«Хоронили почётной стеною…
За ромашковым полем витали».
В открытом поле трудно дышать, словно безграничная территория накрыта невидимым куполом, мешающим циркуляции воздуха. Хотя, вполне возможно, что такая иллюзия возникает из-за разъедающего лёгкие гноя, время от времени заставляющего задыхаться. Казалось, что через пару дней он просто выблюет свои внутренности вместе с остатками обречённой жизни, но болезнь томит, разъедает организм постепенно, словно наслаждаясь страданиями смертника и играя с его страхами в салочки, где передаётся право на уничтожение его физического и морального здоровья.
— Казу? — вырывает из пессимистичных раздумий твёрдый, но вовсе не грубый голос, который по ночам шепчет успокаивающие слова в попытках отогнать кошмары подсознания, а днём заботливо ругает за очередные попытки держать себя в форме. Голос, который стал для него колыбельной и ориентиром в бескрайней мгле неизвестности ночи, и голос, обладатель которого дарит самые мягкие поцелуи и самые тёплые объятия, заставляющие забыть обо всей той боли, что не даёт покоя ни днём, ни ночью, но является лишь платой за счастье, ведь
за всё в жизни приходится платить.
— Что ты здесь делаешь?
— Могу задать тебе тот же вопрос, — парирует названный, ведь на самом деле сам не знает ответа.
Наверное, Кадзуха просто хочет знать, куда тот уходит каждую ночь и почему возвращается разбитым, измученным и изувеченным; почему сердце рвётся из груди от одних только мыслей о том, где он пропадает, и почему из глаз выступают слёзы, когда Алатус выходит из тени бесконечного лабиринта деревьев; почему тот падает в его слабые объятия без сил и почему от него пахнет гарью, кровью и смертью.
— Ты же знаешь, что выходить из укрытия опасно, — цедит якша, пока Кадзуха лишь неловко улыбается, переминаясь с ноги на ногу, ведь причину беспокойства понимает, но поделать с собой ничего не может.
Укрытие — так Алатус называет одинокую поляну посреди густого леса, который после стольких месяцев скитания совсем неожиданно стал его последним пристанищем. Он не знает, почему адепт так называет эту лесную глушь, хотя некоторые догадки время от времени всплывают в голове, тлеют где-то в сердце и даже вертятся на языке, но Кадзуха всё не решается их озвучить, боясь пересечь черту, с которой всё начнётся с начала.
Только вот новой попытки уже не будет.
— Когда тебя нет, опасно везде, — усмехается Кадзуха, на что Алатус слегка виновато, а, может, и раздражённо отводит взгляд в сторону, пока Каэдэхара понимает, что попытка разбавить гнетущую атмосферу с крахом провалилась.
…Ветер перебирал стебли сесилий, поле которых образовалось здесь явно неестественным образом. Как минимум, потому что такие нежные цветы никогда не росли на такой грубой почве, а как максимум — таких пустырей априори не существовало в природе. Он разносил запах крови и безумия, рассказывающий о здешнем происшествии лучше, чем любой возможный свидетель, отчаянно моля о помощи и сохранив оглушающие вопли неизвестных Каэдэхаре существ. Хотя, одно можно сказать точно — они не были людьми.
И от этого становилось не по себе.
— Что здесь произошло? — нарушает тишину смертный хриплым от долгого молчания голосом, растерянно глядя то на якшу, то на белоснежные цветы вокруг, что всего мгновение назад его воображение окрасило в кроваво-красный.
Многим могло показаться странным появление столь прекрасных мондшатдских цветов, ведь всего пару дней назад здесь были лишь пустующие плоскогорья. Но люди всё равно знали, чем вызвано это чудесное на вид явление. И это заставляло их дрожать в мнимом ужасе и уносить ноги, ведь подобные аномальные места так же непредсказуемы, как и сражающиеся здесь за власть безумцы, которых принято считать богами.
— Ты никуда не выходил прошлой ночью? — отвечает вопросом на вопрос Алатус — странная привычка, которая часто побуждает к возмущениям или спорам, но сейчас Кадзуха слишком измотан, чтобы ввязываться во что-то подобное; лишь продолжает идти за адептом, концентрируясь на тщетных попытках сохранять равновесие.
— Ты же прекрасно знаешь, что я еле держусь на ногах, — отшучивается тот, хотя правды здесь намного больше, чем самой шутки.
— Отвечай, — холодно отрезает якша, изучая чужое бледное лицо, что, казалось, должно было потерять своё очарование в муках страха, но одна только улыбка и тёплый, пусть и немного тусклый взгляд возвращали всю прелесть собственного образа — образа человека, который действительно
счастлив тому, что
живёт.
…Повисшая тишина душила и заставляла чуть ли не падать из-за подкашивающихся ног, которые держались ровно, разве что, с помощью чуда. Она давила на плечи вместе с ледяным взглядом глаз цвета яркого солнечного дня, которые смотрели прямо в душу, пока демоны, что прятались там за маской света и радости, так и желали распотрошить его умирающее тело. От этого Кадзуха почувствовал, как холодок ледяной рукой провёл по спине, отсчитывая позвонки и карябая кожу, пока сам не мог отвести взгляд, словно отвлекись он всего на мгновение и ему перекроют доступ к кислороду, повернув голову до щелчка.
— …Казу? — вновь слышит обеспокоенный голос, и все те демоны, что лишь причудились ему, растворяются в порыве ветра, сорвавшего одинокий листок с дерева неподалёку.
— Нет, я никуда не уходил, — честно отвечает скиталец, наблюдая за встревоженно бегающим взглядом напротив.
— Хорошо, — облегчённо выдыхает Алатус и отворачивается, смотря куда-то вдаль, пока Кадзуха пытается понять, был ли его взгляд в принципе на чём-то сконцентрирован. — Произошедшее здесь было бы слишком опасно для… смертного, — последнее слово он произносит с некой отрешенностью, на которую Каэдэхара давит улыбку, не совсем понимая: радостную или нервную.
Алатус больше ничего не говорит; только лишь кивком головы приглашает следовать за собой.
…Они шли долго. Хотя, может, для Кадзухи время уже давно исказилось, отчего каждое мгновение растягивалось в долгие часы, если не месяцы или даже года.
— Ты знаешь, что здесь произошло? — вновь подаёт голос Алатус, отчего их мнимый диалог начинает больше походить на допрос, где якша перехватил инициативу задавать вопросы.
Кадзуха в ответ лишь отрицательно качает головой.
Но ответ напрашивается сам собой, когда спустя, кажется, вечность, Алатус останавливается и остаётся слишком спокойным, словно представший образ был лишь обыденностью; серой и однотипной реальностью, что не может быть изменена в силу обстоятельств.
У их ног лежали два растерзанных существа, что лишь отдалённо напоминали людей, но не могли ими являться. Слишком тёмная кровь присохла к их одеяниям и рассыпалась мёртвыми цветками вокруг, а воздух здесь казался ещё более тяжёлым. Тела их не казались нормальными — они были будто искусственные; будто это и вовсе лишь неживые куклы, которыми управляла незримая сила, не подвластная ни людям, ни богам, ни даже самой природе. На земле отпечатались глубокие разломы от оружия неизвестного предназначения, что было брошено поодаль, и следы когтей, которые можно увидеть на лапах одного из существ. От одного взгляда на подобное зрелище можно сказать, что здесь произошло, по каким причинам и каким образом.
Сказать, что случилось с теми, кто больше не проснётся.
— Безумие… — прошептал Кадзуха дрожащим голосом, пока мир перед глазами искажался, умирал и воскресал вновь, ведь в голове все детали собирались в одну единственную и ужасающую картину. Алатус лишь кратко кивнул, взяв того за руку, чтобы успокоить то ли смертного, который, по его словам, очень хрупкий, то ли себя самого.
— Якши, — начал было тот, но запнулся, пытаясь смириться с чем-то, что пронзало грудь острым кинжалом, мешая дышать. — Тогда нас оставалось всего трое… — Каэдэхара чувствовал, как он сильнее сжал его руку, как у него дрожал голос и как он трясся всем телом. — Я — последний, — он чувствовал, как якша не выдерживал напора эмоций, страха и безысходности; эмоций, что всегда были чужды ему. — Я остался один…
— Ты не один, — оборвал его Кадзуха и повернулся к его лицу слишком резко, отчего закружилась голова, а мир потерял привычную чёткость. — Я с тобой, — решительно сказал тот, удивляясь собственной твёрдости, но сейчас главной задачей было убедить в этом нисколько якшу, сколько самого себя. — Плевать, что я и скоро…
— Нет, — перебил Алатус, — нет… не говори этого, Кадзуха, — прорычал сквозь стиснутые зубы, сжимая чужую кисть чересчур сильно, отчего названный шипит, но продолжает упорно смотреть в глаза напротив, что слишком рьяно отрицают действительность. — Пожалуйста, не…
Но Кадзуха не даёт потоку навязчивых мыслей вырваться наружу, кладя палец на чужие губы с характерным шипением так же, как его когда-то призывали к гробовой тишине из-за бродящих неподалёку демонов.
— Тише… — мягко продолжает Кадзуха, принимая для себя окончательное и безоговорочное решение, когда легко ловит одинокую слезинку, что проходила лабиринт из шрамов и рубцов по чужой щеке. — Всё в порядке.
Как бы не хотелось сейчас выкрикнуть чужое имя, что так ненавистно его обладателю, как бы не хотелось сделать последний мучительный вдох и наконец закрыть глаза и как бы не хотелось просто уйти вопреки собственным чувствам, Кадзуха молчал; лишь смотрел на причину своего существования и улыбался, как полный дурак; повторял, что всё хорошо так убедительно, что даже самый заядлый пессимист бы поверил просто потому, что он сам твёрдо в это верит.
Верит в себя, верит в людей, верит в судьбу и верит в самого якшу. Верит, что будущее окрасится тысячей красок, верит, что тусклые цвета более не затянут на дно бездонного омута, и верит, что они смогут выбраться из бесконечного цикла серой реальности. Кадзуха уже сделал это, ведь он стоял здесь и сейчас, продолжая дышать и любить, верить и радоваться, надеяться и искренне улыбаться.
Продолжая жить. И он очень хотел, чтобы Алатус тоже продолжал жить, даже когда улыбка сойдёт с его лица; даже когда он навсегда закроет глаза и отправится в неизвестность — уже не такую пугающую, как это было прежде.
И всё благодаря ему.
— Казу…
— Пожалуйста, живи.
Алатус растерянно бегает глазами из стороны в сторону, ведь мозг обработать информацию не может, а реагировать как-то надо. Но Кадзуха знает, что он чувствует; знает, что он сомневается в его словах. Знает, что он боится скорого ухода так же, как и Каэдэхара боится туманного будущего где-то на горизонте, где сгорает закатное солнце.
Голова ломится от этих мыслей, что атаковали голову миллионом вопросов, начиная очевидным «почему это происходит?» и заканчивая отчаянным «разве нельзя ничего изменить?»
— Кадзуха, — вновь хочет что-то сказать, но Каэдэхара не даёт ему, ведь всё ещё боится. Боится навязчивых мыслей, что не покидали его голову вот уже полгода, боится вернуться в состояние, когда даже обычные вдохи не имеют смысла. Боится, что Алатус вновь забудет его из-за того, что даже собственный разум находится под контролем кого-то, от кого Кадзуха очень хочет его спасти.
Но сейчас он отпускает и боль, и страхи, и сожаления, оставляя лишь свет, которым он намерен делиться до и после своего логичного конца, потому что сейчас
всё хорошо. Алатус помнит его, и пусть этого не говорит, но он
любит Каэдэхару, который с самого начала был готов пойти на всё, ведь отныне и навсегда его жизнь принадлежит лишь адепту, который всё хочет подарить смертному то самое счастье, не осознавая, что уже давно это сделал.
Ласково глянув в растерянные глаза напротив, Кадзуха тянет якшу к себе, в свои слабые, но такие тёплые объятия, вызывая рой трепетных мурашек по всему телу. Накрывает чужие потрескавшиеся губы своими так медленно, так ненавязчиво и неуверенно, но при этом без капли стеснения, без неловкого румянца на щеках и прежней отстранённости — сейчас для этого не было ни времени, ни сил, ни желания. Он лишь хотел раствориться в этом порыве нежности, который отключил все мысли, все негативные эмоции; который уничтожил реальность вокруг, оставив их вдвоём среди пустоты и ужасающего «ничего».
Но они были
вдвоём.
И вдвоём в этом «ничего» было не так страшно.
Кадзуха не требовал, чтобы Алатус отвечал на поцелуй или объятия, оттолкнул или сделал что-либо ещё. Он просто хотел быть ближе и сделать это будучи в сознании, в более-менее здравом рассудке.
Хотя, наверное, он уже давно сошёл с ума.
В тот самый день, когда впервые увидел демона, который молился за душу маленькой девочки, надеясь, что та получит покой после смерти. Демона, что спас его из порочного круга бессмысленного существования и вернул волю к жизни; демона, которому он хотел посвятить теперь уже
свою жизнь.
Каэдэхара расспрашивал о нём в округе, надеясь найти ответы, его историю или хотя бы старые притчи, но не получал ничего, кроме страха и ненависти, обращённых против якши — монстра и самого дьявола, как все говорили из-за непонимания чего-то столь далёкого и неизвестного.
Но наблюдая за ним на протяжении вот уже полугода, не раз встречая и с горечью понимая, что собственные мысли и воспоминания уже не принадлежат самому адепту, Кадзуха убедился, что Алатус никакой не монстр, а
человек.
Самый настоящий человек.
Человек, способный чувствовать боль и радость, сострадание и раскаяние, страх и ненависть как к себе, так и другим. Человек, заслуживающий любви и ласки, понимания и одобрения, иногда критики и совета. Человек, нуждающийся в помощи, спасении и защите. Человек, нуждающийся в других людях, и человек, стремящийся стать опорой для них вопреки жестоким приказам и отсутствию выбора.
Но кто-то убил в нём человека. Может, тот, кто заставлял его страдать, может, жестокие люди вокруг, а может, Алатус сам сделал это с собой. Но это было не важно, ведь Кадзуха увидел в нём смысл своей жизни. Жизни, что якша подарил ему, дав второй шанс на новое счастье. Счастье, которое Кадзуха видел в нём — оно такое тёплое и светлое, словно огонёк надежды на светлое будущее, всё ещё горящий в сердце ярким пламенем, который Алатус зажигает вновь и вновь.
И всё-таки, несмотря на противоречивые мысли, Каэдэхара вновь улыбается, ведь адепт отвечает на этот мягкий поцелуй так же медленно и неуверенно, но при этом с той же любовью и трепетом, что будоражит абсолютно всё естество. Они целуют друг друга тихо, без резкости и возбуждённости, нежно, спокойно, словно это нормально, так привычно и естественно; словно не было войны, не было болезненных смертей и не было всей той боли, что им пришлось пережить.
Целуются как дети: невинно, без пошлости, не нарушают ни единой границы. Они растворяются в тепле, ласке и обожании, которых обоим так не хватало, но которые они нашли друг в друге. И теперь они не хотели страдать, как это было раньше; не хотели отпускать друг друга, пусть когда-то это будет необходимо для нового вдоха счастливой и мирной жизни без всех тех проблем и забот, что свалились на плечи мёртвым грузом вместе с подаренной им жизнью.
Столько несказанных слов и неозвученных мыслей, что были вложены в этот поцелуй, обрушились шквалом из эмоций, количество которых во много раз превышало допустимую норму. Ни один нормальный человек не способен испытывать что-то подобное.
Но они и не были нормальными.
Они были счастливыми.
…Кислород закончился, на удивление, быстро, отчего пришлось прервать эту умиротворённую утопию так ожидаемо, оставляя при этом сладостный привкус на искусанных губах. Алатус отстранился первым, пусть и не отпустил Кадзуху, не позволил тому уйти или сбежать, о чём смертный более не думал, ведь он уже пересёк черту, но мир отчего-то не рухнул, а резкого укола в сердце не произошло — может, удача, а может, чудо — это было не важно, ведь якша продолжил перебирать чужие волосы и смотреть в глаза цвета яркого агата, на которые Каэдэхаре часто указывали, но свет которых никогда не замечали.
— Знаешь, я всегда мечтал, чтобы моя жизнь не была напрасной… — сквозь помутнённое сознание пробормотал Кадзуха, чуть шатаясь из стороны в сторону от царапающего кожу ветра. — Наверное, мечты сбываются, — улыбнулся так глупо, но так искренне, ведь хотел этого так долго, что невольно слёзы наворачиваются.
— …Мне нужно сделать кое-что, — спокойно прошептал якша, ведь не в силах говорить слишком громко и с прежней уверенностью, пытаясь продлить мирную идиллию ещё на несколько мгновения, — это не займёт много времени, — поднял чёлку и поцеловал того в лоб, пока сам Кадзуха ластился к чужой руке так невинно и так умиротворённо, словно не было у него ни проблем, ни забот, — а после мы вернёмся
домой.
…Кадзуха наблюдал за тем, как Алатус отстранённо собрал тела своих товарищей и, подобрав какую-то деревяшку, поджёг её, пока Каэдэхара обернулся на странный оклик, звучащий в самой голове. Кинул её в кучу, сформированную из двух трупов, для того, чтобы тела не начали разлагаться и не пустили новую волну заражения — пытается сократить риск новых заболеваний среди ближайших деревень.
Кадзуха прячет улыбку в кулаке, понимая, что Алатус и вправду отдаёт всего себя другим людям, отчего становится так легко на душе, словно какой-то тяжёлый груз спадает с плеч и остаётся там же, где чёрный дым поднимается в воздух, забирая с собой остатки жизней, что должны были и
защищали души многих людей, что по своей глупости просто не знали об этом.
Алатус встаёт в молитвенной позе, которую Кадзуха наблюдал у него не раз и которая слишком напоминает ту, что он видел во время многочисленных похорон. Он не знал, какие между якшами были отношения; лишь мог предполагать, насколько адепту сейчас больно. Поэтому он повторяет чужой жест, ведь хотел поддержать его и просто быть рядом, пока тот не придёт в себя и не вернётся к привычной отстраненности, прервав мгновения минутной слабости.
…Как он и обещал, это не заняло много времени. На мир вновь опускалась тьма, что не вызывала отчаяния или безысходности — лишь какую-то приятную пустоту в груди и ощущение безопасности в ласковых объятиях той, что обычные люди называют смертью.
Именно поэтому сейчас Кадзуха засыпает — так мирно и спокойно, и всё благодаря адепту, что поймал его на руки, когда тот по инерции полетел на мягкую землю, усыпанную тысячей белоснежных цветов, что ассоциировались лишь с бесконечным счастьем в чужих объятиях.
— Мой дом там, где ты, — шепчет Кадзуха и проваливается в долгий сон, впервые не наполненный болью и жестокими кошмарами, что разбежались по укромным уголкам слишком светлой для этого мира души.
