На той стороне

— Я думал, ты меня добьешь, Шинобу-чан. — Думаю, ты и сам с этим справишься. С возвращением, Доума-сан. В одиночной палате воцарилась тишина. Доума лишь краем глаза заметил, что Шинобу сидела к нему вполоборота в другом конце палаты и что-то вдумчиво записывала. Вероятно, придумывала новые рецепты, чем бы его напичкать — чтоб выздоравливал и проваливал из поместья Бабочки поскорее. Доуму грела такая забота. Большего от суровой Шинобу-чан он и не мог ожидать. — Прости меня, Шинобу-чан, — Доума улыбнулся, заметив, как лишь на мгновение дрогнули плечи его Бабочки. — Я знаю, ты за меня волновалась. Больше всех волновалась, правда? Шинобу ничего не ответила. Не было смысла отрицать очевидное. Шинобу не хотела, чтобы еще один товарищ, пусть и чертовски странно-ублюдочный, умер у нее на руках. Тем более Столп. Тем более… Доума. — Твоя потеря существенно бы ослабила силы организации. Мы и так недавно потеряли Ренгоку-сана. Мы не могли… лишиться еще и тебя, Доума-сан. — Шинобу-чан, я люблю тебя, — неожиданно кинул Доума, покосившись на своего личного врача. Шинобу даже не переменилась в лице — к подобным словесным выпадам-признаниям от Доумы она уже давно привыкла. Привыкла это игнорировать и ни в коем случае не принимать за чистую монету: Доума играл. Всегда играл. По крайней мере, с ней — точно. В этом не было сомнений. Даже сейчас, лежа перед ней совсем ослабленный, с перебинтованной пробитой грудиной, Доума смотрел, повернув голову в ее сторону, и будто насмехался. Шинобу ненавидела его усмешку. Ненавидела, потому что не чувствовала в ней никакой фальши. А должна была бы. Шинобу же была уверена, что Доума с ней играет. Шинобу была уверена, что с ним что-то не так. — Ты такая зануда, но это мне в тебе тоже очень даже нравится. Восхитительно. Ты знала, что я иногда тебя боюсь, Шинобу-чан? Бред. Опять ей приходится слушать бред от умалишенного — Шинобу с едва слышным вздохом захлопнула записи. Смяла оставшийся неисписанный листок бумаги. Нужно было уйти еще до его пробуждения. Сбежать. Да-да, сбежать. От Доумы можно было спастись только бегством — особенно сейчас, когда он лежал прикованный к постели. Шинобу не знала, когда она успела стать такой мазохисткой. Заботливой участливой мазохисткой. — Ты не боишься даже смерти, Доума-сан. Не ври хотя бы себе. — Я никогда не вру, Шинобу-чан. Особенно тебе. Ты знаешь это. Шинобу знала это. Доума всегда был честен. Со всеми. Но, кажется, только не с собой. Шинобу догадывалась, что даже в этом она ошибалась. Нет, Доума был совершенно чист. Доума был совершенно пуст. — Я опять тебя чем-то расстроил, Шинобу-чан? — Доума попытался привстать с постели. Ничего не вышло — только покривился от накатившей острой боли. Доума задрал голову в белый потолок. Он прекрасно знал, как на него сейчас смотрела Шинобу-чан. Прекрасно знал, сколько именно в дозах в ней сейчас плескалось злости, раздражения. И ведь снова все из-за него. Доуме нравилось это неравнодушие, скрытое за маской терпимой доброжелательности. Доума всегда знал, что на самом деле Шинобу-чан была к нему очень даже небезразлична. — Шинобу-чан, как ты думаешь, почему в дамы сердца я выбрал именно тебя? Шинобу промолчала. Ей совсем не нравилось, что Доуму пробивало на пустые «откровения» даже тогда, когда он едва вернулся с того света. Видимо, ему очень там понравилось — обратно захотел. Доума не стал ждать ответа — он, в отличие от Шинобу-чан, и так все прекрасно понимал. — Потому что ты тоже играешь, Шинобу-чан. Ты — двуличная, Шинобу-чан, разве нет? Нет, я бы даже сказал — многоликая. У тебя же тоже много масок, правда? Скажи, какая твоя любимая? Ой, нет, я сам угадаю! Маска твоей добренькой старшей сестры — Канаэ-сан, так? Угадал. Шинобу обернулась. Черты лица ее обострились. — Заткнись. Не смей… — зашипела было она, но Доума перебил ее, совершенно не смутившись того, что он явно наступил на больную мозоль. — Что такое, Шинобу-чан? Прости, я думал, ты уже смирилась с утратой. Ох, какой я дурак, дура-а-ак… Канаэ-сан и правда сложно отпустить. Она была удивительной. Нет, правда, удивительной. Такая искренняя, такая чистая. Такая… — Доума задумался, замолк на миг в скорбной вспыхнувшей печали. — Странная. Она всегда смотрела на меня с жалостью. А я все не понимал, почему — Канаэ-сан была сама загадка. Никто, кроме нее так на меня никогда не смотрел. Никто. Может, я ей нравился, а, Шинобу-чан? Хотя какая теперь разница — я бы все равно никогда не ответил ей взаимностью. В моем сердце преешь только ты, милая Шинобу-чан. — Моя сестра жалела тебя, потому что ты жалкий фальшивый… — Шинобу оборвала сама себя. Она могла стерпеть любые бредни Доумы, только если они не касались ее старшей сестры. Осквернять и насмехаться над памятью Канаэ она Доуме не позволит. И все же… Нет, нужно снова вспомнить о сдержанности, о самообладании. Доуме просто нравится выводить ее из себя, нравится давить на больное. Потому что он больной бесчувственный ублюдок, любящий играть на чувствах других. Любящий всегда выигрывать. — Не смей ни слова говорить о ней. Не смей равнять меня с собой. Я не такая, я… Доума даже не попытался подавить в себе хриплый смешок. — Шинобу-чан, ты правда такая глупая? Что ты, что я — мы с тобой одно. Одно целое. Не отпирайся, Шинобу-чан, в глубине души ты знаешь, что я прав. Просто как обычно ты упрямишься. Я уже привык. Но я не обидчивый, ты знаешь. Шинобу ничего не ответила. Она понимала, что он всего лишь провоцирует. Всего лишь… провоцирует… Нет. Шинобу снова обернулась. На бесцветном лице Доумы не было и тени привычной насмешливой легкой улыбки. Доума смотрел в потолок, будто в какой-то момент даже позабыв о присутствии Шинобу поблизости. Позабыв, о чем они вообще говорили. Шинобу нахмурилась. Доума умел не только злить, бесить и раздражать. Доума умел пугать. Шинобу слишком часто об этом забывала. Слишком часто шла у него на поводу. — Ты больной, Доума-сан. Доума деланно опечаленно вздохнул. И все-то ей, глупышке, приходилось разжевывать. Но Доуме не сложно. Доуме болтать с Шинобу-чан о всяком — только в радость. — Нет, Шинобу-чан, я не больной. Мне просто скучно. Поэтому я играю. Тебе вот грустно и больно без сестрицы Канаэ-сан, поэтому ты тоже играешь. Все просто. Не надо все усложнять, Шинобу-чан. Лучше подыграй мне. Нет. Шинобу была выше этого — по крайней мере, она в это наивно верила. Рядом с Доумой в Шинобу некстати просыпался не только гнев, но и наивность. — К чему это все? — бросила в пустоту вопрос девушка, снова отворачиваясь от Доумы. Больше она совсем не хотела смотреть на него — в груди все еще болью отдавались всколыхнувшиеся воспоминания о сестре. Шинобу все еще помнила, как нашла ее умирающую в луже крови. Помнила, как дольше всех прощалась с ее телом. Помнила, как каждый день приходила говорить-говорить-говорить с ее холодным надгробием. Шинобу помнила, как Доума извел ее в то время своими пустыми сожалениями и скорбью. Шинобу помнила, как противно безостановочно лились из него лживые соболезнования — ему ведь на самом деле было плевать. Шинобу помнила, как бездумно кивала она на каждое его слово, позволяя продолжаться этому сюру недели, месяцы. Шинобу помнила: именно тогда она тихо возненавидела Доуму. Именно тогда она поняла, что он явно болен — болен своими играми, своей фальшью. Больной ублюдок. Шинобу давно все поняла. Шинобу давно боролась с желанием оттолкнуть от себя Доуму как можно дальше. Но у Шинобу все не получалось — слишком слабая. Доума на две головы выше нее. Сильнее. Во всех смыслах сильнее. Шинобу знала: она никогда его не обыграет — Доума не позволит. Только если сам не захочет вдруг сыграть в поддавки. — Я никогда не пойму тебя, Доума-сан. — Тут не поспоришь. Ты же не Ойката-сама, — хмыкнул Доума и снова уставился в потолок. Прикрыл глаза. В следующий момент его лицо стало нечитаемым, а голос непривычно серьезным. Холодным. Пустым. — Достопочтенный пресвятой глава единственный в этом бренном мире услышал и понял меня. Ойката-сама снизошел до меня. Нашел меня в убогом храме моих убогих родителей. Позвал меня. Приютил меня. Подарил мне новую жизнь. Подарил мне… чувство. Этим чувством я служу Ойкате-сама. И буду служить до конца своих дней. Тебе меня не понять, Столп Насекомого, Шинобу. Никому из вас меня не понять. А жаль. На тебя я мог хоть немного понадеяться. Думал, тебе понравится со мной играть. Эх, а ведь мы могли бы обмениваться своими масочками. Из меня бы тоже получилась неплохая Канаэ-сан, правда? Я тоже умею играть доброго человека: служа Ойкате-сама — это не так уж и сложно. Эх, жаль. Мне жаль, что ты так и не смогла полюбить меня. Ты ведь ненавидишь меня, да, Шинобу, Столп Насекомого? Знаешь, играть роль Канаэ-сан у тебя не очень получается — ты часто фальшивишь. Например, сейчас. Не веришь самой себе. И я тебя понимаю — со мной такое тоже частенько бывает. Что молчишь, Шинобу, Столп Насекомого? Ты же хотела, чтобы я перестал играть, нет? Ты же хотела, чтобы я хоть раз был серьезен с тобой? Знаешь, я должен отблагодарить тебя за спасение хотя бы этим. Большее от меня ты же не примешь, правда? Не молчи, Шинобу, меня это нервирует. Вон, в глазах уже… Уже потемнело как-то. — Меньше нужно было трепать языком, — дрогнувшим голосом проговорила Шинобу и встала с места. На Доуму она не бросила и взгляда. Страшно. — Постарайся заснуть, Доума-сан. Я приду еще вечером. Как ни в чем ни бывало. В Шинобу вовремя проснулся врач. Шинобу вовремя вспомнила, зачем вообще она сюда пришла. — Буду ждать, моя Бабочка, — слабо протянул Доума, растекаясь в привычной усмешке. — На этот раз вы вкололи мне что-то интересное. Что, яд? А я увижу радужные сны? Шинобу ничего не ответила — захлопнула за собой дверь. Прижалась к холодной стене. Наконец-то можно снять маску — наконец-то можно испугаться. По телу Шинобу прошлась мелкая дрожь — она совсем не поняла, что это сейчас было. С ней будто разговаривал не Доума — кто-то другой. Другой Доума в другой маске. Шинобу тряхнула головой. Он просто снова над ней издевался — испытывал ее нервы на прочность. Настоящий клоун. Настоящий мудак. Хоть в чем-то он был настоящим. Нет, Шинобу никогда не сможет его понять. Его никто никогда не сможет понять. Видимо, кроме Ойкаты-сама. Шинобу впервые задумалась, что до сегодняшних откровений Доумы она и не задавалась вопросом, как он вообще попал в штаб охотников, с какой луны вообще свалился. Ойката-сама приютил? Смешно. Странно. Шинобу совсем не хотелось в этом разбираться-копаться. Это не ее дело. Она вообще больше не хотела иметь с Доумой каких-либо дел. Страшно. И чревато. Шинобу не хотела сходить с ума — уподобляться Доуме. Доума не просто играл — он жил известной ему одному игрой. Это пугало. Отталкивало от него как никогда. Шинобу не хотела хоть сколько-нибудь быть похожей на него. Она не такая, не такая… Шинобу очень хотелось бы нацепить на себя привычную маску спокойного добродушия и пойти дальше, вот только Доума при следующей их встрече снова обязательно сдерет ее вместе с кожей. Доума видел ее насквозь. И убежать от него она никак не могла. Разве что на тот свет. Шинобу почему-то была уверена, что живучий Доума ее явно даже туда пропустит вперед. Живучий Доума всегда уступал девушкам. Девушек он всегда одаривал особенным вниманием. Вместо Шинобу вечером к Доуме на осмотр пришла Аой. Доума был страшно рад ее видеть — расплакался от накативших самых светлых чувств.

***

— И почему мне никогда не дают напарников на задания? — Доума в печальной задумчивости уставился на своего ворона, явно желая хотя бы от него получить вразумительный ответ на (не)волнующий вопрос. Ожидания Столпа Льда лишь потонули в громком ворчливом карканье. — Ты тоже меня не любишь, эх. Глупая птица, — хмыкнул Доума, поднимая глаза к небу. Уже почти стемнело. Скоро начнется охота. Охота демонов на людей, охота истребителей на демонов. Скоро начнется настоящее веселье — проснется ночная жизнь. Жизнь, которая Доуме совсем не казалась скучной. — Ладно, ты прав. Мы и вдвоем справимся, — Доума взмахнул веером. Поморщился: его раны еще не до конца затянулись, но ему было плевать. Что бы ни случилось, он из любой передряги выберется живым. Он же особенный с рождения. Помазанный богом. Ребенок не от мира сего — единственное, что запомнил и пронес Доума с собой из своего прошлого. Он особенный — поэтому обычные глупые людишки его не принимают. Не понимают. Боятся. Боятся, будто он не бравый охотник, а самый настоящий демон. Забавно. Доуму всегда забавляла эта нелепая мысль. Ну какой из него демон? Он же самый настоящий ангел — посланник дома Убуяшики. Ну, или просто блаженный фанатик-последователь — Доума сам не мог пока до конца определиться, какая святейшая роль ему подходила больше. Однако, к его глубокому разочарованию, все его знакомые товарищи чаще всего в нем не видели ни ангела, ни фанатика. Просто мутный тип — и все на этом. Доуму печалила такая скупая, совершенно неверная характеристика. Он хотел, чтобы в нем хоть кто-нибудь когда-нибудь сумел разглядеть что-то большее. Как в свое время разглядел Убуяшики-сама. Наверное, Доума слишком многого хотел. Людишки же такие глупые. Вечно ослепленные своими бедами, делами, проблемами. Глупым людишкам совсем не до Доумы и его сложной непонятой натуры. Печально. Обидно. Не судьба. — Наверное, Аказа уже успел заскучать без меня, правда? Мне сказали, его видели в последний раз на севере. Нужно поспешить. Шинобу-чан в прошлый раз прервала нам все веселье, эх. Ну ничего, думаю, этот демон меня не забыл и все еще ждет продолжения. Ждет, ведь, да? Я не буду больше заставлять ждать своего нового друга. Это некрасиво. И совсем не по-дружески. А я же хороший друг, правда, а? В ответ снова раздалось лишь громогласное карканье. Ворон взмыл в небо — его хозяин снова шел заигрывать со смертью. Доума жил служением дому Убуяшики и адреналином. Он готов был умереть и за первое, и за второе — на поле боя. Желательно умереть за все и сразу. Доума был лучшим охотником — потому что в нем не теплилось ни страха, ни сомнений, ни сожалений. В Доуме не уживалось совершенно ничего. Его не сдерживало совершенно ничего. Столп Льда всегда брал сложнейшие миссии, всегда первым бежал на очередное демоническое отродье. Доума всегда был во всем первым. И последним среди тех, с кем в здравом уме хотели бы сблизиться. Для всех он был и оставался чужим среди своих. Что бы он ни делал. Люди, с которыми он радел за одно дело, люди, которых он защищал — все отвергали, терпели, гнали. Потому что это все пустое. Доума — пустой. И кроме Ойкаты-сама этого никто не понимал. Глупые-глупые людишки. Глупые-глупые демоны. Зверушки-игрушки в руках ангела-фанатика. Равного себе Доуме никогда не найти. Не судьба. Ни на той, ни на этой стороне точно.