Love You Like Me

Когда ты улыбаешься,

ноги подгибаются,

Тело рассыпается,

планеты взрываются,

      В детской комнате торгового центра шумно, как и всегда бывает в выходной день. Родители оставляют своих чад с молодыми ребятами, которые в качестве подработки на лето нанялись присматривать за детишками, потому что мест, куда берут без опыта, да ещё и неплохо платят (надбавка за заложенные к вечеру уши не помешала бы, правда) не так уж и много. Они помогают находить малышам выход из цветного мягкого лабиринта, следят, чтобы никто не сломал себе руки-ноги на батуте, не тыкнул в глаз себе или кому-нибудь цветным карандашом в зоне рисования и успокаивают тех, кто неожиданно соскучился по маме или папе, ушедшими за покупками и задержавшимися, случайно или намеренно, чтобы отдохнуть немного.        Хёнджин думает, что он уже слишком взрослый, чтобы сидеть тут. Он предельно спокоен – раз родители сказали, что «скоро подойдут», значит они скоро подойдут. Ему уже десять, он ходит в начальную школу и считает, что достаточно хорошо выучил язык, на котором говорят все вокруг. Пишет он всё ещё так себе, зато говорит очень хорошо. По крайней мере, родители и близкие его понимают. Молодая девушка, которая присматривает за тем небольшим количеством детей, которые предпочли рисование и раскраски активному лазанию по игровым постройкам и копошению в бассейне с разноцветными шариками, тоже его очень хорошо понимает, когда он просит заточить карандаш того или иного цвета. Единственный, кто его, кажется, не понимает — это черноволосый веснушчатый пацан, сидящий напротив.        Он хлопает огромными карими глазами, широко улыбается и несёт полную тарабарщину, хотя Джинни думает, что он его ровесник. Неужели родители так и не научили его разговаривать?        — Как тебя зовут? — он старается звучать строго, чтобы его собеседник перестал нести какую-то чушь.        Быть такого не может, чтобы он враз перестал понимать корейский — язык, который он знает с самых пелёнок.        Но ребёнок, сидящий на розовом стульчике, абсолютно непонимающе хлопает глазами и продолжает улыбаться. «Он, наверное, дурак,» — думает Хёнджин и возвращается к рисованию. На белом листке уже коричневым обозначены стены дома, зелёным — лужайка вокруг него, а зажатый в правой руке синий карандаш будет заполнять верхнюю часть рисунка, чтобы получилось небо. Он очень хорошо рисует дома, мама ему об этом постоянно говорит. Пропорции, конечно, хромают, но он пока даже и не знает такого слова, чтобы заморачиваться об этом.        — Феликс, — вдруг выдаёт пацан. Правда, это звучит очень странно, с ударением на первый слог, как-то по-иностранному. На его лице отражается серьёзный мыслительный процесс. Он тыкает маленьким пальцем в грудь и повторяет, — Феликс.        «Это очень странное имя,» — думает Хёнджин, поднимая строгий взгляд на нового друга. Он слышал такое имя разве что в иностранных мультиках, которые крутили по телевизору по утрам в выходные. «Ему, наверное, нравится какой-то персонаж, и он решил меня разыграть, назвав его имя.» Но Феликс слишком честно и открыто смотрит на него, словно молча спрашивая, понял ли он.        Хёнджин медленно кивает и протягивает руку. Он видел в фильмах, что взрослые так знакомятся. А он уже вообще-то взрослый.        — Хван Хёнджин. Просто Хёнджин.        Улыбка Феликса становится ещё шире, хотя Хёнджин не понимает, как на таком маленьком лице, может расцветать такая большая улыбка. Но глядя на эту улыбку, ему тоже хочется улыбаться. «Это очень странный мальчик,» — думает он, всё ещё сидя с протянутой рукой.        — Хёнджин, — как болванчик повторяет Феликс, протягивая свою ладошку и легонько пожимая ей ладонь Хвана. У странного мальчика крохотная тёплая ладошка, а на тыльной стороне он замечает несколько веснушек, точно таких же, какие рассыпались по его улыбчивому лицу. Он никогда в жизни не видел такое количество веснушек.        Его мама называет веснушки поцелуями Солнца. Они тоже появляются у Хёнджина на носу и вокруг глаз, если он летом слишком часто играет на солнце, предварительно не намазавшись противным защитным кремом. Он вообще смысла этой процедуры не понимает — ему кажется, что яркое солнышко его любит, раз целует, но мама почему-то думает иначе.        — У тебя странное имя, — озвучивает свои мысли Хёнджин, снова пытаясь завязать диалог на корейском. Феликс хлопает глазами. — Откуда ты?        «Бесполезно,» — про себя вздыхает Хван, когда по совершенно потерянному виду Феликса понимает, что ответа он не дождётся. И верно — тот начинает нести что-то на своём непонятном языке.        Из зоны ожидания, где обычно сидят родители, доносится громкий оклик:        — Felix! — очень красивая темноволосая женщина пробегает глазами по детским зонам, пока не останавливается на столиках для рисования. — Come here, sunshine! I'm back!        Хёнджин ни слова не понимает, а вот сидящий напротив него Феликс поднимает голову и снова расплывается в улыбке, узнав обладательницу громкого голоса и странной речи. Может быть, Джин и правда перестал понимать корейский?        Поцелованный солнцем вскакивает со стульчика и открыто смотрит на нового друга. Глаза искрятся радостью — очевидно, это его мама. И в подтверждение он тыкает пальцем на женщину, которая его звала и говорит, видимо, единственное слово, которое знает по-корейски:        — Eomeoni.        Мама.        Феликс машет рукой, прощаясь с новым другом, и с радостным смехом бежит в объятья к маме. Хёнджин не успевает даже поднять руку, чтобы махнуть в ответ, но уже слышит у выхода громкие разговоры на всё том же непонятном языке. Феликс с мамой очень громкие, но их это, кажется, не смущает. «Это очень странная семья,» — думает Хван, возвращаясь к рисунку.        Он просит милую девушку снова заточить ему голубой карандаш, и она его прекрасно понимает. Значит, корейский он всё-таки не забыл. Иначе это было бы такой катастрофой — ему бы пришлось потратить всё лето на то, чтобы выучить его снова перед тем, как он вернётся в школу осенью. Но кризиса удалось избежать. Просто этот Феликс говорит на каком-то дурацком языке. Запутал совсем.        Когда мама приходит за ним, он как раз заканчивает рисунок. Домик получился очень красивым, но ему не хватило цветов, чтобы дорисовать цветы перед ним, которые он хотел. Но маме всё очень понравилось.        — Джинни, может быть, ты станешь художником, когда вырастешь? — спрашивает она, разглядывая рисунок и оставляя на макушке сына лёгкий поцелуй.        Он совсем по-взрослому хмурится.        — А чем занимаются художники?        — Рисуют.        — Дома?        Мама смеётся, а Хёнджин строго смотрит на неё исподлобья. «Откуда он только научился этому взгляду?» — думает она. Он уже кажется не по годам взрослым.        — Только дома рисуют архитекторы, а художники рисуют много разных вещей: природу, животных, людей.        Он выглядит так, будто очень крепко задумывается, словно его будущее решается здесь и сейчас. Наверное, у людей было бы намного меньше проблем, если можно бы было вот так просто выбрать своё будущее — посреди торгового центра в обычную летнюю субботу.              — Тогда я, может быть, и стану художником, — он медленно кивает, подтверждая свои слова. Мама еле сдерживается, чтобы не засмеяться от такого пафоса. — Но я хочу быть самым лучшим.              — Если ты будешь много работать, — она треплет его по голове, — то обязательно станешь самым лучшим.              На улице стоит душный июнь. Солнце нещадно светит прохожим в глаза. Кто-то пытается спастись от его лучей, скрываясь за солнечными очками, кто-то — под козырьком кепки. Люди бегают туда-сюда из машин в торговый центр, где вовсю работают кондиционеры, целый день гоняя сухой воздух. Как только они садятся в машину, мама Хёнджина достаёт солнцезащитный крем, чтобы нанести его на лицо, шею и руки, а затем протягивает бутылочку к нему на заднее сидение. Он уже достаточно взрослый, чтобы самостоятельно намазаться кремом.              — Я не хочу, — отвечает он на немое предложение.              — Почему это? Ты же знаешь, что солнышко может быть очень-очень злым, а крем спрячет тебя от его лучиков.              — Не хочу, — упрямо повторяет Хёнджин, скрещивая маленькие руки на груди. Всё очень серьёзно. — Если солнышко так любит Феликса, оно полюбит и меня, — добавляет он.              — Кто такой Феликс? — мама улыбается. «Наверняка какой-нибудь мультяшный герой,» — думает она. Её сын любит мультики про космос.               — Мой новый друг. Мы рисовали вместе. У него веснушки, — он водит руками по лицу, будто умываясь, — везде! Очень много!               — Видимо, Солнце его и правда очень любит.               Он активно кивает, подтверждая её слова. А потом резко вздыхает, словно вспомнив что-то неприятное.               — Только он говорит на каком-то непонятном языке. Не на нашем.               — А на каком?               Мама уже вывела машину с парковки, и сейчас они стояли на светофоре, ожидая зелёного, чтобы свернуть на широкое шоссе. До дома им ехать минут двадцать, она любит в это время обычно прибавить радио, которое целыми днями крутит какую-то весёлую музыку, пока Хёнджин думает о чём-то своём и разглядывал город за окном. Сейчас играет подборка западных новинок, и он невольно прислушивается.              — Как в песне. Что-то такое, — с удивлением говорит он. Ему-то казалось, что он никогда в жизни не слышал такой тарабарщины, на которой разговаривал Феликс. А оно вон— играет по радио.               Мама звонко смеётся, трогаясь и аккуратно заходя в поворот. Она вообще-то считает себя довольно хорошим водителем, но хороший водитель не тот, кто разгоняется до немыслимых скоростей, а тот, кто довозит своих пассажиров в целости и сохранности до пункта назначения. Особенно, когда в машине самый главный для неё пассажир.               — Это английский, Джинни. В школе вы обязательно будете его учить, тогда ты сможешь общаться со своим другом.               — Уж лучше пусть Феликс учит корейский, — надувает губы Хёнджин и отворачивается к окну. Чтобы он для кого-то, кого знает всего ничего, учил целый новый язык? Вот ещё. — Мы же не в этой… где говорят по-английски?              — Много где, на самом деле, — терпеливо отвечает мама. — В Англии, в Америке, в Австралии.              — Три страны — это не много, — резонно замечает мальчик.              В ответ мама лишь как-то загадочно ухмыляется, Хёнджин видит это в зеркале заднего вида. «Мир такой большой, Джинни. Ты ещё его увидишь.»       

***

      

       Хёнджину определённо нравятся самолёты. Пускай они большие и шумные, но такие ужасно быстрые и позволяют увидеть мир с новой точки зрения. Из окошка не видно ничего, кроме бескрайнего синего океана и пушинок облаков, но этого достаточно, чтобы завладеть вниманием подростка. Он чувствует себя, по меньшей мере, птицей — только вот поднялся он над землёй без малейших усилий. Из неудобств только заложенные при взлёте уши, но это пустяк.              Языковой лагерь в Австралии — мамина идея. Английский Хвану действительно пришлось учить, уже осенью после того лета, когда он встретил Феликса. Он даже немного злился на то, как это было несправедливо — знай он хотя бы базу, которую они изучали весь год, он наверняка бы смог узнать того смешного веснушчатого пацана получше. Но получилось, как получилось, что уж.               — Мам, это обязательно? — закатил глаза четырнадцатилетний Хёнджин, когда мама вручила ему яркую брошюрку с видами на песочные пляжи, синее море и фотографиями счастливых детей в классных комнатах с окнами, распахнутыми настежь.               — Это отличная практика языка! — наставала мама. Пусть он в силу подросткового возраста и отрицал, упорством и упёртостью он пошёл именно в неё. — К тому же, там будут ребята не только из Кореи. Только представь, как много новых знакомых из разных уголков планеты ты сможешь завести.               Хёнджин недовольно надул губы, буравя взглядом брошюру в руках.               — Завести? Они что, животные?               — Хван Хёнджин! Путёвка, в любом случае, уже оплачена, так что деваться тебе некуда.               — И надолго вы меня сплавляете? — когда ты ничего не можешь изменить, остаётся лишь принять свою нелёгкую судьбу. Каникулы в Австралии, так каникулы в Австралии.               — Четыре недели.               У него глаза на лоб полезли. Месяц в другой стране? На другом континенте? Одному?               — Сколько? — вмиг севшим голосом переспросил Джин, во все глаза уставившись в спокойное лицо матери. Действительно, подумаешь — отправить своего четырнадцатилетнего сына Бог знает куда летом. План надёжный, как швейцарские часы.               Когда он собирает чемодан, едет в аэропорт, летит в самолёте и читает книгу о космосе — ему не страшно. Ему даже не страшно, когда летательный аппарат заходит на посадку и уши начинает опять закладывать. Он совсем не боится потеряться в толпе, которая хлынула к зоне получения багажа прямо по подкатившей к самолёту «кишке».              Ему становится страшно, когда вожатые, которые их сопровождают, объявляют, что они будут жить в комнатах с местными ребятами. Оказывается, австралийцам тоже нужны языковые лагеря, представляете? Они отправляют своих детишек изучать язык, на котором те говорят с пелёнок. Обалдеть.              — Это поможет погрузить вас в языковую среду, — девушка, на бейдже которой от руки написано имя «Джейн», чересчур радостно улыбается, когда смотрит на целый автобус испуганных такой новостью корейских детей. Хёнджин думает, что Джейн — это её «английское» имя, которое каждый из них выбирает, чтобы иностранцы не мучились с непонятными для их слуха корейскими именами. Он считает это несправедливым и глупым, однако на его бейджике, которые им раздали ещё в самолёте, значится имя «Сэм». Его новое имя на этот месяц.               В его новой комнате две односпальные кровати, два шкафа с вешалками, один рабочий стол, стоящий напротив окна, за которым слышен шум океана, два стула, две прикроватные тумбы и один смутно знакомый веснушчатый пацан с огромным чемоданом. У него худые ноги, непропорционально длинные руки, острые плечи, скрытые под объёмной футболкой, и беззастенчиво улыбающееся лицо с пытливо выглядывающими из-под высветленной чёлки чёрными глазами. Его новый сосед, который совсем не похож на типичного австралийца.               — Хэй? — приветствие парня звучит вопросом, пока Хёнджин застывает на пороге.              — Хэллоу? — также вопросительно здоровается Хван, разглядывая человека, с которым ему предстоит месяц прожить душа в душу в этом райском месте.               Хёнджин — вообще не фанат английского. Он и учит-то его исключительно постольку поскольку. А отличные оценки по этому предмету в школе не показатель его знаний, а показатель того, насколько быстро он в нужный момент может собраться и зазубрить. Ему куда интереснее бежать на дополнительные занятия по рисованию, нежели учить совершенно дурацкие английские времена. Симпл-пимпл-димпл и прочее бла-бла-бла. Тоска зелёная. Но заботливая матушка упорно твердит ему, что без языка сейчас никуда.               Не то, чтобы Джин этого не понимал, но у него свой язык вообще-то. Куда более сложный для понимания многих, если честно. Язык искусства вообще мало кто понимает, но он же не жалуется. Его и учат-то единицы, так что английский ваш ни в какое сравнение не идёт.               — Меня зовут Феликс, — представляется его сосед, и имя будит какие-то воспоминания. Может быть, в каком-то из детских мультиков кого-то из персонажей звали также?               У Феликса очень сильный акцент. Хёнджин перед поездкой, конечно, поверхностно изучил тонкости австралийского произношения, но услышать его в живую оказалось интересным опытом. Экспириэнсом, как сейчас стоило бы ему изъясниться.               — Я Хёнджин, — он опускает взгляд на свой бейджик. — Э-э-э, Сэм.               Ведь именно так его теперь зовут.               — Хёнджин, — Феликс почему-то вслух повторяет его корейское имя, а в глазах появляется огонёк какой-то догадки. — Хёнджин… Хван?               «Откуда он знает мою фамилию?» — вскидывает в недоумении брови Джин. «Может быть, вожатые ему сказали перед нашим заездом?» Он молча кивает и тащит тяжёлый чемодан к очевидно свободной кровати. На другой уже лежала бейсболка и тканевый рюкзак.               Его собственный рюкзак приземляется на тумбочку, чёрная панамка (с цветом он, конечно, угадал) ложится на подушку, а сам Хёнджин с тяжёлым вздохом валится на укрытую тонким покрывалом кровать. Мягкая, удобная, в общем и целом — пойдёт. Хочется сомкнуть глаза и подремать, потому как конечности всё-таки затекли и отекли после десятичасового перелёта, но вожатые чётко сказали: часик на отдых-душ-разбор вещей, а потом экскурсия по лагерю и первый ужин. Потрясающая перспектива.               — Хёнджин, — вкрадчиво зовёт его Феликс.               Хван приоткрывает один глаз и находит его взглядом. Тот, кажется, так и не сдвинулся со своего места. «Так нравится стоять что ли?» — думает Хван, мысленно даже слегка завидуя ему. Он-то поди отделался максимум часовой поездкой на машине. Ну, может чуть больше, чем часовой, но это не десять часов над океаном, правда?               — А ты рисуешь?               «Чего?» — он моментально садится на кровати. Если его новый сосед — телепат, значит, идиотские фильмы по телеку не врут. Карие глаза продолжают его изучать, и под взглядом мальчика-с-суперспособностями становится неловко.               — Рисую что? — наверное, он выглядит очень тупым, и, наверное, Феликс так и будет думать до конца смены. В любом случае, можно притвориться, что на него так действует усталость с перелёта и адаптация к климату, потому что, по правде говоря, жарко было до ужаса. Душно, жарко и липко.               Феликс неопределённо обводит рукой окружающее пространство и с каким-то любопытством склоняет голову набок, также пытливо вглядываясь в лицо Хёнджина.               — Ну, просто рисуешь. Что там рисуют? Всё?               Диалог достойный какой-нибудь премии, без вопросов. Прямо как в тупом подростковом фильме про лето.               — С чего такой вопрос? — он закрывает глаза и откидывается обратно на подушку.               — Ты напомнил мне старого знакомого, — слышит Хёнджин и вздрагивает. Видимо, не у одного него в памяти что-то зашевелилось при виде нового соседа. — Из Кореи.               «Чего?» — дубль два. Потому что окончание фразы было сказано на корейском. Ну, то есть на языке, который он вот вообще не ожидал услышать из уст подселенного к нему австралийца.               — Ты говоришь по-корейски? — Хёнджин садится на кровать и широко открытыми глазами смотрит на Феликса.               Тупой вопрос, когда он только что услышал явный ответ на него, но, что поделать, если мозг немного кипит то ли из-за перелёта, то ли из-за жары, то ли из-за нового соседа.               — Немного. Учу, — смущённо улыбается Феликс, наконец присаживаясь на свою кровать. — Вообще-то, мои родители — корейцы, но я родился в Австралии.               — Э-э-э, круто?               Наверное, это круто.               — Моё корейское имя Ёнбок.               Он может перестать улыбаться? Это слегка отвлекает от диалога, потому что его лицо становится каким-то слишком солнечным. Ярким. Хочется зажмуриться до цветных всполохов перед глазами. Ещё веснушки эти.              Его мама называет веснушки поцелуями Солнца. Ёнбока солнце, видимо, очень любит, потому что у него веснушки буквально везде — на носу, круглых щеках, даже на веках. Почему-то Хёнджин уверен, что на ладошках у него тоже есть парочка. Потому что он только однажды в жизни встречал кого-то настолько обласканного солнцем.              — Ты бывал в Корее? — все теории нуждаются в подтверждении, первое правило любой науки, азы которых они уже изучают в школе.               Ёнбок активно кивает.               — Первый раз мы ездили с семьёй, когда мне было… кажется, лет десять? — он говорит медленно, либо вспоминая, либо подбирая слова. — Я тогда совсем-совсем не говорил по-корейски, — он улыбается. — Потом ещё несколько раз, там живут бабушка с дедушкой.               Такое бывает только в дорамах, которые Хёнджин не смотрит, но наслышан, и в фанфиках, которые он не читает, но наслышан. Потому что перед ним сидит его странный знакомый из торгового центра, благодаря которому он узнал о существовании английского языка и людей с таким количеством веснушек.              — Ну-у-у, — тянет Хёнджин, — твой корейский явно стал лучше.               Ему кажется, что, если Феликс улыбнётся ещё шире, его лицо просто треснет пополам.              Что ж, зато не придётся париться насчёт бытового английского, пусть лучше Ёнбок применяет на практике свой скромный запас корейского. Спасибо, мама, это и правда отличная практика языка.       

***

      Хёнджин понимает, что месяц будет весёлым, когда в первую же тропическую грозу его будит тёплая ладошка, теребящая плечо. Он сонно разлипает глаза и фокусируется на тёмной фигуре, стоящей перед ним. Конечно же, Феликс, кому ещё вздумается разбудить его посреди ночи, только вот его поза кажется какой-то напряжённой, а вторая рука сжимает казённую подушку. Занавешенное окно то и дело подсвечивается вспышками молний, а шум ливня разрезают глубокие раскаты грома.               — Хёнджин, — тихонько зовёт он Хвана, неловко переминаясь с ноги на ногу.               — М-м? — на большее только что вынырнувший из сна Джин просто не способен. «Господи, за что мне это?» — еле шевелятся мысли в тяжёлой голове.               — Можно я… э-э-э…               — Ну? — раз разбудил, то давай по делу.               — Могу я поспать с тобой?               «Чего?» — это самый частый вопрос, который задаёт сам себе Хёнджин с момента заезда в лагерь, потому что с Феликсом иначе не получается.               — Я боюсь грозы, — полоснула очередная молния, и Хван увидел, что Ли опустил взгляд в пол и вжал голову в плечи. — Пожалуйста?               «Всё, что угодно, если ты дашь мне дальше поспать,» — подумал он, молчаливо двигаясь к стене и освобождая место для Ёнбока. Возможно, если бы его мозги работали лучше, а тело не просило вернуться обратно в бессознательное состояние, он бы поотпирался и завёл нотацию о «больших мальчиках, которым стыдно бояться грозы», но не сейчас.              На узкой кровати было не очень-то и удобно вдвоём, но Хёнджин был готов мириться с неудобствами, если они обещали ему ещё парочку часов хорошего сна. Феликс был… горячим. Просто как камин, которые обычно показывают в гостиных у американцев в кино. Как солнце, которым про себя окрестил его Хван. Парни спали без футболок — в таком климате они очень быстро становились сырыми и неприятно прилипали к телу. К тому же, никому не хотелось отдавать лишнюю пару баксов за стирку в лагерной прачечной, ладно хоть Ли передавал свои шмотки родителям, а иногда и цеплял парочку хёнджиновых футболок, так, по доброте душевной.               Когда Феликс улёгся в постель, краем уже уплывающего сознания Джин подметил, что тот мелко дрожал и вздрагивал от раскатов грома. Видно, и правда так сильно боялся грозы, что не постеснялся попроситься поспать у товарища под боком.               Утренний ясный рассвет, умытый чисто-чисто ночным дождём, застал крайне умилительную картину: на кровати, явно не предназначенной для двоих, тесно друг к другу лицом к лицу спали два подростка. Тому, что покрупнее и повыше, видимо, было некуда девать руки, так что одной из них он приобнял лежащего рядом товарища, а тот в свою очередь крепко держал в своих ладошках другую его руку. Похоже, испугался во сне, вот и вцепился.              Когда Хёнджин начинает просыпаться, то первым делом чувствует чужое дыхание на щеках. Когда он приоткрывает глаза и медленно моргает, то первым делом замечает тёмно-оранжевые веснушки напротив и беспокойно трепещущие ресницы. Человеку рядом с ним, по-видимому, снится кошмар. Когда он пробует пошевелить левой рукой, которая затекла от неудобной позы, то чувствует, как чужие пальчики крепче стискивают её. И ему совсем не неприятно от этой близости.               Потому что ему четырнадцать лет, он в лагере в Австралии, куда его на месяц отправили родители из Кореи, он так себе говорит по-английски и только что понял, что что-то чувствует к своему свернувшемуся в его руках соседу по комнате Феликсу Ли.                     

Я в ожидании чего-то опасного,

Магически белого, в жизни ужасного.