Девчонка с садом из шлакоблоков

      — Продольный разрыв со смещением на внутренней части левого коленного мениска. Надрыв правого ахиллового сухожилия.       Юзуки едва сдержалась, чтобы не фыркнуть.       — Шизу-чан, из всего, что ты сказала, я поняла только «право» и «лево».       Сев в пол-оборота, Курамото метнула в племянницу взгляд, достойный мифического монстра из морской бездны — пронзающий и беспощадный. Будто ещё секунда — и оппонент обязан то ли сгореть, то ли обратиться в камень, то ли стать послушным зомби.       Однако девушка не поддалась и продолжила, не моргая, смотреть на раковину у стены напротив, словно силилась прочесть состав на банке с антисептиком. В стерильно-бледном свете больничной лампы, наметившиеся у неё под глазами круги приобретали нарочито синюшный оттенок, свойственный болезненному макияжу. Прежде их не было. А теперь утро начиналось с масок и гелевых патчей с кофеином, порой совмещающихся с косметической замазкой. Увидев в ванной стайку чужих баночек, Шизука не задавала вопросов; всё и так было ясно.       Асакава не врала, говоря, что приехала для встречи с семьёй. Всего лишь забыла уточнить, что речь о тёте. О лучшем хирурге-травматологе в Токио.       Теперь этот самый хирург, выйдя из образа любимой родственницы, буквально вжимала её в стул своими грозно нахмуренным лбом и кривоватой складкой губ, сидя в окружении своих инструментов и лакированных рамочек с регалиями. И зачитывала демоническую абракадабру, порождённую взглядом на снимок МРТ — каждое врачебное заключение в итоге оборачивается заклинанием, так или иначе меняющим дальнейшую жизнь пациента.       — Тебе достаточно знать, что это набор, достойный чемпиона мира по хоккею.       Юзуки несдержанно присвистнула.       — Забавно. Учитывая, что я даже правил хоккея не знаю.       — Не ёрничай! — прикрикнула Шизука, резким движением припечатав к столу ручку, до того порхавшую по бумаге. — Что нужно было делать, чтобы так убиться?       — Я-то надеялась, что ты мне это объяснишь, — передёрнула плечами Асакава. А когда поняла, что чужая зловещая аура вот-вот вобьёт клин в её биополе, закатила глаза и громко цокнула языком: — Ой, да ладно! Не ты ли говорила, что я подписала себе приговор ещё в балетном классе?       Женщина со вздохом коснулась пальцами висков и прикрыла глаза. У неё впереди был ещё целый день, под завязку набитый пациентами и их проблемами, но уже сейчас она не ощущала в себе сил на это. Картина травм племянницы выбила из колеи, мешая мыслить ясно; всегда легче выносить неутешительные диагнозы, когда они тебя не касаются ни единым своим последствием, как бы цинично это ни выглядело со стороны.       — Твой сарказм неуместен, Юзуки. Я не так часто встречаю танцоров с таким набором.       — Ну, значит я уникум, — закатив глаза, пробурчала Асакава. Но пробурчала в сторону, скорее обращаясь к стене, которую, впрочем, едва ли могли занимать выдающиеся качества очередного посетителя. Более приятный собеседник, чем нервно потирающая переносицу врач — как ни посмотри.       — Ей-богу, Юзу, я тебя сейчас убью, — с нажимом произнесла Шизука, прикрыв на несколько секунд глаза. — Ты хоть понимаешь, что это не шутки? Речь о твоём здоровье. С такими повреждениями, в худшем случае, можно и закончить жизнь в инвалидном кресле. — Она ещё раз вздохнула, выпрямилась, покрутила в пальцах отложенную ручку и повернулась к племяннице. — Как много времени ты сейчас занимаешься?       До нервной икоты боящаяся порезов, а потому надеющаяся, что убивать её будут не скальпелем, Юзуки серьёзно глянула в ответ. Пожалуй, даже слишком серьёзно.       — А я говорю с врачом или с тётей?       Шизука снова не выдержала и на этот раз резко вонзила ручку в стакан на краю стола. С такой силой, что остальные карандаши и ручки, торчавшие оттуда, застучали друг о друга.       — Какая к чёрту разница, если ты всё равно не слышишь! Один раз я тебя выгородила и думала, что это не повторится хотя бы потому, что у тебя прибавится мозгов. Но вот ты снова здесь, несколько лет спустя. Так сколько времени ты сейчас занимаешься?       Этот разговор в кабинете пастельных цветов действительно был у них не первым; первый состоялся, когда Юзуки, только поступив в среднюю школу, заработала разрыв сухожилия, о котором, не сходя с места, отказалась рассказывать родителям. Ведь была уверена, что тогда танцам придёт конец — травма станет лучшим предлогом, какой только мог бы получить в руки отец, не желающий даже слышать о том, чтобы хореография вышла за рамки увлечения. Несмотря на забитую наградами полку и отличные оценки. Тётя оказалась единственной, к кому Асакава могла пойти за помощью.       И Шизука помогла — с лечением, с реабилитацией, с капризами по поводу ограничений и прочим, умудрившись сохранить всё в тайне. А ещё взяла обещание, что больше они никогда не встретятся у неё в кабинете.       В итоге условие оказалось соблюдено крайне неоднозначно. Потому что с тех пор она сменила рабочее место. Так что в том кабинете они больше не встречались.       Встретиться пришлось в новом; и встреча оказалась предопределена сообщением Асакавы трёхмесячной давности о том, что у неё проблемы с коленями во время репетиций.       На этот раз нажим, подмешанный в вопрос, был куда больше — настолько, что Юзуки заёрзала на стуле в тщетной попытке отодвинуться дальше спинки. И скривилась при этом так, как не кривилась от мыслей о единственном неуде, полученном по ошибке в начальной школе.       — Пф-ф… — шумно выдохнула она, сдувая со лба чёлку. — Что за странные вопросы? Я, вообще-то, на одном из лучших факультетов учусь, а не…       — Сколько? — Ответом женщине было лишь угрюмое сопение, какое способно вызвать лишь исключительное нежелание признавать поражение. Тоже, своего рода, ответ. — Ясно. И давно у тебя это началось?       — Года полтора назад где-то. Может, даже раньше, — скорее для приличия изобразив лёгкую задумчивость, ответила Юзу. — Мне как-то вдруг стало больно резко сгибать ногу. Или разгибать… Короче, когда я делаю так, — девушка встала и легонько повернулась на одной ноге, тут же сморщившись от боли, и буквально рухнула обратно, — мне становится очень неприятно. Иногда чуть ли в глазах не темнеет, особенно во время номера.       — И ты не пошла к врачу, — заключила Шизука, подперев рукой подбородок. Асакава передёрнула плечами. Будто готовилась сказать что-то, само собой разумеющееся.       — Не до того было. Готовилась к показательным, плюс экзамены. Потом приглашения, мастер-классы и всякое такое. Глотала обезболивающие, мне хватало. А потом как-то…перестало. И левая нога опять…       Она виновато притихла, на этот раз переведя взгляд на свои стопы, неловко мнущиеся у ножек стула. Левой шевелить было трудновато, каждое лишнее движение сопровождалось таким спазмом где-то в задней части лодыжки, что начинало мутить и хотелось заскулить. Спазмы отдавались выше, то застревая в голени, то простреливая мышцы до самого живота. И Юзу не могла предсказать, когда очередной из них заставит её свалиться на землю и с воплями ползти под ближайший транспорт, который сможет эту ногу хотя бы отдавить до полной нечувствительности. Потому как по опыту знала — лечить не хочется, хочется безжалостно оторвать. Так банально быстрее.       Лечение меньше всего было нужно и сейчас, когда мечта детства стала как никогда реальной и целостной, обрела воплощение в нескольких предложениях поработать под наставничеством лучших хореографов мира, попробовать себя в роли постановщика на мелких телеканалах и прочее. Невозможно уверенно шагать к цели, когда не можешь даже толком стоять. Уж лучше решение в стиле чернушной комедии: нет ноги — нет проблемы. Тогда хотя бы не придётся жалеть об упущенном времени.       И всё же Юзу понимала, что без врачебного вмешательства не обойтись. А доверенный врач у неё был лишь один.       — Короче, ты ехала ко мне, — будто прочитав её мысли, усмехнулась Шизука. — Что ж, я даже польщена.       — Шизу-чан, я… — начала было Юзуки, и сама не представляя, что хочет сказать, но Курамото жестом прервала поток бессвязного мычания. Она-то догадывалась, в какую сторону сейчас потечёт беседа.       — Нет, прошлый опыт мы повторять не будем. Как врач я тобой займусь. Придётся сделать операцию и восстанавливаться, как положено, без увиливаний, долго и тщательно. И бросить тренировки.       Будь Асакава псом, в этот момент у неё бы несомненно вздыбилась шерсть на загривке, приподнялись уши и обнажились клыки — момент открытой вражеской угрозы. Всё, что угодно, только не такой вывод.       — Да выпиши ты какие-нибудь уколы посильнее и всего-то! Осталось меньше года до выпуска, на кону моё будущее. Сейчас вообще не время…       — Родителям тоже придётся сказать, — невозмутимо перебила Шизука, даже не пытаясь вслушиваться в аргументы.       Асакава мгновенно замолкла, как проигрыватель в заглушенной машине, стиснула зубы, а заодно и пальцы на сидении стула. Опустила глаза и, протяжно вздохнув, мрачно усмехнулась:       — Лучше сразу порежь меня на желе.       — Успею ещё, — в тон племяннице отозвалась Курамото. Потом тоже вздохнула и ласково коснулась её макушки: — Юзуки… Я понимаю, как это важно для тебя, но пойми, что такой путь ведёт в никуда. Ты можешь просто остаться без ног. Или возненавидишь танцы. Тебе это нужно?       Как правило, подобный тон давал свои плоды. Любой мало-мальски профессиональный врач должен обладать чуткостью, достаточной для того, чтобы пациент, выходя из кабинета, не начал задумываться о том, где в кратчайшие сроки сможет добыть верёвку и табурет — Шизука в этом была мастером. Способность одним голосом утешить безутешного составляла половину её успеха. Хотя родственная связь вносила слишком большие коррективы. То тут, то там наружу прорывались подрагивания голоса и подёргивания пальцев, выдававшие большую вовлечённость, чем требовалось. Но ничего лучшего она предложить не могла.       Юзуки какое-то время сидела неподвижно, снося поглаживание по волосам со стойкостью жертвы жестоких пыток, награждённой ласками тюремщика. А потом вдруг вывернулась ужом и за мгновение оказалась стоящей позади своего стула. Так, чтобы между ней и тётей, оставшейся сидеть с рукой в воздухе, встала физическая преграда. Для большей доходчивости намёка.       И улыбалась при этом так жутко и криво, словно поймала защемление лицевых нервов.       — У меня ничего другого нет.       — Что? — непонимающе переспросила Шизука, поднимая взгляд. Асакава, то ли устыдившись, то ли не желая говорить об очевидном, взгляд, наоборот, опустила.       — Мне полжизни пришлось потратить на одну эту возможность. Я три года жила только этим. Плевала на всё остальное, кроме репетиций, чтобы добиться того, что имею сейчас. Наплевала на всё, что у меня было до переезда. Ничего не свалилось мне на голову — пришлось грызть зубами землю. И если сейчас уйти, то всё. Ничего не останется. Все усилия пропадут.       Чувствуя, как злые слёзы кусают глаза изнутри, девушка подняла голову и замерла, сжатая как пружина, неподвижная, как бронзовая статуя. Не было ничего хуже подобных разговоров, больше похожих на выпрашивание жалости, но ещё оставалось?       — Оно того не стоит. Поверь мне.       Будто Шизука всё-таки полоснула ей по горлу остро отточенным хирургическим скальпелем. Или отсекла пуповину, питающую внутреннюю уверенность в том, что она никогда ни при каких обстоятельствах не расстанется с хореографией. И как бы ни было милостиво это лезвие в своём намерении, оно всё равно калечило. Резало по живому.       А самое жуткое — Асакава никак не могла найти в себе достаточно сил, чтобы поспорить. Поспорить так, чтобы не осталось возражений. Но и не спорить не получалось.       — Ну конечно, — устало хмыкнула Юзу, запрокидывая голову. Не хватало ещё, что тётя заметила набежавшие слёзы, ожёгшие её глаза. — Ни для кого из вас это никогда ничего и не стоило.       — Юзуки, услышь меня, в конце концов, — с отчаянной досадой произнесла Шизука. Её не могли провести слёзы и мнимое смирение; ясно, что стоит повести девушку в операционную, как в лучшем случае получишь пяткой в нос. Зашивать сухожилие несколько лет назад тоже пришлось с боем, и точно так же кротко всё начиналось.       Словно подтверждая её мысли, Юзуки зло тряхнула головой и вперилась взглядом прямо женщине в лицо.       — Да не хочу я больше никого слушать! Надоело. Когда я решилась на это, все кинулись отговаривать меня, ни один не поддержал. Так с чего теперь к вам прислушиваться?       Шизука невольно поджала губы и отвела глаза. Возразить ей было откровенно нечего. Решение Юзуки поступать в американский университет на хореографический факультет вся семья восприняла, мягко говоря, скептически — хотя в это никто не поверил бы, глядя на дружный переезд. Если бы не болезнь деда, едва ли отец девушки решился на него. Но этому решению предшествовала целая череда утомительных уговоров, скандалов и взаимных обвинений. Доходило до смешного — когда-то неразлучные отец с дочерью неделями не обменивались ни словом. Даже просьба передать соус за ужином доносилась исключительно через Аято. Мать без конца меняла мнение, явно тоже недовольная подобными устремлениями. Равно как и остальная женская часть семейства, включая тётю. Да и друзья не пылали энтузиазмом поддержки. Неудивительно, что сейчас обида, нанесённая близкими, обернулась подобным бумерангом.       Видя, что собеседница ушла в нок-даун, Юзу решительно повернулась к двери. Дальнейший разговор, очевидно, не сулил ничего нового. Ни одной из них.       — В любом случае, спасибо, Курамото-сан. До свидания! — С этим и намеренно официальным поклоном девушка скрылась за дверью. Оставив тётушку наедине со своими анализами и тяжёлым сердцем.

***

      Хотелось убежать. Спрятаться под одеяло. Уснуть на год-другой. Возможно, отмыться от слов, осевших на коже почти ощутимым физически липким похоронным костюмом. Словно все мечты и устремления уже лежали на пороге крематория, готовые безвозвратно исчезнуть в пламени, разведённом кем-то другим, а ей оставлялась незавидная участь бестелесного наблюдателя, не способного оставить это безумие. Словно жизнь уже летела в пропасть.       Юзуки было тошно и обидно. Она не собиралась так просто сдаваться на милость тёти, однако знала, что её слова ещё долго будут звучать в ушах. Потому что, как ни отрицай очевидное, как ни мучай своё тело, оно в итоге всё равно придёт к пределу своих возможностей. В точку невозврата. И вот тогда… Исход предрешён.       Но приблизить его своими руками казалось немыслимым. Никто не позволит ей просто вернуться как в ни чём не бывало, если сейчас она возьмёт и остановиться — по ней пройдутся, как подгоняемая паникой толпа по упавшему, и затопчут. И даже если удастся подняться, толпа уже умчится. Вот, что она усвоила за время учёбы. Места на той же вершине не добьёшься дважды; уж точно не с физическими недостатками.       Она могла бы заниматься самобичеванием до самого выхода из клиники, если бы на выходе из лифта не наткнулась на кого-то. Неловко подвёрнутое колено отозвалось ощущением, напомнившем о трущихся друг о друга деталях неисправного механизма. Шипя сквозь зубы, даже не помышляя об извинениях, Юзуки попыталась обойти незнакомца, но тот вдруг окликнул её странно знакомым голосом:       — Юзуки?       Девушка недоверчиво подняла взгляд, и лицо её сейчас же удивлённо вытянулось.       — Соске?       — Как видишь, — передёрнув плечами, сказал парень. И покосился на отставленную левую ногу, явно с целью уменьшить нагрузку. — Но, по-моему, мне больше стоит удивляться.       Заметив его внимание, Асакава кое-как собрала силы, чтобы не запищать, и встала ровно. Подчёркнуто прямо держа оба колена сведёнными вместе так сильно, что это начинало выглядеть ещё подозрительнее. Но задуматься об этом значило всё-таки не сдержаться и взвизгнуть от боли.       — Было бы чему. Моя тётя здесь главврач, я всего лишь занесла ей обед.       Ямадзаки с сомнением приподнял брови и многозначительно хмыкнул.       Несколько секунд они молчали, слушая шорох закрывающихся дверей отъезжающего лифта и звуки оживления, частенько царящего у больничных стоек регистрации. Будто всё было слишком прозрачно, чтобы что-то обсуждать. Тем не менее, молчание прервал очевиднейший вопрос парня:       — А что у тебя с ногой?       — А что с ней? — закатив глаза, отозвалась Асакава, но слишком поспешно и раздражённо, чтобы это можно было выдать за беспечный ответ человека, которому нечего скрывать. И от Соске это не укрылось. Равно как и спрятавшиеся за спину руки.       — Ты же понимаешь, что я не первый день хожу по больницам и могу отличить травму? — снова поднял брови Ямадзаки.       — А это не твоё дело, знаешь ли! — не сдержавшись, огрызнулась Юзуки. Ей вдруг стало совершенно наплевать, как это выглядит со стороны, показалось, что бессмысленно что бы то ни было скрывать и юлить. Хотелось упасть и, поскуливая, поглаживать коленку, так, чтобы стереть кость до основания, но уж никак не спорить.       — Согласен, — спокойно пожал плечами Соске. — Так разве страшно, если я всё узнаю?       — Разумеется! — прошипела в ответ девушка, устало потирая переносицу. — Ты растреплешь Рину, Рин расскажет Макото, Макото — Хару. Давай обойдёмся без этой дурацкой игры.       — В отличие от тебя, я не слишком люблю играть в одиночку.       На мгновение она искренне захотела замахнуться. Без сантиментов и подспудной шутки, которые ещё в школьные годы сопровождали любую её угрозу в чужой адрес — просто неконтролируемой вспышкой обрушить всё нервное напряжение на первого встречного. Но лишь на мгновение. Дольше чего-то хотеть не позволяли волны тупой боли, расползающиеся по ноге.       В такие моменты и для Юзу было загадкой, как она продержалась настолько долго.       — Делай, что хочешь, — устало парировала она слова Ямадзаки, зябко поёжившись. — Правда. Но сделай одолжение, хотя бы не приставай с вопросами.       — Расслабься, я и не собирался никому рассказывать. — Асакава недоверчиво взглянула на парня, но тот простодушно повёл плечами. — Сам был на твоём месте, когда поступал в Самэдзуку. И тоже ни слова не сказал Рину, хотя, наверное, должен был. Считай, что мне просто самому интересно.       Девушка невольно улыбнулась.       — Слабо верится. Всё-таки мы знакомы-то всего ничего, и то только из-за Рина.       — Как знаешь. Спрошу у врача.       Теперь Юзуки прыснула.       — Врачебная тайна на моей стороне. И потом — мы с ней родственники.       — Тогда хотя бы не повторяй моих ошибок. — С этими словами Соске поднял раскрытую ладонь в очевидном дружеском жесте. Юзуки от души хлопнула по ней, но от грустной усмешки не удержалась:       — Боюсь, я уже облажалась гораздо больше.

***

      — Большую порцию кофе в пользу жертв медицины!       Пожалуй, ещё совсем недавно она постеснялась бы подойти к стойке в кафе настолько помпезным образом, но сейчас ей было искренне наплевать на возможные косые взгляды трёх человек, решивших именно сегодняшний ланч провести именно здесь. Безнадёжно испорченное настроение нуждалось в подпитке. И только кофе со сливочной пенкой мог исправить ситуацию. Тем более приправленный возможностью хорошенько поиздеваться над бариста на правах старой подруги.       Занятый смыванием следов утренних часов работы с кофемашины, Сюити даже не повернул головы. Только махнул, не глядя, зажатой в руке тряпкой, вызвав мелкий дождик грязновато-коричневых капель.       — Выложишь чаевые — добавлю комплимент от шефа.       — Просто не облажайся со сливками, и я продамся тебе в рабство, — чуть не простонала Юзуки, усаживаясь за барную стойку и роняя голову на столешницу. Тупая боль расползалась вокруг колена, как плесень; прогулка от клиники явно не прошла даром. Ещё месяц назад она могла бы спокойно пройти из конца в конец всю Сибую. Ещё несколько дней назад могла без скорченной гримасы провести пару часов в репетиционном зале, а теперь морщилась от любой попытки согнуть ногу под прямым углом. Категоричные прогнозы Шизуки становились осязаемыми слишком быстро.       Как единственный посвящённый во все тонкости неурядиц Асакавы со своим телом, Ивата не потрудился даже изобразить сочувствие, ограничившись тем, что удержал в себе подступивший зевок.       — Ага. Смотри не залей соплями стойку, мне вытирать лень.       Если на это полагалось обидится, то уж точно не Юзуки, с раннего детства привыкшей к выкрутасам этого типа. Их знакомство ещё в песочнице началось с подзатыльника игрушечной лопаткой за капризный выпад в сторону строительных навыков Юзу, пытавшейся вылепить куличик из сыпучего сухого песка. С тех пор шишки стали делом обыденным, а дружба цвела и крепла, несмотря ни на что. Потому что Асакава оказалась первой из сверстников, кто не только соглашался терпеть, но и не стеснялся отвечать в той же манере.       И даже спустя столько лет и не одну дрязгу они оставались верны друг другу, каждый раз возвращаясь на исходную позицию «лицом к лицу».       Юзуки несколько раз показательно шмыгнула носом и, положив под щёку ладони, повернула голову. Сидящая за дальним столиком пара девушек практически терялась на фоне стерильно-белой отделки, заливаемой солнечным светом из окна, из-за чего их присутствие толком не ощущалось. Ещё один парень сидел через стул от Асакавы. Вот его с яркой мандариново-рыжей шевелюрой и косящим на соседку взглядом было сложно не заметить. Этой троицей посетители и ограничивались. На счастье Юзуки.       На столешнице, прямо перед носом вдруг возникла тарелочка с ягодным чизкейком, от которого в холодильной витрине не осталось даже подписи. Мгновенно оправившись от горя, Асакава выпрямилась и вопросительно глянула на затылок вернувшегося к общению с кофемашиной Сюити.       — Комплимент от шефа. Берёг на случай конца света, но ты пришла раньше, — отозвался он на неозвученный вопрос. За что удостоился исполненного благодарности стона.       — Обожаю твою подработку.       — Чего бы она стоила без моего гения? — пожал плечами парень, умело орудуя инструментами для приготовления кофе. Знакомый терпковатый аромат поплыл по воздуху, забрался в ноздри и вызвал у Юзу желание вдохнуть полной грудью. — И как прошло?       — Шизу-чан решила пустить мне кровь, — пожаловалась девушка, ложечкой отламывая от чизкейка первый кусочек. Задумчиво осмотрела его со всех сторон и отправила в рот. — Короче, можешь организовывать моей карьере дружеские похороны.       Ответом ей было отрывистое фырканье, исполненное императорского величия крысы, побирающейся на дворцовой кухне — то ли предложение оставить организацию себе, то ли намёк на то, что похороны состоялись уже лет пять как. В конце концов, именно Сюити пришлось таскаться за компанию на перевязки и сеансы лечебного массажа после операции на сухожилии. А заодно слушать причитания о том, как быстро её задавят талантливые кохаи. Нытьё Ивата вообще считал исключительно своей привилегией.       — Кстати, Сю, — оторвавшись от смакования десерта, озабоченно произнесла Асакава, — а это сильно заметно?       — Поменьше притворяйся, что тебе не больно, тогда не поймут.       Готовая услышать любую колкость, — но исключительно от стоящего к ней надписью на форменной футболке Сюити — Асакава, удивлённо хлопая глазами, повернулась к соседу. Копна его волос, лежащая причудливой волной, показалась огоньком вспыхнувшей зажигалки. Неоново-жёлтая на груди ткань куртки студенческого спортивного клуба подчёркивала широкий торс, так свойственный пловцам и так знакомый Юзу. Вытянутые, словно у оборотня, яблочно-зелёные глаза скучающе смотрели на девушку. Или на её десерт.       — А я притворяюсь?       — Если нет, просто забей. Всё на лице написано, — пожал плечами парень. И переключился на Сюити: — Слышь, Ивата, а какого ты мне этот чизкейк не отдал?       Сюити обернулся к ним, опершись на столешницу позади себя, и кисло поморщился.       — Потому что из вас двоих именно у тебя нет возможности запросто вломиться ко мне и удавить посреди ночи.       — Ещё у меня полно компромата на него, — поддакнула Юзуки, отламывая очередной кусочек пирожного. Мысль о том, что лакомство попало к ней, силой товарищеских уз миновав руки первого готового заплатить клиента, делало его куда вкуснее. Вопреки зову совести. — А вы что, знакомы?       — Типа того, — передёрнул плечами Ивата. — Он иногда заходит, так что…       — Надо же! Впервые в жизни не признаешься открыто, что тебе кто-то надоел? — картинно удивилась Асакава, тыча в друга ложечкой. И торопливо сунула её в рот, чтобы облизать, когда на неё уставился недовольный прищур. — Что? Не так?       — Не порть репутацию заведения. И не вынуждай меня проветривать, — полетело в ответ вместе с грязно-серой кухонной тряпкой. Юзуки непринуждённо поймала её в воздухе и запустила в раковину в углу, за стойкой.       — Я так понимаю, ты не просто мимо ходишь? — с нескрываемой усмешкой спросил незнакомец, чем вызвал у Сюити горестный вздох. С истинно гениальным артистизмом.       — Ещё как ходит! Уже лет пятнадцать не могу от неё отделаться.       — Семнадцать, — не преминула вставить Юзу. И, не дожидаясь реакции, обратилась к соседу: — Можешь себе представить этого типа в балетном трико? А я и это видела. — В этот момент из кармана возник телефон девушки и озорно запорхал по воздуху. — И даже сохранила на память.       — Серьёзно? — приподнял тонкую бровь рыжий. И по одному только прищуру было ясно, что он достаточно часто попадал на смены Сюити, чтобы заинтересоваться подобными заявлениями.       — Ты же вроде телефон потеряла, когда вы переезжали! — вскинулся Ивата, подаваясь вперёд, чтобы выхватить гаджет, но Асакава проворно перехватила его другой рукой и отклонилась подальше.       — Искусство, как известно, не горит, не тонет и не исчезает бесследно. А твои мне проигрыши в видеоигры — круче любой галереи современных художников.       — Я… — начал честно собравшийся плюнуть колкость покислотнее Сюити, но в этот момент его окликнули девушки с дальнего столика и пришлось ему осечься, — …потом тебе отвечу.       — Ага, — махнув его удаляющейся спине, отозвалась Юзуки. И оглянулась на требовательно изучающего её рыжеволосого соседа; казалось вполне закономерным наконец-то узнать хотя бы имя неожиданно возникшего на горизонте Иваты знакомого. — Не думала, что посетители могут его терпеть. И как мне называть героя со стальными нервами?       Парень издал странный звук, похожий одновременно и на фырканье, и на усмешку.       — Кинджо Каеде. Кстати, — добавил он, небрежно ткнув большим пальцем себе за спину, — на твоём месте я бы запомнил и имена тех двоих. Они сюда чаще меня таскаются.       Только теперь с вытянувшимся от удивления лицом Юзуки заметила кокетливый флёр, расползающийся по помещению вместе с девичьим напускным хихиканьем и так хорошо знакомым движением воздуха, сопровождающим каждое зачёсывание волос Сюити назад. Втайне мнящий себя даром от вселенной всему человечеству, выросший, по авторитетному мнению Курамото Шизуки, «настоящей бомбой», Ивата просто не мог спокойно пройти мимо красавиц, проявляющих интерес. Тем более, не далее как полгода назад расставшись с подружкой. С той самой, которая так долго стояла костью в горле многолетней дружбы.       Слабо верившая в повторение того сценария, Асакава скользнула по лицам девушек взглядом, достойным страницы с объявлениями в местной газетёнке, и пожала плечами.       — Если вдруг ты подумал, что я начну ревновать, то пока нет. Меня зовут Асакава Юзуки. Будем знакомы, Кинджо-кун. — И тут, приветливо протянув новому знакомцу ладонь и заметив на его лице странное выражение смутного узнавания, поняла, что имя ей знакомо. — Погоди-ка… Откуда я…       — Этот придурок, — перебил её тяжёлый вздох. — Видимо, откуда и я. Хазуки про тебя все уши прожужжал. Задолбал.       Юзуки победно щёлкнула пальцами.       — Точно! Нагиса вчера про тебя говорил. Вроде ты с нашим Хару в вольном соревновался, да?       — А ты, вроде, с ним встречаешься, нет? — вопросом на вопрос ответил парень, глянув Юзуки в глаза.       — Вот гадёныш, — прошипела на это Асакава, не забыв приправить нелестную характеристику елейной улыбкой. Ей оставалось лишь надеяться, что наверняка расчихавшийся сейчас от упоминания его персоны Хазуки не поглощён тренировкой в бассейне; впрочем, теневое сводничество сейчас же заставляло надеяться на обратное. Приподнявшееся было настроение снова дохлой рыбой шлёпнулось на уровень студента перед сессией.       — Не бери в голову, мне как-то пофигу на ваши отношения, — отмахнулся Кинджо. — И на тебя, вообще-то, тоже, если только ты не собираешься выступать на следующих отборочных по плаванию. Причём в вольном.       Юзуки, продолжая улыбаться, приподняла чашку с кофе.       — Я утону ещё в душе. Так что можешь и имя моё забыть.       Кинджо усмехнулся и вдруг, будто о чём-то вспомнив, полез в сумку. А пару секунд спустя извлёк оттуда телефон, которым скучающе махнул в воздухе.       — Кстати, пока этого придурошного нет, может…       — Ни слова больше! — перебила его Юзуки и полезла в галерею своего смартфона за лучшей, на её взгляд, фотографией Сюити — родившимся почти десять лет назад снимком момента, когда она заставила его прийти на репетицию в обтягивающем ослепительно-белом трико танцора балета, которое они месяцем раньше откопали в закоулках студии. Оно, и ещё с сотню подобных памятных фото и видеозаписей, любовно хранились в закрытом доступе на всех компьютерах в семье. Потому что искусство и безумства молодости не должны быть утеряны.       Переданные ему фото были встречены Кинджо ожидаемым присвистом.       — Сколько он гонялся за тобой, чтобы от этого избавиться?       — Сдался года через три. Когда это уже половина школы видела. Зато после этого ни разу со мной не спорил.       — Тогда лучше и ты моё имя забудь.       — С Нагисой это не выйдет, — пожала плечами Асакава. Тоскливо поглядела на опустевшую чашку и снова подняла глаза на засобиравшегося соседа. — Слушай, а если без шуток, правда заметно, что у меня проблемы с коленями?       Кинджо пожал плечами в ответ.       — Я тебе уже всё сказал. Сложно не заметить, когда тебя корчит каждые пять минут. Так что, если планируешь о кого-то скрываться, то желаю удачи. Хотя она вряд ли поможет.       С этим он и направился к выходу, оставив Юзуки наедине с беззаботным флиртом троицы в углу кофейни. И смутным осознанием, что не стоило задавать такие вопросы человеку, которому Нагиса успел выболтать чуть не всё, что было в Иватоби.

***

      Они дружили с пятого класса младшей школы.       Ёсида Ханаби была первой девчонкой, разбавившей мальчишеский лягушатник, в котором Асакава тогда плавала, — в розовом платьице с газовой юбкой, в бантиках с ленточками. До сих пор Юзу доверяла ей многое из того, чего объективно не могла доверить мальчишкам, и что не хотелось доверять матери. Взамен она получила всё, вплоть до пароля от ноутбука. Но так было не всегда.       На первых порах, когда Ёсида только-только объявилась в команде, имея за плечами солидный багаж сценического опыта, она ни на кого не смотрела иначе чем сверху вниз. Юзуки же, в то время ещё проводящую последние минуты перед выступлениями за нервными дыхательными практиками с бумажным пакетом либо вообще сидя в туалете, и вовсе не воспринимала всерьёз. Но всё изменилось в тот момент, когда на неё перестали смотреть.       Неожиданно для себя Хана оказалась в мире, где она была просто «одной из». Главная же роль вечно доставалась неряхе Асакаве, которую Ёсида так часто видела то катающейся по грязи в орущей толпе мальчишек с палкой наперевес, то занятой ловлей жуков-носорогов, то таскающей за уши младшего брата. А Мое-сан всё равно благоволила ей. Этого юная звёздочка не могла принять.       И вот однажды Ханаби открыто вызвала Юзуки на дуэль с целью выявить настоящую приму их крошечного театра, твёрдо уверенная, что соперница со своими средними навыками её ни за что не обойдёт. То был первый и, пожалуй, единственный раз, когда Ёсида по-настоящему признала свою неправоту.       Многих людей трогает искусство — танец здесь не становится исключением. Причиной этой трогательности зачастую становится не только и не столько само содержание, сколько исполнение. Та чувственная энергия, которую излучает до самозабвения преданный делу исполнитель, чьё тело текучими, словно следы перьевой ручки на бумаге, движениями создаёт из ничего идеальный иной мир. Неважно, насколько отточена техника и широко растянута улыбка; без бегущей по венам, по мышечным волокнам искры ни за что не выйдет по-настоящему дотянуться до глубин души и заставить зрителя забывать обо всём вокруг. Лишь вознамерившись найти изъяны в таланте Юзу, Хана поняла, как мала её собственная искра. Как на самом деле свободно существует Асакава в каждом музыкальном такте.       С тех пор никто и никогда больше не сомневался в любви Юзуки к своему искусству. Хана же стала едва ли не самой преданной её поклонницей, и, получив впервые за три года подобную возможность, не смогла не заманить подругу на репетицию своей университетской группы танцоров.       Асакава честно выполнила дружеский долг, за три часа успев в пух и прах раскритиковать, перебрать по косточкам и переделать заготовленный для конкурса номер. За что, на правах капитана, была благодарна только Хана. На этой ноте подруги решили провести ещё немного времени наедине друг с другом, с музыкой и ностальгическими шутками.       — Классно, что ты наконец-то вырвалась к нам, Асуки. Я думала, Сю-чан скоро с ума сойдёт от скуки, — сказала Ёсида, когда, вспомнив, кажется, всю хореографию из музыкальных клипов, какую только смогли вспомнить, они занялись растяжкой.       — Посмотрим, что вы скажете мне через неделю, — рассеянно отозвалась Юзуки. Раззадоренное движением колено ныло, будто только что пережило по меньшей мере иглоукалывание раскалёнными железнодорожными рельсами. Нога сгибалась сама собой, сколько ни пытайся выпрямить; словно вместо связок были ржавые прутья. На этом фоне казалось не так страшно отмахиваться от подруги дежурными фразами.       Ханаби словно и не заметила отстранённости. Для неё прошедшее с последней встречи время было достаточным, чтобы вообще ни на что не обращать внимания — хотя бы до того момента, пока не закроется потребность в жалости к её насквозь бедственному положению. Или выглядящему таким в её глазах.       — Ой, прекращай! — закатила глаза Ёсида. Подтянула к себе колени и быстрым движением сложила их «бабочкой», опустившись грудью на сведённые стопы. И приглушённым из-за положения головы голосом продолжила: — Никто ведь не хотел тебя отпускать — так с чего бы нам устать. Да и вообще, все как-то разъехались. А я осталась здесь одна с двумя чудиками, помешанными на видеоиграх. И девчонках.       Глядя на то, как картинно она сморщилась на последней фразе, Асакава не смогла сдержать улыбку. Претензии мальчишек сводились примерно к тому же, но они по-прежнему держались друг за друга, несмотря на отдельные желания и стремления каждого. Сколько бы девчачьих номеров ни скапливалось в телефоне у Иваты, сколько бы карманных Юджиро ни просаживал в игровых центрах, как бы ни сокрушалась Хана из-за обилия тестостерона вокруг неё — команда не распадалась. И не распадётся. И любой из них, даже оторвавшись, мог как ни в чём не бывало вернуться спустя многие месяцы, как сделал Сюити. Как делала сейчас Юзу.       Ей сложно было объяснить даже самой себе, почему дружная команда пловцов не вызывала у неё такой же уверенности в завтрашнем дне: было ли дело в количестве проведённого вместе времени или в том, что команда разрасталась на глазах, она не знала. А может, просто всё упиралось в то, что центральная фигура этого кружка давно перестала восприниматься просто товарищем. Кто знает.       Одно Юзуки знала точно — за отведённые дни в Японии ей придётся так или иначе разобраться в этом. Точнее говоря, раз и навсегда расставить все точки в отношениях с Нанасэ, призраком преследующим её на каждом шагу, в каждом решении. Возможно, тогда и остальные непонятки станут понятнее.       — А Миса? — вопросом ответила на стенания Ханы Асакава, почти с завистью глядя на лёгкость, с какой той давались статичные позы.       Ёсида фыркнула, не забыв приподнять голову и небрежно взмахнуть рукой.       — Вся в отношениях. Звонит мне, только когда поссорится с парнем. Кстати, он тоже в команде по плаванию.       Юзу, прекрасно понимая подоплёку этого «кстати», произнесённого с честнейшим видом, поморщилась.       — Нечего так смотреть. Лично я в команде по плаванию не состою.       — Ну да, и правда… — Многозначительнейшая пауза откровенно заставила Юзуки занервничать, но куда меньше, чем последовавший за ней вопрос. — А как дела у Харуки-куна?       Шутка о том, что она могла бы спросить у Макото, с которым регулярно сталкивалась в коридорах университета, осталась не озвученной за полной ненадобностью. Вместо этого Асакава нахмурилась и попыталась спрятать глаза в попытке лечь «складочкой».       — С чего это ты о нём вспомнила?       — Знаешь ли, не я придумала занять его лицом все билборды в Сибуе.       — Знаешь ли, это решил даже не он.       «А даже если бы и решил, это всё равно не имело бы никакого отношения к твоему вопросу», хотела добавить Юзуки, но снова промолчала. Будто не знала, на что идёт, оставаясь наедине с лучшей подругой. Ведь даже тётя успела пройтись утюгом своего кокетливого сарказма по складкам влюблённой неловкости.       Выражение лица, на которое Юзуки напоролась, подняв голову, в пояснениях не нуждалось. Но и удивления не вызвало. Просто ещё одна, пусть и чересчур глубокая, голдобина на простирающемся за горизонт бездорожье. Бездорожье, которое Асакава сама выстелила своими недомолвками.       — Что? — невинно переспросила она. — Думаешь, Хару из тех, кому такое нравится?       — Из нас двоих только ты о нём думаешь, — нашлась Хана. С такой быстротой и точностью, что сразу становилось ясно — общение с Сюити даже для хороших девочек не проходит даром.       Юзу тяжело вздохнула. Сколько раз ещё ей придётся признавать это вслух?       — Да уж. А ведь была уверена, что это пройдёт.       — Я так понимаю, ты с ним до сих пор не разговаривала.       — Когда бы! Нагиса собрал нас таким тесным кружком, что там и как дела выяснять не захочешь. — Подробности Асакава решила оставить при себе, сводя все взаимодействия с Нанасэ к общей встрече в «Каштане», иначе пришлось бы выслушать изрядную лекцию об упущенных возможностях. А её уже успело прочитать собственный здравый смысл девушки.       И всё же…       — Я никак не могу себя заставить, понимаешь? Просто… не знаю… Хару, он же…такой…       — Что, боишься не потянуть роль подружки национального достояния?       На этот раз Асакава не смогла не усмехнуться, взглянув на хитрый прищур подруги.       — Я смотрю, ты часто видишься с Иватой.       Ёсида скривила гримасу — нечто среднее между отвращением и страданием — и, одним движением поджав ноги, встала.       — Стыдись, всё из-за твоего переезда. Говорю тебе, эти двое меня испортят. — Ту же, не дожидаясь ответа, она вытянула руку и ткнула Асакаву пальцем в кончик носа. — Не уходи от темы! Ты же приехала, чтобы разобраться со всем, так вот и займись этим.       — Ага, сейчас возьму и запишу ему голосовое сообщение. Дай только отрепетирую перед зеркалом, — огрызнулась Юзу, отмахиваясь от её руки. И вдруг ощутила, сколько усилий стало стоить ей простое намерение подняться с пола. Будто сам организм подгонял её, поддакивая Ёсиде, призывая принять решение. В конце концов, он тоже мешал.       Она не боялась, что слава, накрывшая Хару после мирового рекорда, потопит её — плавание всё же не поп-сцена или телеэкран, чьих звёзд тиражируют миллиардами появлений везде и всюду. Она боялась, что сломается и не сможет идти дальше. Что мечта её детства окажется погребена под слоем медицинских противопоказаний. Что её беспомощность встанет между ними. Что без будущего окажется не нужна ему.       Кому интересно, разогнавшись, затормозить и весь остаток жизни везти на себе балласт, тянущий в прошлое?       Наверное, это было глупостью, как многое из того, что тревожило Юзу, но именно глупости, как известно, заседают в мозгу крепче всего.       Звонкая трель оповещения всё-таки заставила выпрямиться, хоть и поморщившись. Покопавшись в сумке, Юзуки извлекла оттуда телефон и несколькими движениями пальца добралась до последнего пришедшего сообщения, которое само собой растянуло её губы в улыбку. А заодно натолкнуло на авантюрную, но первую за долгое время дельную мысль. Ведь если возможность не приходит, всегда можно попробовать её создать.       И несколько минут назад собственная бабушка, сама не зная, помогла сделать первый шаг. По крайней мере, создала возможность для него.