Зависть (3) Боги оступаются

— Зоя, — я бормотала куда-то вбок, куда-то неподалеку от ее уха. — я задыхаюсь, как хочу поцеловать. Пожалуйста. Я так скучала, столько о тебе думала… — Ой, какая милота милячья. Вот лучше бы дома сидела и думала! Скажи мне, как можно быть настолько… НАСТОЛЬКО мудаческой идиоткой?! — Зоя взяла с тумбы перчатки и снова надевала на руки. — Сейчас они понравятся тебе еще больше. — Но Зоя, я просто умной хотела быть! У меня просто мюзикл, а мюзиклы всегда туповаты… Мне же нужно тебя чем-то цеплять, кроме внешности: хоть бы умной побыть. Тем более, без идеальной талии. — я чуть не заплакала. Я вспомнила свою усмешку при прятании под платьем толстенного альбома марок. Каким диким показался тогдашний юмор: ведь все было так серьезно! Я жутко боялась, что Зоя утратит интерес: найдет девушку с лучшей талией. А может, во мне говорила психическая усталость, и срывало нервы (это оказалось так сложно, совсем не легко: постоянно сталкиваться со всякими моральными задачами, где любой черт ногу сломит, а я ж даже не черт, а всего лишь человек). — И что же мне делать с такой «умницей»? — последнее слово явно с едкостью. Удар по лицу чуть не сбил меня с ног, заставив согнуться в сторону. Это не была столько пощечина, сколько очень рассчитанный целенаправленный толчок рукой, проходящий с ухватом на моей щеке, скуле, сбоку челюсти. Кажется, я не успела вернуться в прежнее положение, как меня ждал следующий удар-толчок, снова обеспечивший мне полусогнутое положение. У Зои был шальной дикий взгляд. Меня же совершенно не так пугал ее бешеный взор раньше, но сейчас я боялась даже смотреть в ее глаза. Зоя ритмично и методично создавала удар за ударом, пока я интуитивно не опустилась на колени: возможно, этого она добивалась? Щека, скула уже болели, а в ушах звенело. — Зоя, пожалуйста… — Голая. — раздалось сверху. Зоя не сказала раздевайся, снимай то или это, она просто сказала голая, и если бы я не находилась по-прежнему в колготках и белье, а на плечах не висело платье (обратившееся в плащ скорее), то звучало бы как о свершившемся обстоятельстве. Я думала только о том, что в моем наряде, который и нарядом-то не назвать, не было сейчас нифига эротичного (по крайней мере так мне это представлялось). Получив паузу между ударами, принялась разоблачаться. — Спасибо… — я намеревалась произнести шутку на тему малоэротического, но другие слова как будто застряли в горле (или в мозге — покуда вспомнить шутку я уже не могла). — Спасибо? Спасибо?! Ты не так будешь говорить спасибо!.. Стой на коврике и жди. — пока разбиралась с лифчиком со склоненной головой, я даже не сразу сообразила, что Зоя успела развернуться и уже удалилась, потому что последнее донеслось из-за поворота в одну из комнат. Окончательно расправившись с обувью и остатками одежды, я покорно стояла голыми коленями на коврике, не совсем понимая, куда мне девать взгляд, и не вызовет новый прилив гнева, если буду смотреть в ту сторону, куда скрылась Зоя. Внизу живота у меня томительно пульсировало. Страх мешался в крови с желанием, и сложно угадывалось, что из них сильнее, а каждое из чувств словно тянуло канат на себя, надрывая (разрывая?) мои нервные клетки. Я совершенно не представляла, что ожидать. Зоя сейчас была совсем не той Зоей, которую я, как мне казалось, хорошо знала… Но ведь по правде говоря, никогда же не знала (и я же знала, что не знаю)! Тем временем Зоя показалась из-за поворота. Из-под ее длинного красного платья по-прежнему наблюдались сапоги на высоком каблуке (она так и не разувалась, а из одежды сняла только пальто). В руках, обтянутых тонкой кожей перчаток, теперь держала веревку и плеть с несколькими заплетенными хвостами (я впервые такую видела воочию, хотя теоретически имела представление). Внизу живота горячо и импульсивно сжало еще плотнее, словно стянуло канатом, губы пересохли, а во рту противоречиво выделилась слюна. Я совершенно терялась, что с моим организмом; я терялась в мыслях, потому что они не знали, что им думать; я терялась в словах, потому что это совсем же не школьная программа; я терялась в позе, потому что боялась, что делаю что-то не так, а вдруг если сделаю так, то Зое это как-то больше понравится? — Иди сюда. — сковано, жестко. — Я разве сказала подняться? На коленях иди. — Зоя… — Зоя Витальевна. Ближе, сука идиотская. От тебя одни проблемы. Капаешь что? Хочешь грязный пол лизать? Я тебя бить собираюсь, а не ебать! Еще ближе. Сейчас ты мне все отработаешь. Давай руки. — Но Зоя Витальевна, это неконтролируемо… с меня течет, у меня от вас… вс-с… как же не еб… трахать? Пожалуйста… простите… совсем не школьные принадлежности… Это не… — Сейчас найдем тебе парту, не волнуйся! Привяжу к ней по рукам и ногам. Пока что только руки свяжу, ноги оставим. — Зоя Витальевна, пожалуйста… — Слова, блядь!.. Что, полюбились затрещины? Сейчас будет больше! Это цветочки, для тебя мало, скотина нечесаная. Подержи плетку. На меня смотри. Ты что думала, я тебя рукой поглажу, или что, причешу, может? Больно волосы? — Нет, Зоя Витальевна. — Врешь. — У вас такие горячие выразительные глаза, что я готова плакать, но не из-за волос, и не из-за того, как тягаете за них мою голову… Только не отпускай! Пожалуйста, Зоя, пожалуйста, я не знаю, что мне сделать. Я тебя люблю до одури, до безумия, неимоверно люблю, давно очень, реально люблю!.. — Ты совсем охуела, ты решила меня смягчить ЭТИМ?!. ДВА, Боброва! Я на тебя слишком много потратила, скотина упрямая безмозглая. Гиляровщина у нее, хуевщина! Я же просила, я отговаривала! Как с человеком, просила по-хорошему. Что завтра: достоевщина и отряд Лизы Алерт?!. Решила, что тебе все можно, пока я дотянуться до тебя не могу? Как видишь, могу, я все могу!.. ДВА, Боброва! Или плохо учила? Пора преподать урок! Сейчас ты у меня поучишься. Ты мне все отработаешь! — Зоя Витальевна, я же не знала, что все так получится и закрутится, я же с полицейской была, под защитой. Я просто не могла предположить, что меня надо пасти… — На сохранении своих интересов только олухи будут доверять государству! А сейчас ты будешь бита и будешь терпеть! До крови бита. На кухню иди, там подходящий стол вместо парты. Уж лучше бы на асфальт на колени встала тогда, когда нормально с тобой говорили.