Шурупчик

Трель телефона вырывает из сна. Заснул прямо за рабочим столом, на чертежах. Вторник. Рот что дно птичьей клетки, отпиваю виски из бутылки — лучше не становится, хуже правда тоже. Телефон все трезвонит, снимаю трубку, жду ебаный клекот, а там воркование: — Карл? Все равно дергает. Это первый раз за сколько лет? За десять? Пятнадцать? Двадцать? Сколько лет Клара шурупчик? Сто пятьдесят? Лучше уж клекот. Он не предвещает. На часах пять утра. Кто ночью не спит, тот уже спит; кто ночью спит, тот ещё спит. Шурупчик — умная женщина. Все мои тупые женщины — теперь болванчики на фабрике. — Да. — Хорошо. — Она в шоке. У неё голос тупой и на куски порезанный. — Ты сможешь прийти сегодня, к пяти вечера? — Да. — Хочу спросить, что случилось, но боюсь, кто-то услышит. Поэтому просто «да». Как будто обычный вопрос, хорошо бы это был обычный вопрос — просьба-уточнение, ждать ли меня к пяти, к четырём, к трём или, чем черт не шутит, просьба вообще не уходить; снова завожусь, снова отпиваю — немного помогает. — Моро рассказал мне интересную историю. Моро? Историю? Про рыбьи кишки, что ли? Доходит — просыпаюсь, пялюсь на чертёж, не понимаю, что именно чертил. Походит на ебаную срань. Гудки. На всякий случай подхожу к мониторам. В доме шурупчика стоит всего одна камера, да и то она про неё знает — не интересно. Сказала, если поставлю ещё — запихает мне их в задницу. На самом деле сказала не так, но суть… В гостиной все спокойно. Тахта — она называет её как-то иначе, — стол, ещё какая-то фигота — стеллаж? этажерка?.. Я не боюсь Моро, это как бояться выпотрошенную селёдку, я боюсь, что больше… никогда… ну уж нет. Бормочу: — Шурупчик…

***

В пять так в пять. В пять стою у не-этажерки. А шурупчик стоит рядом, красивая, в чёрном платье с ажурным воротничком. В чулках. Я пришёл на полчаса раньше и успел проверить: трахаюсь, когда нервничаю; когда не нервничаю, тоже трахаюсь. — Ты поймёшь, когда применить цепи. Я их чувствую, они под тахтой. Хочу что-то ответить, но в дверь стучат, даже отсюда слышится запах гнилой рыбы. Бедная гостиная — проветривать придётся ближайший год. Проще сжечь. Выпихивает меня в соседнюю комнату и идёт открывать. Но оставляет щель, чтобы видел. Лучше б не видел этот кусок тухлого желе… Ещё и тупой, как камбала. Уверен, он в своих катакомбах передергивает на Мать. Символически. Метафизически. Сюрреалистически. Не знаю как, ведь вряд ли у камбалы есть член. — Присаживайся, спасибо, что пришёл. — Шурупчик само обаяние. Жижа разлилась по тахте, булькнула. Фу. Надо было захватить бурбон: лучше блевать от бурбона, чем от этих видов. Молчат. Вот бы его отпиздить прямо сейчас. — Ты делала плохие вещи, не матерьугодные. Не матерьугодные! А матерьугодные — это, дай подумать, лизать Матери жопу с утра и до вечера. Какое удовольствие! Увольте. — И ты конечно же пойдёшь к Матери? Чтобы она наказала меня. — Голос шурупчика стал далёким, как на пикнике, и отстраненным, как никогда раньше. — Я должен! Я видел её со спины, я видел её плечи, они вдруг лишились женственной мягкости, покатости. — Хорошо, я тебя поняла. Можно начинать. Цепи взметнулись, заструились, набросились, Моро, конечно, пытался сопротивляться, так же успешно, как лягушка — скальпелю биолога. Шурупчик встала и поманила меня остро заточенным коготком. Я дверь открыл, но дальше дверного проёма не вышел — задохнуться можно от миазмов. А вот шурупчик ничего, держится, обходит тахту, встает за спиной Моро — подбулькивает. Рука шурупчика входит в башку дебила по локоть. Парочка странных ассоциаций рождается в голове. Например, что вместо Моро я, а вместо головы… Хм. — Мы можем попробовать позже, а сейчас не мешай мне. — Глаза шурупчика заволакивает серость. Плесень. И что-то в лице, как будто проступают звериные черты. Мы все тут такие? Животные с жёлтыми глазами? И я? И ты, Гейзенберг, и ты. Но, ебать, какая женщина, не женщина, а чисто восторг.