Любовь ко лжи

      Рука Малфоя безжалостно сжимает ее руку, сдавливая так сильно, что становится больно. Гермиона впивается ногтями, зная, что на чувствительном участке его бледной кожи след останется на несколько часов.              Справедливая сделка, учитывая наличие на ее пальце тяжелого бриллиантового кольца, которое ощущается как кандалы. Кисть все еще покалывает от связывающей магии, и она не рискует посмотреть на Драко. Знает, что если сделает это, то сразу вспомнит золотую нить, сплетающую их жалкие жизни навсегда.              — Улыбнись, Грейнджер, — шипит он сквозь зубы, и эти слова — не более чем замаскированная угроза. Бешеные щелчки десятков затворов камер заглушают все звуки. — Это твоя прихоть, а не моя, но почему-то ты выглядишь так, будто тебя вот-вот стошнит.              — Не я пытаюсь убедить общественность в своей новообретенной невинности, — сладко отвечает она, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Малфоя в тошнотворном обличье счастливой жены. — Если бы не я, ты бы гнил в Азкабане. Хотя бы постарайся сделать свою благодарность правдоподобной.              Свидетельство его временного пребывания в Азкабане скрыто чарами гламура — синяки до сих пор, Гермиона знает это, рассыпаны по его телу.              Улыбка Малфоя кажется слишком едкой, слишком натянутой, не иной как вынужденной. Повернувшись к Гермионе лицом, вероятно, в поисках облегчения от натиска прессы, он проводит рукой от ее запястья до плеча. Пальцы прослеживают кружево ее рукава — нетронутое платье, привезенное из Франции специально для этого случая. Тысячи потраченных галлеонов Малфоя просто потому, что она могла. Взгляд, которым он смотрит на нее, можно назвать почти благодарным, но только если бы это платье носил кто-то другой.              Запоздалая пауза отягощена невысказанными обвинениями, постоянно пополняющимся списком их личных проступков, которые и превращают их союз в деловую договоренность, а не роман.              — Это не значит, что мы должны играть по-честному. Правила отвратительные, и мы оба это знаем.              Оба знают, что ни один настоящий брак не строится на фундаменте ненависти. И их брак, сколько бы времени, энергии или решимости они в него ни вложили, никогда не будет чистым.              — И пусть Рон и Гарри думают, что ты заставил меня выйти за тебя? Угрожал? Придумал, чем меня можно шантажировать? Они проклянут тебя раньше, чем ты успеешь достать палочку.              Гермиона предпочла бы сделать это сама, и он это прекрасно знает. Она кладет руку ему на грудь, прямо на внутренний карман его свадебной мантии, где, как она знает, спрятана палочка. Вдавливая деревяшку в его грудные мышцы, Гермиона улыбается, когда Малфой вздрагивает. Единственное, о чем она жалеет, так это о том, что не может вонзить палочку ему в горло, как часто об этом фантазировала. Жалеет, что ее ненависть соперничает с потребностью в его деньгах.              — Ах да, — испускает Малфой легкий смешок, откидывая голову назад таким образом, чтобы свет отражался от его идеально уложенных волос. Репортеры сходят с ума, шум от камер и выкрикиваемые вопросы удваиваются. — Ты же не хочешь, чтобы Поттер снова попытался убить меня? Уверен, это было бы очень плохо для нашего и его имиджа, моя дорогая жена.              Малфой выделил последние слова, и Гермиона чуть не скривилась от отвращения, но в последнюю минуту сдержалась.              — Давайте! Поцелуйтесь! — кричит один из репортеров.              Она впивается в Малфоя пальцами, как когтями. Когда Гермиона слегка приподнимается на носочки, чтобы встретить Малфоя лицом к лицу, она замирает, едва не закрыв глаза.              — Конечно, ведь если кто и убьет тебя, так это буду я, — она скрепляет обещание, прижимаясь губами к его губам.       

________________________

      Жизнь в поместье кажется ей сущим адом. Каждый день она просыпается в незнакомой постели, завернутая в незнакомые простыни, рядом с мужчиной, которого презирает, и каждый раз к горлу подкатывает тошнота. Гермиона может только надеяться, что в один прекрасный день это чувство задушит ее полностью и избавит от этого проклятого существования.              Вскоре напоминания о разумной причине их брака — о ее очень нужных потребностях — начинают стираться. Они оказываются погребенными под бескрайними просторами ее будущего с Малфоем. Они меркнут на фоне шепота, который эхом разносится по коридорам каждый раз, когда она выходит за пределы их комнаты.              Ее преследуют призраки этого дома.              Голоса следуют за ней, шипя и выплевывая оскорбления. Гермиона не слышала ничего подобного раньше, но со временем они превращаются в непрерывный гул насмешек давно умерших предков.              Душные, пыльные старые картины, которые никогда не поймут, что именно они являются причиной того самого указа о браке. Теми, кто начал войну, которую не смогли закончить и не смогли выиграть. Кто оставил после себя общество, настолько бесплодное, что их собственная магическая родословная оказалась под угрозой.              Гермиона смотрит на одного из них, а в ответ на нее — черные как смоль глаза. Родоначальник Малфоев изрыгает на нее скороговорки на французском языке, хотя она понятия не имеет, что именно он говорит. Маленькая часть ее, противная и злобная, растет каждый раз, когда она подвергается их насмешкам.              Малфой отказывается что-либо делать с ними. Он потерял все: родителей, репутацию, даже свой штат эльфов, которые заботились о каждом его капризе. Все, что у него осталось, — это состояние, которому он не может найти применение, и жена, которая ему не нужна.              И о том, и о другом он отказывается говорить. Прошло уже больше недели с тех пор, как Гермиона видела его в последний раз, и, хотя указ о браке требует, чтобы они делили дом и постель, Малфой делает так, что приходит и уходит только тогда, когда она спит. Единственное свидетельство его приверженности магической клятве, которую он дал, — это слабое тепло, остающееся на его стороне кровати к тому времени, когда Гермиона просыпается.              — Вы ведь не прекратите? — спрашивает она у портрета, смотря, как мужчина краснеет. Даже внутри картины вены на его лбу начинают вздуваться. Сегодня, однако, худшее, что они могут вызвать, — это скука.              Мужчина не собирается прерывать свою тираду, а наоборот, все громче кричит на нее за дерзость, что посмела заговорить с ним. Его руки начинают размахивать в воздухе, слюна собирается по краям тонких губ.              Вздыхая, Гермиона постукивает ногой. Звук отдается эхом, рассеиваясь в ничто. Одиночество. В ее голове всплывает идея, отнюдь не новая. Впервые об этом пошутил Рон, много лет назад, сразу после войны, когда раны были еще свежи, а дерзкая месть была уделом победителей.              Для принятия решения ей понадобилась лишь доля секунды. День за днем летящие в нее оскорбления от картин истощали ее терпение, и Гермиона не могла представить, что так будет продолжаться всю жизнь. Тем лучше, что ей и не нужно. Она — хозяйка поместья, и у нее есть полное законное право поступать так, как ей заблагорассудится.              Магия легко струится по ее груди, по руке, прямо через кончик палочки. Готовая и ждущая, прежде чем Гермиона разомкнет губы, ее магия требует не более чем шепота, чтобы послать поток пламени в угол портрета.              Держась уверенно, она смотрит, как холст начинает гореть.              Имя на маленькой табличке под рамой ничего не значит, и оно тоже сгорает. Потом гобелен рядом с ней, потом шторы, пока не загорается весь зал. Ощущения приятные, но этого недостаточно. Она продолжает поджигать все, до чего может дотянуться.              Жар прижимается к ее коже, треплет волосы, подбираясь с каждой трещащей минутой все ближе. И только когда две сильные руки обхватывают ее за талию и отталкивают назад, она приходит в себя.              — Ты с ума сошла?! — кричит на нее Малфой, одной рукой пытаясь погасить огонь. Его заклинания не идут ни в какое сравнение с сокрушающим пламенем, которое уже разгорелось и готово уничтожить все крыло. Но он все равно борется, бросая в огонь каждую частичку магии, которая у него есть. Драко двигается плавно, грациозно, его тонкие черты и худые мышцы скрываются под мантией, и Гермионе впервые стало жаль, что они не родились другими людьми. Однако ее тело, кажется, не замечает разницы.       Она понятия не имеет, откуда он пришел и где был несколько дней, ей все равно. Ей надоело ждать, когда он одумается.              Зал заполняется дымом, пламя гаснет, и Малфой снова поворачивается к ней. Каким-то образом на его лицо попал пепел, размазавшись по острой скуле, и взгляд Гермионы останавливается именно на нем. Черное пятно на его бледной коже, ее собственная метка на его идеальных в остальном чертах лица.              От желания вытереть пепел с его щеки у нее чешутся пальцы. Когда Гермиона представляет себе его тело, покрытое этими пятнами, она крепче сжимает свою палочку.              — Зачем? — требовательно спрашивает он. Драко противоположен своему предку: вместо праведной ярости Малфой напряжен и холоден. Его губы истончаются, а грудь расширяется на медленных глубоких вдохах, но он стоит на месте. Ждет, пока она ответит.              Гермиона бросает невыразительный взгляд на причиненный ею ущерб. Впечатляет то, что ему удалось потушить огонь в одиночку. Все обуглено и тлеет, покрыто дымом и пеплом. Сотни тысяч галлеонов пропали из-за одной искры.              Она полагает, что должна чувствовать себя виноватой, ведь теперь это и ее деньги тоже. Но отстраненность Малфоя и его отказ от общения с ней жжет сильнее, чем следовало бы. Его сопротивление только усложняет ее работу, и она отказывается быть той, кто сделает первый шаг. Он не получит от нее ничего, пока она не получит что-то взамен.              — Я устала от этого!              — От чего?! От свободы действий в одном из самых больших поместий Британии? — его голос повышается, становится чуть громче прежнего, но он не кричит.              Гермиона оглядывает его лицо, с тревогой замечая, что восхищение его физическими данными ничуть не уменьшилось. Это чувство смешивается с удовлетворением от того, что она разрушила что-то столь дорогое для него, ядовитое и мутное одновременно.              — От всего этого, — она знает, что это не ответ, и, видимо, он тоже.              — Так ты готова сжечь свой дом дотла, чтобы развлечься?              Гермиона была готова выйти замуж за человека, которого ненавидит, чтобы получить то, что хочет. Она делала и худшее ради меньшего.              — Я бы не стала сжигать свой дом, нет, — легкомысленно отвечает она, а затем бросает на Малфоя последний взгляд, прежде чем повернуться и направиться обратно в их спальню, — я сожгу твой.       

________________________

             На следующий день Драко застает Гермиону в огромном кресле, которое она нашла в соседнем кабинете, и бросает ей на колени досье. Он отмыл, заколдовал и удалил следы пожара, хотя она клянется, что до сих пор чувствует слабый аромат дыма каждый раз, когда выходит в коридор.              — Это тебе.              У нее возникает желание бросить бумаги на пол, но она решает воздержаться. Хватит и одной детской выходки за неделю.              — Что это?              — Все, — он произносит всего одно слово.              На мгновение кажется, что Драко хочет продолжить, но вместо этого он сжимает челюсть так сильно, что мышцы на его висках напрягаются. Гермиона задерживает дыхание, любопытство начинает расти, но момент быстро ускользает. Вместо того чтобы сказать что-то еще, он разворачивается и уходит.              Ладони Гермионы становятся влажными, пока она находит в себе силы открыть папку. И, как он и говорил, оно там. Там… все.              Дыхание Гермионы сбивается, мгновенно вырываясь из легких.              Документы по счетам Гринготтса, только что измененные, чтобы вписать ее имя.       Запросы на проклятия, с указанием библиотеки и хранилищ, которые должны быть проверены и очищены немедленно.              Документы на землю, ожидающие ее подписи.              И, наконец, серия объявлений о свободных домах по всей Европе. Квартиры, коттеджи, особняки… Разной планировки, размера и цвета — найдется дом на любой вкус. И, согласно выпискам из Гринготтса, у нее более чем достаточно средств, чтобы купить тот, который она пожелает.              Ей требуется почти час, чтобы просмотреть все, прочитать и усвоить информацию. Потом еще один, чтобы ее переварить. Чтобы понять, что ей потребовалось сжечь целый коридор в доме предков Малфоя, чтобы он обратил на нее внимание.              Это подношение. Перемирие своего рода. Дать ей то, что она хотела с самого начала, — единственную причину, по которой она вышла за него замуж.              Финансовую свободу. Такую, чтобы она могла делать все, что захочет, как захочет, без необходимости поступаться своими идеалами, чтобы сделать то, что должно быть сделано. Реформа образования. Права существ. Фонды и гранты для магглорожденных студентов, чтобы они могли жить, работать и учиться рядом с волшебниками с более раннего возраста, чем одиннадцать лет. Чтобы заплатить и проложить путь к большим возможностям для всех.              У победы легкий привкус пепла на языке.       

____________________________

      Из Гринготтса приходят все новые совы с просьбами о встрече, чтобы ее магическая подпись была добавлена в хранилища Малфоя. С утра пораньше разрушители проклятий выходят через камин и не уходят до захода солнца, а затем возвращаются на следующий день и делают все заново. Гермиона оставляет объявления о продаже недвижимости на другой раз, зная, что собрать вещи и уехать — все равно что сбежать, и наблюдает, как Малфой освобождает для нее место в своем доме.              Он все еще не ее и, возможно, никогда им не станет, но нет сомнений, что между ними что-то изменилось.              Гермиона читает в их комнате, ожидая Малфоя в постели, вместо того чтобы уединиться в кабинете, который она для себя выделила. Время близится к полуночи, а он все не приходит. Глаза тяжелеют и слезятся от сна и усталости, но она все равно ждет.              Наконец дверь тихо открывается. Входит Малфой, его мантия перекинута через руку, а воротник рубашки расстегнут у горла. Он выглядит более измотанным, чем она, хотя ее это не удивляет. Он был занят делами, даже если для этого Гермионе буквально пришлось разжечь огонь под его задницей. Малфой замирает, когда видит ее. Держит ручку двери, как будто все еще может повернуться и выйти.              — Не спишь, — хотя это было сказано как замечание, она все еще слышит вопрос в его тоне. Юридически обязательная магическая клятва, скрепившая их брачные узы, гарантирует, что в течение первого года они должны делить постель каждую ночь. Перечень формулировок, обеспечивающих их соблюдение — все в надежде реформировать общество и приветствовать новое поколение ведьм и волшебников, — не был таким, который легко обойти.              — Я хотела сообщить тебе, что завтра отправлюсь в Гринготтс, чтобы завершить оформление документов на хранилище и отдать свою палочку на проверку. Я подумываю после этого отправиться в Косой переулок, можешь составить мне компанию, если не против.              Даже невысказанные, ее намерения ясны. Это предложение, возможность для Малфоя сделать еще один шаг в свет с Гермионой Грейнджер в обнимку. Сыграть в игру, которую они начали на свадебной церемонии, убедить общество дать ему еще один шанс. Если нет, его изгонят, как изгнали его мать.              Малфою нужна репутация Грейнджер так же сильно, как ей — его богатство. Поскольку Люциус пожизненно заперт в Азкабане, а Нарцисса сослана во Францию без своей палочки, у него почти не осталось вариантов. Никто не берет его на работу и не принимает его деньги в качестве инвестиций. Золото Малфоя запятнано кровью, и Гермиона — единственная, кто может отмыть его. Без нее он неизбежно станет затворником.       Он замолкает на мгновение, его серый взгляд сужается на ее лице. Вероятно, он ищет признаки уловки, но это не уловка. Как сказали бы маглы, око за око. Это ее версия его бумажной работы.              — В котором часу?              Она пытается игнорировать странное беспокойство, тянущее за грудину, не понимая до этого момента, что ожидала мгновенное и решительное «нет».              — Одиннадцать. Потом я собиралась пообедать, — до сих пор они обедали раздельно. Она питалась сэндвичами и скромными блюдами, наскоро приготовленными на огромной, теперь уже пустой кухне. Построенной для того, чтобы вместить настоящую армию домовых эльфов, и Гермиона чувствует себя обделенной, пользуясь ею в одиночку.              Малфой делает шаг в комнату, затем еще один. Несмотря на мантию, накинутую на его руки, Гермиона замечает, что его ладони сжаты в кулак. Он напряжен, как будто одна мысль о том, что его увидят с ней, заставляет напрячься. Любое ее беспокойство мгновенно улетучивается, когда она слышит его ответ.              — Было бы прекрасно, — заканчивает на этом Драко и без дальнейших обсуждений направляется в их ванную комнату. Это не только самый вежливый разговор, который у них когда-либо был, но и один из самых долгих.              Гермиона кладет книгу на тумбочку и выключает лампу, погружая комнату в темноту. К тому времени, когда Драко выходит из ванной, она уже спит.       

____________________________

             Если гоблины из Гринготтса что-то и думают о ее браке с Малфоем, они нисколько не выдают этого. Они взвешивают ее палочку и записывают ее параметры, затем собирают и уточняют ее личные пожелания, прежде чем отвести в хранилище. Малфой молча, с пустым выражением следует за ней, засунув руки в карманы. Гермиона могла бы держать его в заложниках, если бы он и без того не был в восторге от перспективы того, что ее магглорожденные руки будут лапать его золото.              Она слабо смеется, нелепость их затеи наконец приблизилась к тому, чтобы вырваться на свет.              — Я что-то пропустил? — сухо спрашивает Малфой, когда они выбираются из тележки, доставившей их в глубины подземных хранилищ.              — Просто думала о том, как невероятно быть твоей женой, вот и все.              Малфой издает невнятный звук. Не желая раскрывать их тайну даже перед гоблинами, он позволяет ей взять ключ от его — теперь уже их — хранилища без дальнейших протестов.              Драко галантно позволяет ей войти первой. Внутри оказалось больше золота, чем Гермиона когда-либо видела в своей жизни, даже больше, чем в хранилище Беллатрисы много лет назад. Оно сложено до самого потолка и почти полностью затмевает арочную дверь в задней части хранилища, которая, несомненно, ведет в более просторные комнаты.              — Вот оно, — говорит он ей, пафосно взмахивая рукой, — все, что ты хотела, и все это в твоем распоряжении.              Ее губы пересохли, и ей требуется мгновение, чтобы смочить их, прежде чем ответить. Это перебор — границы хранилища начинают размываться, но Гермиона идет вперед, не позволяя своему волнению отвлечь ее. Теперь это ее жизнь, которую она сама для себя выбрала и которую она с готовностью принимает.              Годы, проведенные в Министерстве на низших должностях в жертву своим идеалам, не дали ей и малой доли того, что без дела пылится у Малфоя.       — Как сильна твоя ненависть? — ее вопрос отскакивает от каменного потолка, единственной незакрытой части гробницы, которую он называет своим банковским счетом. Догадаться, каким будет ответ, несложно, и она сосредотачивается на ознакомлении с тем, что теперь в равной степени принадлежит ей. За стопками валют к стене прислонены шкафы. Стеклянные дверцы открывают новые сокровища. Один шкаф с кувшинами, полными драгоценных камней, второй — с золотыми чашами, кубками, медальонами и прочим, а третий, похоже, посвящен исключительно коллекции сверкающих корон и тиар.              Прежде чем Гермиона успевает прокомментировать показную роскошь шкафа, полного корон, Драко подходит к ней сзади. Тепло его тела осязаемо, и в холодной сырости хранилищ ей приходится бороться с тем, чтобы не последовать предательскому инстинкту прислониться к нему. Он просто самое теплое, дышащее существо рядом с ней, а она с каждым днем становится все более одинокой.              — Сильнее, чем ты думаешь, но не по тем причинам, по которым ты думаешь.              Его загадочные слова заставляют ее замереть, Гермиона поворачивается на полпути, чтобы посмотреть на него. Драко высок, намного выше ее, но при этом он не смотрит на нее с теми эмоциями, которые она ожидала увидеть. Ни отвращения, ни ненависти, ни презрения, ни насмешки. Почему-то его пустое выражение лица причиняет ей гораздо большую боль.              — И какие же это причины? — она не может отступить, желая узнать больше.              — Пойдем со мной, — говорит он ей вместо ответа, осторожно обходя ее и направляясь в одну из дополнительных комнат. Драко не ждет, пока она последует за ним, и Гермиона остается в раздумьях, стоит ли с ним спорить.              С одной стороны, он может втянуть ее во что-то опасное. С другой, она знает, что его палочка подвергается проверке раз в две недели. Он не сможет ничего с ней сделать, не рискуя собой, а Гермионе не нужно много думать, чтобы понять, что Малфой — не тот, кто будет лишний раз рисковать без надобности.              Обойдя три комнаты, в каждой из которых хранится одинаково оскорбительное количество золота, Гермиона находит его, стоящим перед комодом. Его пустое выражение лица сменяется скукой, когда она не спеша подходит, и Драко не опускает глаз, медленно открывая один из ящиков.              Внутри, вложенная в бархат, хранится коллекция колец.              — Если ты хочешь что-то другое, не стесняйся, выбирай.              Малфой мог бы предложить ей тарелку редиски, если бы не был заинтересован в передаче своих фамильных драгоценностей. Потрясенная, Гермиона не может удержаться и переводит взгляд с его лица на ящик. Он полностью заполнен кольцами из всех видов металла, всех видов огранки драгоценных камней и всех оттенков цвета. Крупные рубины и еще более крупные бриллианты. Изумруды, сапфиры, жемчуг — все блестит и переливается в мерцающем свете.              Но хуже всего она реагирует не на кольца, лежащие перед ней, а на то, которое было на левой руке.              То, которое ощущалось как кандалы, но с тех пор прижилось на ее пальце так, что до сих пор она забывала о нем. Ничего экстравагантного, простое платиновое кольцо с одним бриллиантом-солитером. Руку Малфоя так же украшал простой серебристый металл, контрастирующий с остальными фамильными перстнями.              — Что-то не так с моим кольцом? — спрашивает она, не в силах удержаться от того, чтобы поднять руку и посмотреть на него. В ювелирной лавке оно показалось ей элегантным в своей простоте, но сейчас в сравнении с этими кольцами оно выглядит унылым и дешевым. Тем не менее оно ей нравится. Оно ее, а это значит больше, чем все его.              Его губы слегка сжимаются, черты лица напрягаются, пока он наблюдает за ней. Это заставляет ее желудок скрутиться, и ей сразу становится горько. Гермиона ненавидит находиться под пристальным вниманием Малфоя, зная, что у нее нет щита гнева, чтобы оградиться. Пытаться вести себя хорошо гораздо труднее, чем она думала.              — Я предположил, что если мы будем выходить на публику после этого, то будет полезно… показать что-нибудь, чтобы помочь продать историю, если тебе так угодно. В конце концов, если ты Малфой, я уверен, что есть немалый процент людей, которые будут ожидать, что я тебя испорчу.              — Ну тогда хорошо, что я не Малфой, — огрызается она. Гермиона отказывается менять фамилию и будет делать это до самой смерти. Она — Грейнджер, вся без остатка. К сожалению, не считая фамилии, она вынуждена признать, что Малфой прав.              Учитывая, что весь этот фарс был ее идеей, она знает, что обязана признать и это.       Распрямляя плечи, Гермиона заставляет себя успокоиться.              — Я бы хотела пока оставить свое кольцо, спасибо. Но это не такая уж ужасная идея.              Тяжелое выражение лица Малфоя слегка смягчается от ее слишком вежливого тона. Приподняв светлые брови, он выдвигает два ящика, затем еще один. Этот занимает всю ширину комода и почти полностью заполнен изящными ожерельями.              — Возможно, одно из них придется тебе по вкусу.              Ох. Звук, вырвавшийся из ее горла, больше похож на вздох, чем она бы хотела, и ее щеки мгновенно вспыхивают. Гермиона никогда не была из тех, кто падает в обморок от драгоценностей, но даже она может признать, что коллекция Малфоя обладает определенным уровнем качества и мастерства, который сама она себе позволить не может.              Одно ожерелье сразу же привлекает ее внимание. Серебряная цепочка с бриллиантами, усеянная кристально чистыми драгоценными камнями, ограненными в том же стиле, что и ее обручальное кольцо. Оно экстравагантно, но без излишеств, и, в отличие от остальных, не будет выглядеть как бижутерия, если Гермиона попытается его надеть.              Она уже тянет к нему руку, но останавливает себя. Гермиона переводит взгляд на Малфоя, но выражение его лица по-прежнему обескураживающе пассивное.              — Можно? — было бы проще обвинить его, но мягкий подход более уместен для публичного обмена любезностями. Насколько она знает, гоблины могут в любой момент вернуться в хранилище, чтобы проверить их, и последнее, что ей нужно, это чтобы кто-то из них услышал, как она обвиняет Малфоя в попытке проклясть ее.              Он медленно кивает, чуть наклоняя подбородок.              — Разрушители проклятий уже очистили и обработали каждый предмет в этих хранилищах. Если нужно, оно твое.              В ее груди разливается тепло оттого, как легко он это сказал, но Гермиона старательно игнорирует это чувство. Оно ничего не значит. Она осторожно опускает руку к ящику. Тонкий металл скользит в ее пальцах, и Гермиона протягивает ладонь Малфою. Он нерешительно берет ожерелье.              — Не поможешь? Я не уверена, что смогу справиться с такой маленькой застежкой.              Невозможно ошибиться в мастерстве изготовления изделия, когда она поворачивается и поднимает волосы, открывая шею. Оно прилегает к ее коже и упирается в выемку на ключице, тяжелый вес говорит о размере камней.              Малфой не прикасается к ее коже, пока застегивает ожерелье, стараясь держать его на расстоянии от шеи. Закончив, он отпускает его, в какой-то мере бросая.              — Вот. Я уверен, что мы можем переделать застежку, если ты хочешь. Или ты можешь просто заколдовать его.              Все что угодно, лишь бы не прикасаться к ней, думает Гермиона, и этого достаточно, чтобы она отошла от него на шаг. Прекрасное напоминание о том, кто он и каким она его помнит.              Гермиона распускает волосы и встряхивает локоны, следя за тем, чтобы ни одна прядь не зацепилась за металл.              — Я заказала столик, так что, уверена, несколько репортеров могут оказаться в ресторане в это же время.              Обернувшись, она едва уловила его бормотание «умно», но постаралась стереть с лица все, что хоть отдаленно напоминало улыбку, прежде чем вернуться к выходу из хранилища.       

____________________________

      Две вещи удивляют Гермиону во время обеда. Первая — это отсутствие фанфар во время еды (чуть больше, чем напряженное выражение лица хозяйки и несколько обеспокоенных взглядов, когда они садятся за свой стол), но второй достаточно, чтобы она почувствовала себя глубоко встревоженной.              Малфой гораздо лучший актер, чем она думала, потому что притворяться, что они с ним вместе, относительно просто.              Он держался рядом с ней во время их прогулки от Гринготтса и до ресторана, одна его рука слегка нависала над ее поясницей, пока они пробирались через толпу. Гермиона чувствовала едва заметное прикосновение сквозь одежду и знала, что если их сфотографируют, то это будет похоже на прикосновение влюбленных, несмотря на то, что оно было вынужденным. Малфой позволил ей вести себя по ресторану, отодвинул ее стул и усадил на место, прежде чем занял собственный.              И только когда он предлагает ей меню, он окончательно выводит ее из равновесия.              — Ты сегодня прекрасно выглядишь, Гермиона.              Она едва не роняет меню на стол, еле успевая поймать его, когда оно ускользает из ее пальцев.              — Прошу прощения?              — Это платье, — уточняет он, опуская меню настолько, что она видит его легкую ухмылку. Когда Гермиона не отвечает, он медленно протягивает руку через стол с многозначительным взглядом. — Это одно из моих любимых. Кажется, я не упоминал об этом раньше.              Ее мысли тут же останавливаются, когда его пальцы переплетаются с ее; Гермиона пытается переварить комплимент и тот факт, что, кроме их церемонии связывания, это единственный раз, когда Малфой добровольно назвал ее по имени. Затем его прикосновение. Теплая, как ее собственная, рука обхватывает ее пальцы. Его средний и большой пальцы находят ее кольцо и начинают играть с ним, двигая вперед-назад по костяшке.              Она ожидала вялого, натянутого разговора. Но не… что бы это ни было.              — Спасибо, — медленно отвечает она, ее шея начала нагреваться. Это, по крайней мере, в ее характере. Двое новобрачных влюбленных, краснеющих и обменивающихся комплиментами за обедом. — Я надеялась, что тебе понравится.              Вообще-то она не надеялась. Это платье она несколько недель назад увидела в витрине и купила по прихоти. Желтое, с маленькими белыми цветочками, оно напомнило ей о теплых летних днях. В то утро Гермиона выбрала его, потому что оно показалось ей маленьким пятнышком солнца в унылом существовании в поместье.              Удовлетворенный ее реакцией, Малфой положил ее руку обратно на стол и отклонился назад.              — Ты уже решила, с какого проекта хотела бы начать?              Он спрашивает об этом так же непринужденно, как можно спросить о погоде, и Гермиона чувствует, как ее мозг все еще спотыкается, пытаясь уловить суть. Она ожидала натянутых улыбок и шипящих оскорблений по поводу его золота и их еды, а не драгоценных подарков и нежных прикосновений через стол.              К счастью, официантка дала ей передышку.              — Что я могу принести для вас сегодня?              Гермиона зачитывает первое, что видит в меню, и едва слышит заказ Малфоя. Официантка задерживается, засовывая меню под мышку.              — Что-нибудь еще?              Малфой поднимает подбородок, на его лице написано нетерпение.              — Нам хватит, спасибо.              Только когда она уходит, он наклоняется вперед, уделяя все свое внимание Гермионе.              — Так что ты там говорила?              Она моргает. Вообще-то она молчала.              — Это странно, — наконец говорит она. Слова вылетают, как только она открывает рот, будь оно все проклято.              Он облизывает губы, затем наклоняет голову. Понизив голос, Малфой протягивает руку, чтобы прикоснуться к ней еще раз.              — За столом в дальнем углу сидит репортер из «Пророка». Камера закрыта пиджаком, но рядом с его бокалом лежит перо для быстрых цитат.              На этот раз она хватает его руку сама, сжимая его пальцы, пока они не завязываются в узел. Ногти впиваются в кожу, и Гермиона не уверена, кто сжимает сильнее.              — Ты мог бы предупредить меня. — От этих слов его улыбка растягивается еще сильнее.              — Ты могла бы открыть глаза.              Разочарование опускается в ее животе, потому что Малфой снова прав. Гермиона знала, что это произойдет. Она практически все предусмотрела, но все равно была ослеплена.              — Я не думала, что они будут ждать нас здесь, — объясняет она, смягчая голос до тошнотворно-сладкого звучания, — я полагала, что они поймают нас, когда мы будем выходить на улицу.              Он ослабляет свою хватку на ее пальцах ровно настолько, чтобы коснуться ее руки большим пальцем. Это превращается в еще одно мягкое поглаживание, и Малфой не останавливается, пока мурашки не пробегают по ее плечу. Черт.              — Итак, твои планы на эту неделю?              Прочистив горло, Гермиона заставляет себя отстраниться. Она складывает руки на коленях, игнорируя взбалмошное чувство, которое селится в ее груди. Легче списать это на нервы и дискомфорт от его прикосновений, чем на что-либо другое.              — Я готовлю предложение, чтобы вынести его на рассмотрение Совета управляющих Хогвартса. Они должны собраться этим летом, чтобы обсудить годовой учебный план, и я бы хотела для начала внести некоторые изменения в программу маггловедения.              Малфой откинулся назад, позволяя ей продолжить.              — Для начала?              Гермиона пытается оценить выражение его лица, но все, что она находит, это тщательно выверенное терпение. Это щекотливая тема, и изначально она не хотела сразу же погружаться в нее вместе с ним, но если он настаивает, то она с радостью подчинится.              — Да. Я полностью готова финансировать должность преподавателя, чтобы этот предмет больше не был факультативным и чтобы он преподавался все семь лет. Нет абсолютно никаких причин, чтобы чистокровные дети-волшебники были ограждены от целого мира истории и событий только потому, что они боятся.              — Боятся? — спрашивает он. Гермиона знает, что это, скорее всего, плохая идея — пытаться раззадорить его прилюдно, но что-то внутри нее просто не может устоять.              — Да, боятся, — продолжает она. — Если ты не знаком с маггловской культурой, это не означает, что она плоха, и не означает, что магглы хотят украсть нашу магию. Это ничем не отличается от изучения восстаний существ или истории МАКУСА. Если война нас чему-то и научила, так это тому, что мы не можем продолжать действовать в прежнем режиме. Если мы не изменим ситуацию в ближайшее время, история обязательно повторится.              Малфой ненадолго задумывается над ее словами, отводя взгляд. Гермиона знает, что звучит заученно и самодовольно, ведь репетировала эту речь в ванной комнате своей старой квартиры большее количество раз, чем может сосчитать. Его брови слегка хмурятся, но когда Драко снова смотрит на нее, он спокоен.              — И ты думаешь, это поможет? Добавление занятий в Хогвартсе?              Гермиона позволяет его тонкой критике скатиться с ее плеч. Она слышала и худшее от людей, которые нравятся ей куда больше.              — Для начала, да.              Их трапезу можно описать только как безвкусные, дружеские любезности. Больше того, что она ожидала, и меньше того, чего не ожидала. Фальшивая учтивость, которой обмениваются за салатом, супом и хлебом, и чем больше Гермиона ест, тем хуже ей становится.              Закончив, он выводит ее из ресторана точно так же, как они вошли. Однако на этот раз Малфой не стесняется полностью прикоснуться к ней, когда они выходят на тротуар и начинают свой короткий путь к ближайшей точке аппарации. Он обхватывает ее талию своими длинными пальцами, ткань ее платья топорщится под его хваткой, и в наступившей тишине она слышит это.              Щелканье колдоаппаратов, преследующих их, как порхающие пикси. И с каждым шагом бриллианты на ее шее становятся похожими на петлю.       

____________________________

             Она плавает на грани между сном и явью, когда чувствует, как тяжелый груз давит на матрас под ее телом. Тепло распространяется под простынями, запах мыла и легкая пряность после бритья погружают ее в глубокую дрему. Ее охватывает все более знакомое чувство, похожее на ползучую хватку дьявольских силков, которые обвивают ее конечности и поднимаются по туловищу, пока она не становится неподвижной.              Пока лианы не превратятся в прикосновения, руки, руки и ноги, спутанные с ее собственными. Движутся против нее и вместе с ней одновременно. Мягкие прикосновения, легкие ласки, проходящие по ее телу, пока Гермиона не начинает отчаянно хотеть большего. Твердая выпуклость, прижимающаяся к ее спине, и широкая ладонь, скользящая по животу и надавливающая прямо там, где она нуждается в этом больше всего.              Нуждается в нем больше всего.              Малфой.              Возбуждение накапливается, собираясь в ее сердцевине, как жидкое, расплавленное золото, когда он прикасается к ней. Его пальцы, длинные и ловкие, касаются клитора с той же нежностью, с какой он теребил ее обручальное кольцо в ресторане. Драко перекатывает его между пальцами, другой рукой исследуя ее тело, пока Гермиона не выгибается и не упирается в его тело позади себя. Активно участвуя в поиске удовольствия, она открывается для него. Позволяя прикоснуться ко всем участкам ее тела, глубже, и безмолвно желая, чтобы он пошел дальше. Она чувствует все: болезненные звуки, грозящие вырваться из ее легких, — звуки, которые дадут ему понять, как сильно она этого хочет; твердую, толстую длину его члена, упирающегося в ее задницу; призрак его губ, шепчущих неразборчивые обещания в ее шею.              Когда наслаждение нарастает, растекаясь от ее таза, она не может удержаться, чтобы не последовать за ним, пока не оказывается на самом краю. Ее переполняет, потребность выплескивается из нее, как артериальное кровотечение, которое невозможно сдержать, и она напрягается, чувствуя приближение оргазма.              — Еще, — умоляет она. В ответ он проводит дорожку поцелуев от ее шеи к уху, его дыхание обжигает ее ушную раковину. — Малфой, пожалуйста.              Он сделал это с ней, это она знает. Будет справедливо, если он тоже кончит. Гермиона ударяется о простыни, ее бедра напрягаются, когда она трется ими друг о друга.              — Вот и все… — его голос наконец обретает ясность, низкое рычание прорезает туман, — кончи для меня, жена.              Одним движением его пальцев она повинуется. Ее сердцевина трепещет, мышцы сжимаются, и все тело напрягается. Он стонет, наполняя ее все большим теплом, пока тело не начинает просыпаться под напором наслаждения.              Когда ее глаза распахиваются, осознание остужает ее тело, пока оно не начинает подрагивать.              В темноте их комнаты она слышит мягкое дыхание Малфоя рядом с собой. Медленное и ровное — очень похоже, что он спит. Он повернут к ней спиной, пока Гермиона заточена в плену ужаса, который бурлит в ее животе, затуманивая удовольствие, которое все еще теплится между ее ног.              Выйти замуж за человека, которого она ненавидит, — достаточно плохо, но видеть о нем эротический сон — бесконечно хуже.              Гермиона осторожно отодвигает одеяло и сползает с кровати, ступая по ковру и не обращая внимания на влагу, собравшуюся в трусиках. Она хочет, чтобы ее тошнило — она скорее встанет на колени перед унитазом и будет блевать, чем признает сексуальное влечение к Малфою, — но когда она закрывает дверь в ванную, ей приходится смотреть в лицо своим проступкам при резком свете.              И тошноты не видно. Только покрасневшие губы и искрящаяся настороженность в карих глазах. Кудри растрепались от ударов об подушку, и она может только надеяться, что не разбудила Малфоя. Что звуки ее сна остались строго запертыми в ее горле, что ни один из ее жалких, умоляющих криков не пробился через матрас к его ушам.              Дрожащей рукой Гермиона оттягивает пояс и просовывает пальцы в трусики. Следы ее бессознательного оргазма липнут к внешней стороне бедра, еще теплой, и она стонет. Стон громко отдается в кафельной ванной, эхом отражаясь от нее, как обвинение, и она быстро смыкает губы.              Пожалуйста, не дай ему услышать, умоляет она всех богов. Гермиона не уверена, что сможет пережить неловкость, если узнает, что он все слышал.              Логически она сможет все объяснить. С тех пор как они поженились, она общалась только с Малфоем, почти ни с кем не виделась и не разговаривала. Спала в его постели. Подвергалась его прикосновениям, какими бы фальшивыми они ни были, — она знала, что ее тело обязательно отреагирует. У нее не было любовника более полутора лет, с тех пор как был объявлен указ о браке, и удовольствие было последним, о чем она думала. Теперь, имея доступ к хранилищам Малфоя и разработанный план, вполне естественно, что ее психика достаточно расслабилась, чтобы признать свои более низменные желания.              Это ничего не значит, и ему никогда не придется об этом узнать.              Именно эту мантру она повторяет про себя, пока приводит все в порядок, моет руки и брызгает на щеки прохладной водой из раковины. Хотя до рассвета еще несколько часов, у нее есть желание побродить по поместью в поисках кофе и пергамента, чтобы начать свои запросы в Совет управляющих Хогвартса. Это займет ее по меньшей мере на несколько часов, Гермиона будет писать и переписывать свои планы, пока не закончатся чернила. Что угодно, лишь бы не спать в их постели и отвлечься от сна, который все еще преследует ее в глубинах сознания, словно полтергейст.              Но когда Гермиона открывает дверь и выходит в их спальню, готовая тихонько взять халат из шкафа, она замирает. Она сглатывает, преодолевая внезапное сжатие в горле, и пытается сдержать панику, которая поднимается в ее груди, как гейзер.              Кровать пуста, сторона Малфоя аккуратно застелена, а ее собственная — в полном беспорядке.              Дерьмо.