На той стороне

— Ох, мне так жаль, так жаль!.. Я так спешил, так спешил… И все равно пропустил все самое интересное… Как печально!.. Шинобу-чан, утречка! Я не помешал?.. У тебя найдется время на утешения меня? Мне так плохо, так плохо, я подвел весь штаб своим отсутствием!.. Сегодня же пойду к Ойкате-сама и лично выпрошу у него для себя наказание. Не явиться на собрание Столпов — что за неуважение! Что за… Шинобу, разбиравшая у себя в кабинете заготовленные препараты, невольно сжала одну из пустых склянок в руке — она совсем не боялась, что та может потрескаться, и осколки вопьются ей в ладонь. Шинобу не будет больно. Шинобу хотя бы отвлечется. От ходячей боли-мигрени-язвы-занозы — Доумы-сана, который влетел в поместье Бабочки, стоило ему только ступить на территорию штаба. Терпение Шинобу уже было на грани: как обычно он с порога принялся нести несусветную чушь, возбужденно отчитывая и кляня самого себя неизвестно за что. — Все в порядке, Доума-сан, с возвращением. Вы опоздали, потому что обнаружили еще одно гнездо демонов в близлежащей деревне, куда вас направили. Вашей вины совершенно нет в том, что вы не уложились в отведенное вам время на выполнение миссии. Поздравляю вас с ее успешным завершением. Мне тоже жаль, что вы не смогли посетить собрание по делу Танджиро Камадо и Томиоки-сана. В комнате на миг стало непривычно тихо. Столп Льда, Доума, до этого не умолкая занимавшийся самобичеванием, вдруг осекся. Пристально посмотрел на Шинобу, что тем временем усиленно пыталась делать вид, что очень-очень занята. Тщетно. На искрящихся радужных глазах Доумы уже проступила влага. Шинобу, все еще стоявшая к своему товарищу спиной, услышала только тихий всхлип. Невольно скривилась. — Шинобу-чан, ты такая серьезная милашечка! Обнимемся? Снова повисло гнетущее молчание. Шинобу ненавидела эти его всплески эмоций. Ненавидела, потому что ничего не могла с этим сделать. В такие моменты, находясь рядом с Доумой, она переставала что-либо контролировать. Себя — в первую очередь. Доуму приходилось только терпеть и слушать — иначе он никак не отвязывался. А это зачастую было просто выше ее сил. Шинобу, заслышав приближающиеся в свою сторону шаги, отложила склянку. Опасливо обернулась. На ее лице уже не было и намека на раздражение, напряжение — ее тонкие губы растягивались в привычной приветливой мягкой улыбке. Фальшивой улыбке. Которую так любил Доума-сан. Которую так ненавидела сама Шинобу. — Я с утра работала с ядами. Объятия со мной — не самая лучшая идея. Доума, уже подошедший к Шинобу едва ли не вплотную, замешкался. Насупился. А затем снова воодушевился. — Ла-а-дненько! Значит, обнимашками одарю Мицури-чан. Слышал, она сейчас на источниках… — Доума невольно прикрыл глаза, облизнувшись, а затем резко мотнул головой, прогоняя ужасные похабные мыслишки. Хоть он с Мицури-чан и прекрасно ладил последние два года, все же дама сердца была у него только одна. Навеки вечные. Дама сердца, которая всегда находила причины-поводы отказаться от его теплейших обнимашек. Доума задумчиво поскреб в затылке, будто старательно пытаясь вспомнить, а с чего он вообще решил отвлечь Шинобу-чан своим присутствием — явно не столько потому, что он за прошедшую неделю успел убиться в тоске по ней. В голове Доумы что-то щелкнуло. Точно. — На собрании ведь было весело, да, Шинобу-чан? Что вы решили с тем мальчиком? А с Томиокой-саном? Мы посадим их в карцер вместе, да? Не хочу, чтобы они скучали. Шинобу лишь выдохнула. Она прекрасно понимала, почему Доума именно ее сейчас допытывает всеми этими вопросами, которые он совсем скоро снова задаст после доклада уже Оякате-сама. Шинобу все прекрасно понимала. Но легче ей от этого понимания нисколько не становилось. Она не переваривала Доуму всеми фибрами своей души. Почти ненавидела. Потому что знала: он никогда не оставит ее в покое. Продолжит набиваться ей в друзья, любовники, совершенно игнорируя немые отказы. Это их одна пустая данность, не поддающаяся никаким логичным объяснениям. Шинобу знала: он не любил ее. Не любил ее как товарища, как девушку. Доума только кривлялся, действовал на нервы. Раньше она думала, что он просто вечный ребенок. Затем, когда она стала узнавать его поближе, поняла: он просто Доума. Странный, взбалмошный, себе на уме Доума. Один из лучших охотников штаба. Преданнейший служитель культа Убуяшики. И личная заноза в заднице Шинобу Кочо, Столпа Насекомого. — Мы можем посадить вас вместе с ними, Доума-сан. Тогда вы всех избавите от скуки. «А меня избавите от своего внимания». Лицо Доумы снова растянулось в обворожительной улыбке. — О-о, нет, Шинобу-чан. Я слишком скучал по тебе. Я хоть и люблю Гию-сана, но ты ведь знаешь, в моем сердце только… — Достаточно, — оборвала очередное признание в вечной чистой неземной любви Шинобу и снова вернулась к работе. — Прошу прощения, у меня сейчас совсем нет на вас времени, Доума-сан. — Понимаю-понимаю, дела-дела, — понимающе поддакнул Доума, скрещивая руки на груди. — У нас же новое пополнение охотников, верно? С ними, наверное, столько мороки… Но ничего, под нашим наставительством они быстро уверуют в нашу миссию и в нашего достопочтенного Главу… — на последних словах Доума резко побледнел, прикрыл глаза и сложил руки в молитве. На несколько минут снова воцарилась тишина, перебиваемая только едва слышным бессвязным шепотом Столпа Льда, верного служителя культа Убуяшики. Доума всегда уходил в глубокие молитвы, стоило либо ему самому, либо кому-то еще упомянуть пресвятого Главу Оякату-сама. Каждый раз во время молитв черты лица Столпа Льда моментами то обострялись, то сглаживались, а по щекам нередко начинали течь слезы. Доума сколько себя помнил, был набожным человеком. — Еще увидимся, Шинобу-чан. Я тоже вспомнил о своих делах, — послышался короткий вздох. Дверь тихо захлопнулась. Доума сколько себя помнил, был набожным человеком. Но Доума совсем не помнил, во что верил и кому молился до прихода в его жизнь Убуяшики-сама.