестерпимая боль. Из горла вырвались болезненные крики, заглушаемые ещё одним взрывом. Поднявшаяся пыль заставляла задыхаться, а глаза — слезиться. Мысли в голове путались, пока он пытался найти своего противника, который был силён. Невообразимо силён. А, может, Алатус был слишком слаб.
Он устал сражаться. Устал выживать. Устал существовать.
Почему он не мог просто умереть?
Голоса истошно вопили, пока их пытался перекричать башенный голос Хозяина, отдающий слишком много противоречащих друг другу указаний, что резали слух своим мерзким скрежетом. Собственные и чужие мысли оглушали, мешали думать и сводили с ума, отчего тот терялся в пространстве так, будто его рвало на части. Тем временем землю сотряс ещё один удар, пригвоздив обессиленное тело к холодному грунту. Долгожданный конец был близок, но то ли инстинкты самосохранения, то ли чужие приказы, которые начали управлять им уже на задворках сознания, заставляли хвататься за жизнь кровавыми ладонями на краю обрыва, что вёл прямиком в бездну, именуемую смертью.
А, может, желание выйти из битвы живым вызвано спящим где-то в лесу лучиком света, которого он вновь оставил одного в мире, где даже своему отражению в озере доверять нельзя.
Паника накрыла, поглотила и заставила захлёбываться, ведь всё что он мог — это метаться из стороны в сторону, не в силах понять ситуацию и найти способы решить её без летального исхода. Это было похоже на новый приступ, ведь сознание просто переклинило, а чётко работающая система дала сбой. Страх охватил всё нутро, но он не мог сбежать, ведь тело было не в его власти. Оно, как и он сам, подчинено кукловоду, что управлял им невидимыми нитями.
Но неожиданно всё прекратилось. Мир вокруг растворился и замер; боль исчезла, а весь ураган мыслей в голове затих, оставив лишь пустоту, что на этот раз только беззвучно сопровождала его. Кто-то словно решил остановить время, чтобы он мог прийти в себя — за это одновременно хотелось благодарить и убить, чтобы не быть убитым.
Сначала ему показалось, что так выглядит смерть, но он всё ещё чувствовал своё размеренное сердцебиение, которое успокаивающим ритмом отдавалось в голове и высчитывало секунды, напоминая о скоротечности времени, которого в один момент стало меньше кислорода в лёгких. Тело всё ещё жутко болело, словно разваливаясь на мелкие кусочки, а давление на черепную коробку всё ещё было невыносимым, но двигаться было уже не так тяжело.
Его немое непонимание прервал чужой голос:
— Алатус, — начал он. Скорее всего, враг. Но голос казался до жути знакомым, отчего по телу пробежала мелкая дрожь, а где-то в голове затрещали цепи на заржавевшем механизме. — Приди в себя, — вся эта ситуация вызывала вопросы, море вопросов, но он не решался их задать, думая совершенно о другом. Думая о
нём. — Пора просыпаться, иначе это
существо совсем выйдет из-под контроля, — наверное, так он назвал Хозяина. Даже не архонт. Просто
существо. Неужели тот, кого он ненавидит больше всего, презирается даже себе подобными?
Мысли крутились в голове, но, на удивление, не давили и не путали, словно были разложены по полочкам, которые он стабильно видел несколько раз за день. Не было чувства, будто обладатель голоса врал или пытался обманом переманить на свою сторону, чтобы потом использовать и бросить, как это делали все. Отчего-то ему хотелось верить. Но он не мог идти на поводу, ведь насколько бы лестные слова не говорил враг, верить ему сравнимо с самоубийством.
— Я понимаю твои опасения, — вновь начал уставший, но явно не от битвы голос, — Алатус, ты ведь многого не помнишь, так ведь? — он не понимал, к чему эти вопросы, ведь он всё прекрасно…
От провалов в памяти стало душно, а лихорадочные попытки заполнить эти огромные дыры вызывали ещё большую панику, ведь он
правда ничего не помнил. Не помнил, что было до войны, не помнил ничего, кроме убийств и боли, не помнил, зачем существует и зачем защищает людей. Голова заболела, а внутри что-то трещало по швам, словно идеально нарисованные стенки картонного домика развалились, оставив вокруг лишь пустоту — такую же, как в огромных пустырях посреди вроде как чёткого сознания.
— Кто это? — спрашивает в безмолвное никуда дрожащим голосом, хватаясь за голову, где стало слишком тихо — настолько, что собственные мысли желают сожрать заживо, а в ушах теперь слышно лишь слишком громкое сердцебиение, что перестало быть спокойным.
— Сейчас не время для паники, — вновь вывел из навязчивых теней страха голос, оставшийся единственной надеждой, за которую хотелось ухватиться. — Алатус, я наконец-то нашёл тебя…
А теперь очнись.
Чужие слова эхом отдались в голове, подавив и страхи, и шумы, и проклятые голоса, и саму пустоту. Дыхание перехватило, а где-то внутри обвалились тяжёлые цепи, что сковывали движения и волю к жизни.
Он вспомнил, где слышал этот голос. Вспомнил спокойные деньки в окружении других якш, что любили собираться вместе и непринуждённо беседовать, смеяться и улыбаться, когда казалось, что повода для этого совсем нет. Вспомнил, как проиграл бой демоническим отродьям, которых был призван истреблять, вспомнил, как это решило его судьбу, и вспомнил, откуда взялись пробелы в памяти. Вспомнил, кто он и кем он должен был быть. Вспомнил, как давал клятву служить Мораксу — обладателю голоса — до конца своей сознательной жизни; и даже после, когда окончательно потеряет рассудок под гнётом отравляющей организм кармы.
Но сейчас было не до слёз и праздных мыслей в честь счастливого воссоединения. Сердце билось чаще, но уже не от страха, а от нахлынувших воспоминаний, эмоций и ярости на своего угнетателя, посмевшего отобрать у него слишком многое. Почувствовав минутную свободу в мыслях и собственном теле, он незамедлительно вырвался из цепких лап
монстра, приняв решение, которое было очевидно, отчего пришло быстро и не могло быть опровергнуто.
В этот самый момент мир вновь превратился в ад, но теперь Алатус знал, куда ему идти и против кого сражаться. У него появилась цель и надежда. Надежда на долгожданную свободу, которую он раненым зверем искал в кромешной тьме, среди ловушек и нескончаемой боли; надежда на такое далёкое счастье, о котором
он часто говорил так, будто
он уже давно добился его.
— Пришло время остановить тиранию.
Алатус решительно ринулся в бой, но, на удивление Хозяина, не против нападающего. Он посмел ослушаться приказа и разорвать многолетние оковы, впечатав гнусного
врага, что пытал и мучил его слишком долго — настолько, что даже не сосчитать.
Словно зверь, начал рвать архонта в клочья, наконец, давая волю ярости, боли и ненависти, что копились на протяжении годов страданий и страха. Копьё разрезало воздух вместе с чужим телом, пока угнетатель не мог прийти в чувства от шока, ведь в какой-то момент всё рухнуло так же, как воспоминания домином обрушились на Алатуса. Он кричал, ненавидел и проклинал, ведь хотел, чтобы Хозяин испытал те же страдания, что он его руками приносил невинным людям; те же, что он причинял своими собственными адепту. Якша видел в чужих глазах гнев, граничащий с животным ужасом, ведь то, что происходило, не могло не вызвать страха у жертвы и некоторого беспокойства даже у Моракса, что в его воспоминаниях всегда оставался непоколебимым.
Алатус уклонялся от летящих в его сторону ударов, которые были слишком медленные, несобранные и бессмысленные для работающего на адреналине организма. Вновь и вновь пригвождал к земле трясущуюся от страха жертву, когда та, почувствовав мимолётную свободу, пыталась спастись бегством. Он словно играл с ней, но не щадил — мучал, как это происходило с ним. Пелена ненависти, жажды мести, чужой крови и смерти застелила разум, пока зрачки сузились. Моракс не вмешивался, хотя стоило бы, ведь такое происходит, когда якши теряют рассудок —
когда их уже не вернуть.
Но, спустя бесчисленное количество точных ударов, Алатус неожиданно отлетает в сторону, пока ещё одна скала с грозным треском начинает обваливаться. И это отрезвляет, заставляет прийти в себя и вновь почувствовать то, что называется страхом. Он накатывает вместе с застилающей обзор пылью, ведь якша не сможет увернуться — не успеет, так и оставшись погребённым под грудой камней, потому что дал волю страшному чувству, что таилось там, куда не проникает солнечный свет.
Ещё секунда, и он бы оказался под завалом, который либо убил бы его сразу, либо обездвижил, подписав смертный приговор. Но неожиданный лёгкий поток тихого ветра вновь вырывает его из рук неминуемой гибели, заставляя вдохнуть до боли родной запах. Мерзкое чувство дежавю заставляет тело покрыться мурашками, а глаза — в неверии распахнуться. Земля сотрясается ещё тысячу раз, поднимается пыль, отчего он слышит кашель. Но не свой. И это пугает больше, чем возможность собственной смерти.
Подскакивает с земли, давясь воздухом вперемешку с пеплом; в панике вертится на месте, надеясь найти опровержение догадкам и моля все известные божества, чтобы мысли не воплотились в реальность. Но глаза округляются от страха, когда в облаке пыли на фоне огненного взрыва мелькает знакомая ярко-красная прядка средь пепельных волос.
— Идиот! — шипит Алатус, хватая Кадзуху и укрывая того от разлетающихся после ещё одного взрыва камней. — Что ты здесь делаешь?! Смертному здесь слишком опасно! — голова раскалывается; он не может телепортировать их в безопасное место — здесь и сейчас что-то сдерживает его. И он даже знает
кто именно. — Беги! — рявкает, срывая голос и разрубая точным ударом копья ещё один летящий на них валун, пока сам задыхается от переполнившей лёгкие гнили.
— Ты мог умереть! — то ли в панике, то ли на грани с очередным удушающим кашлем кричит Кадзуха, стараясь говорить коротко, ведь силы на исходе и тратить их на лишние слова так же бесполезно, как его участие в этой жестокой бойне.
Якша хотел было вновь кинуться в бой, где ставки резко встали с ног на голову и где теперь его главная задача не удовлетворить собственную жажду крови, а защитить душу самого дорого человека, но Каэдэхара хватает адепта за порванный рукав окровавленного одеяния, смотря в чужие янтарные глаза с отчаянной просьбой:
«Пожалуйста, давай убежим!»
Но Алатус не может уйти, и Кадзуха это понимает, пусть и старается отрицать. Сейчас якша борется не только ради мести, но и за право на
счастливую жизнь, свободу и доверие; за конец мучений, долгожданное спасение и место под солнцем. Поэтому вариант сбежать даже не рассматривается. Но, смотря в глаза цвета алого заката, что не потеряли своей очаровательности даже под страхом смерти и влиянием болезни, адепт мешкает. И Хозяин это замечает. Замечает, что обычно непобедимый якша, у которого никогда не было слабостей, в один момент превратился в лёгкую добычу.
Алатус хотел сказать что-то ещё, что-то очень важное, что крутилось на языке, но всё не было сказано по разным причинам — то времени не было, то желания, то возможности. Но весь мир, время и сама жизни останавливаются, когда Кадзуха вновь резко и небрежно хватает чужую руку и отталкивает, бросив якшу на землю позади себя. Не успел адепт возмутиться, схватить того и не отпускать, что хотелось сделать уже очень давно, как вновь произошёл взрыв, ослепив, оглушив, напугав и…
Убив.
Алатус замер. Руки мелко задрожали от ужаса, когда на лицо брызнула кровь. Чужая гнилая кровь. Сердце остановилось, провалилось куда-то сквозь рёбра, а лёгкие отказались функционировать, полностью прекратив все дыхательные процессы, чтобы тот больше не дышал — и не понятно, чтобы продлить жизнь или укоротить. Сознание словно специально растягивало момент как в какой-нибудь дешёвой драме; момент как его
любимый человек, покачнувшись, обмяк и с глухим ударом свалился на твёрдый грунт под ногами, поднимая облако пыли.
Голова вмиг опустела. Не осталось ни прежней ненависти, ни ярости к своему бывшему хозяину, ни упрёка, ни беспокойства, ни счастья от предвкушения свободы, ни надежды на скорое спасение. В сознании — ветер, сменяющийся потоком бессвязных мыслей, которые не верили — просто не могли смириться с увиденным.
—
Казу… — ошарашенно бормочет Алатус, пока собственный голос дрожит, а дыхание перехватывает. —
Пожалуйста, Казу, очнись… — гримаса ужаса лишь на мгновение сменяется нервной улыбкой вследствие защитной реакции сломанной психики.
— Пожалуйста, пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА! — не просит.
Умоляет.
Его дыхание сбитое, прерывистое. Оно учащалось, пока адепт пытался порциями глотнуть побольше воздуха; пока он забывал дышать, потому что боялся реальности, свалившейся у его ног слишком неожиданно, чтобы он успел поверить в неё. Время текло слишком медленно, в то время как тело остывало слишком быстро. Он путался в словах, пока повторял одно и то же вновь и вновь; тараторил какой-то бессвязный бред, прося Кадзуху очнуться, открыть глаза и вновь одарить якшу своей наивно-тёплой улыбкой, которая одна во всём свете спасала от ужасных метаний в
пустоте, что прямо сейчас украла что-то очень важное и дорогое; что-то, что очень не хотелось отпускать. Он заговаривался, не понимая собственных мыслей и намерений; не понимая, почему Каэдэхара не мог просто проснуться.
Или не желая понимать.
Из глаз выступили слёзы — такие холодные и неконтролируемые, ведь в такой ситуации в принципе невозможно что-либо контролировать. Собственный взгляд не мог зацепиться за что-то определённое; за что-то, что бы спасло из этого кошмара наяву. Он лишь в панике метался по бледному лицу и гниющему телу, перебегая с неподвижных век к окровавленной груди и на худые руки, костяшки которых давно сбиты в кровь; фаланги которых он целовал с такой нежностью и привязанностью, как помешанный, как умалишённый.
Как неизлечимо больной.
Его трясёт. Мозг не в силах поверить в произошедшее, пока якша надеется, что тот просто откроет глаза; что тот ещё раз назовёт его имя с привычной нежностью в голосе, что тот ещё раз расскажет о своей родине, мыслях и мечтах, что тот ещё раз сделает что-то непонятное и непредсказуемое, а после вновь посмеётся с вполне ожидаемой реакции адепта; что он сделает ещё один вдох, пусть лёгкие разодраны гноем и ударом, который должен был прийтись не по нему. Нет, он не должен был умереть.
Это должен был быть Алатус.
Крепко сжимает чужие плечи, не желая выпускать тело из своих рук, словно оно с минуты на минуту обратится в пепел, что рассеется по ветру, а все счастливые воспоминания вмиг растворятся в осевшем на пустырь тумане. Припадает к чужой груди, надеясь услышать, как там бьётся слабое, но такое чистое сердце.
Надеясь услышать, как Кадзуха всё ещё дышит.
Но в ответ лишь тишина, которая оглушает и вместе с уколом вины приводит в чувства, опустошая голову от всевозможных мыслей; тишина, что ударяет ножом в спину, лишая возможности двигаться, думать и в принципе дышать.
Лишая возможности жить.
Тёплая, даже горячая кровь уже покрыла ладони, стекая по локтям на землю. Она обжигала. Убивала его, словно это был крысиный яд. Это было настолько невыносимо, что смерть казалась сказкой по сравнению с подобными эмоциями, но,
к сожалению,
он был всё ещё жив.
…Битва закончилась, когда Хозяин был убит точным броском каменного копья прямиком в грудь, где должен быть перекачивающий кровь орган, в то время как гнилое сердце адепта кольнуло, разлетелось вдребезги на миллионы осколков, грозя, что впредь оно больше никогда не соберётся.
Взгляд, в панике метающийся в поисках поддержки, ухватывается за подходящего к нему Моракса. Алатус смотрит с надеждой, с просьбой помочь — да хотя бы просто сказать, что всё будет хорошо, что Кадзуха сейчас очнётся, что ещё есть шанс его спасти. Но якша знает, что это невозможно. Он мёртв. И его не вернуть.
А Моракс уже не в силах скорбеть по каждому смертному, ведь они умирают толпами и оплакивать каждого — невозможно и бессмысленно.
«Молвит старик, покосившись:
Люди рождались затем,
чтобы их хоронили».
В ледяных янтарных глазах на мгновение промелькивает некоторое сочувствие, которое Моракс сразу же душит в себе, ведь подобные чувства — удел слабых.
Удел смертных. Он уходит, ведь знает, что якша последует за ним; уходит и жалеет, что ничего не может сделать; уходит и вновь клянётся себе, что отныне никто не пострадает, ведь он окончит эту войну прежде, чем умрёт ещё больше людей. Он уходит, исчезая в облаке пыли и разрухи, оставляя Алатуса наедине со своими мыслями и одиночеством. Наедине с болью и страхом, что выедает огромную дыру где-то внутри; где-то, где сейчас
не должно биться живое сердце.
«Я тебя люблю» — слова, которые вырывались из глотки, но так и не были сказаны. Они образовали дыру внутри, которую невозможно заполнить чем-либо, ведь она поглощала всё; разрасталась с неописуемой скоростью, заставляя сжаться комочком где-то внутри себя и задыхаться от боли, страха, потерянности и ненависти как к самому себя, так и к архонту, что был погребён на дне бескрайнего моря под каменными копьями его союзника — его создателя, который был прав. Абсолютно прав.
Но почему же тогда так больно?
Голос дрожал. Чувства были нестерпимы. Невыносимы до такой степени, что хотелось разорвать грудную клетку и выковырять оттуда то самое сердце, что мешало жить, ведь вызывало это проклятое чувство, от которого всё тело ломит. Сердце, что не давало сделать и вздоха. Сердце, что билось и ломало рёбра, прося живительного кислорода, которого Алатус не мог предоставить, ведь всё ещё не принял произошедшее за действительность.
У такого монстра, как он, нет сердца. Нет чувств. Так почему же тогда так больно и хочется взвыть от разрывающих мир эмоций, которые он никогда не хотел испытывать?
Он кричал. Бился о землю, хватался за голову, рвал на себе волосы, надеясь вскрыть череп, но безуспешно, ведь руки дрожали, пока тело судорожно металось в нервном припадке. Крик переходил на смех, потом вновь на бессмысленный визг и на слёзы, что не останавливались, пропитывали под собой землю и чужую, местами порванную одежду. Он продолжал сжимать труп, утыкаться носом в грудь, в волосы и в шею; продолжал обнимать мёртвое тело, стараясь найти в нём спасение, спокойствие и решение всех проблем, как это было раньше, когда оно ещё было способно отдавать тепло.
Любимые руки, пальцы которых он переплетал со своими, когда ложился рядом в попытках уснуть, когда гулял по спокойному и умиротворённому лесу, когда просто сидел и слушал его философские размышления обо всём и ни о чём — сейчас они были ледяными, но как бы он не пытался приложить их к своей груди в надежде, что те снова слабо сожмут рваное тряпьё и согреются от его ненормально быстро бьющегося сердца, они всё равно оставались холодными, лишь безразлично падая в лужу свежей крови.
Алатус не верил. Не хотел верить.
Он должен был умереть вместо него! И он знал об этом. Слышал это в своей голове. Но это были не злосчастные голоса, что навсегда утихли вместе со смертью Хозяина, нет. Это был его собственный голос. Голос, который кричал, заглушая весь мир и оставляя лишь собственный крик, что сливался с белым шумом вокруг.
Ногтями впивался в ладони, сжимая те в кулак; корябал кожу на руках, надеясь избавиться от гноя, что причинял боль. Нестерпимую боль. Жмурил глаза до белых пятен, до боли сжимая зубы и кусая губы до крови, чтобы избавиться от неё, но от этого не было лекарства, а даже если бы было, то он бы его не заслуживал.
Всё тело напряжено; дрожало, как от холода, что сгрызал его заживо на Драконьем хребте. От холода, который Кадзуха притупил, а после уничтожил своим теплом. Теплом, что больше не существует в этом мире. Он не хотел этого. Не хотел… Не хотел. Не хотел!
НЕ ХОТЕЛ!
…Он продолжал биться в истерике ещё несколько секунд или минут, а, может, даже часов — это было не важно, ведь они тянулись для него целую нестерпимую вечность. Постепенно время ускользало, а всё вокруг вдруг стихло; замолкло, то ли сочувствуя утрате, то ли насмехаясь над безуспешными попытками адепта справиться с болью. Такая тишина бывала, разве что, в его бессознательных снах, что не вызывали эмоций. Никаких. Лишь мир и покой, что восторжествовал вместе с его окончательной свободой. Свободой от рабства, свободой от эмоций, которые он исчерпал и не смог вынести. И свободой от
него — от смертного, который умер ради спасения чужой жизни; который героически или, может, безрассудно пожертвовал своей ради него, и который…
…
Улыбался?
Собственные мысли заставили вздрогнуть, а глаза неожиданно распахнуться так, словно он вспомнил что-то важное. Подняв голову и рассеянно оглядевшись по сторонам, словно глупенький котёнок, который днём проспал чересчур много, якша метнулся к телу, которое всё так же лежало без движения, и начал искать — сам не знал чего; просто цеплялся за беспорядочные детали, словно за те самые мысли, которые освещали путь так же, как это когда-то делал Каэдэхара. В какой-то момент кровь, боль и страх исчезли из воспоминаний; остались где-то там, где раньше были заперты все счастливые. Теперь он видит лишь мягкую улыбку на чужом бледном лице и умиротворённо прикрытые глаза, в которых ярко-алым всё ещё мерцает тёплый огонёк — огонёк жизни, который он передал ему на сохранение длиной в вечность; которым Кадзуха заразил его и который он посвятил только ему одному.
…
Твоя жизнь ведь не была напрасной, не так ли?
Неожиданно для себя, якша плачет, хотя, казалось бы, плакать уже нечем. А ещё, так же неожиданно, он улыбается. Нет — чуда не произошло, Кадзуха не открыл глаза, не задышал, как это было прежде, и не услышал, как тот вновь и вновь повторяет ту самую заветную фразу, которую Каэдэхара понимал без слов. Алатус много чего не понимал и всё ещё не понимает, многие воспоминания всё ещё гниют где-то на задворках сознания, погребя заживо целые эпизоды его монотонной жизни, но сейчас важно только одно — то, что скиталец не просил его сбежать вместе с ним и не умолял бросить всё ради него. Он хотел лишь одного:
«Пожалуйста, выживи».
Алатус чувствует, как тяжёлый груз спадает с плеч, и как он может вдохнуть полной грудью. Чувствует, как горячие слёзы всё текут и текут по щекам, не останавливаясь, словно за одно мгновение он почувствовал все те
положительные эмоции, которые ранее для него были закрыты. Ощущает, как быстро бьётся собственное сердце и то, как лёгкие наполняются кислородом; как руки дрожат — и не понятно от страха, радости или какого-то странного облегчения, ведь он
живой. И всё это благодаря ему.
Обрёл ли ты своё счастье?
Он вновь чувствует, что отныне мысли и собственное тело принадлежат ему; чувствует, что больше не придётся жить в страхе за собственную жизнь и что теперь он сможет исполнить долг, которому должен был посвятить всего себя; чувствует, что некая мечта наконец исполнилась.
Чувствует, что не только своя.
Конечно же, помимо прочего, в его обязанность теперь входит кое-что ещё. Кое-что, что ему подарил Кадзуха и то, что он теперь обязан хранить до и после конца своих дней. Это кое-что — жизнь. Не существование, не бессмысленное бытие. Именно жизнь. Причину, по которой он должен дышать и бороться, чтобы чужая смерть не была напрасной. Чтобы чужая мечта нести свет, защищать других и
жить исполнилась в полной мере.
Кадзуха.
Он не знал, сколько времени прошло до того, как он пришёл в себя и смог подняться на дрожащие ноги. До того, как взял Кадзуху на руки, и исчез в не сходившем с этой территории тумане, уйдя прочь с безмятежного поля прекрасных алых цветов, что словно горели огнём того, кто посвятил свой последний и такой важный вдох
чужой жизни
человека.
Я люблю тебя.
Ноги сами принесли туда, где скрыто слишком много сокровенных тайн и произошло слишком много счастливых событий; туда, где он искренне радовался и плакал, где слушал разные истории и имел право делиться своими. Где он был вместе с
ним. И где он намеревался остаться до конца своей жизни, ведь Алатус даёт клятву защищать Кадзуху и его память, когда догорающий пепел развеивается по лёгкому утреннему ветерку, в то время как рассветное солнце сообщает, что кто-то вполне мог не пережить сегодняшнюю ночь.
