Love You Like Me

Внимание твоё —

это моя утопия.

      Видящий уже десятый сон Хёнджин еле-еле разлепляет глаза, когда слышит противный писк рингтона под ухом. В комнате всё ещё темно, а электронные часы на прикроватной тумбочке показывают почти час ночи. «Какого..?» — думает он, протягивая руку за телефоном.       На экране горит лаконичная надпись: «Ёнбок Сосед». Сосед по комнате из летнего лагеря в Австралии. А сейчас середина сентября, завтра Хёнджину рано вставать, но звонок от такого неожиданного абонента мгновенно прогоняет остатки сна.       — Алло? — хрипит он, нажав на зелёный кружочек на экране.       — Хёнджин? — голос на другом конце провода отчаянно дрожит, а следом слышен горький всхлип.       «Что происходит-то?» — сонные мозги еле-еле шевелятся.       — Да-да, это я, Ёнбок, — мямлит Хёнджин в ответ, отчаянно не понимая, что хочет от него его… друг?       Да, назвать так его было бы правильнее всего, пусть после окончания смены они почти и не общались. Хёнджин лайкал на Фейсбуке его новые фотки, раз в две недели отвечал ему на сообщения, когда у Феликса бывали порывы нежности и он писал ему ласковые «Джинни, ты не поверишь, как я соскучился!» А он мог очень даже поверить, потому что и сам скучал, но просто совсем по-другому.       Их совместные грозовые ночёвки стали традицией в непогоду, что Феликс уже и не спрашивал разрешения, а Хван сразу двигался к стенке, когда небо затягивали тёмные тучи, а ветер принимался трепать лёгкие занавески на окнах. Некое молчаливое соглашение — они никому об этом не говорят и между собой не обсуждают, потому что Феликс стесняется своей слабости, а Хёнджин не тот человек, кто будет высмеивать его.       Но Хван так и не признался, что просыпаться рядом с Ёнбоком было куда приятнее, чем без него. Слушать его тихое размеренное дыхание, которое легонько щекотало его пунцовые от смущения щёки. Обнимать его тонкую талию после того, как он совсем случайно во сне закинул руку на него. Считать на рассвете его веснушки и мечтать касаться их.       Так, в четырнадцать лет Хёнджин и понял, что ему, возможно, не нравятся девочки. Может быть, конечно, и нравятся, но больше них всех вместе взятых ему нравится Ли Феликс, который боится грозы, вместо санскрина обильно пользуется маслом для загара и улыбается так, что у него подгибаются ноги. В последнем он никогда не признается, потому что вся эта ванильная чушь — для идиотов, каковым он сам себя не считал. Он совсем не идиот, у него, вообще-то, самые лучшие оценки в классе. Просто для справки.       — Хёнджи-и-ин, — натурально воет в трубку Феликс. — Она меня бросила-а-а…— остаток фразы тонет во всхлипах.       Итак, ситуация: Феликс в час ночи звонит Хёнджину из Австралии, чтобы пожаловаться на то, что его бросила девушка. Хван еле сдерживается, чтобы насмешливо не хмыкнуть в ответ, потому что, как говорится, ситуация — сюр.       — Она — это кто, Ликс? — он вздыхает и садится на кровати. Разговор обещает быть долгим. Какое-то ехидство разгорается внутри него, когда он представляет, какой счёт на утро оператор выставит Феликсу за международный звонок. — Ханна? — он припоминает имя девушки, с которой Ли начал встречаться ещё во время лагерной смены.       Конечно, как не запомнить имя той, с которой Ликс постоянно ходил за ручку, сидел у вечернего костра, деля один плед на двоих, и целовался у всех на виду, потому что такие отношения никто не осуждает. Такое вполне себе нормально.       А Хёнджину бы тоже хотелось подержать его за руку при всех. Хоть разок.       Ответом на вопрос стал протяжный вопль, в котором, в целом, мало что человеческого было. Его стало даже как-то жаль, видно, подростковое сердце впервые столкнулось с такой проблемой как расставание.       — С Ха-а-анной, — отчаянно давясь слезами, промычал в трубку Феликс, хотя Хёнджин и без этого понял. — Она ушла… к Крису-у-у.       Бессвязный плач начинал раздражать, но знакомое имя зацепило внимание. Кристофер Бан — вожатый в их отряде, которому в октябре должно исполниться семнадцать, но это не мешало впечатлительным девочкам-подросткам вешаться на него. И не сказать, что он был сильно против, однако держал лицо и марку и во время смены, как говорится, ни-ни.       — Он же старый, — себе под нос бурчит Хёнджин, сам того не замечая, но тут же дёргается от очередного воя.       — Она сказала, что ей нравятся взрослые-е-е, — честно, ещё немного и Хван навсегда лишится возможности слышать правым ухом. В нём уже звенит. — Она сказала, — раздаётся звук подозрительно похожий на высмаркивание, — что он умнее, интереснее и… лучше целу-у-уется-я!       От последнего Хёнджин не выдерживает, и с губ слетает смешок. Ему кажется ужасно странным выбирать себе партнёра, основываясь на том, как он целуется. Возможно, дело в том, что он никогда ни с кем не целовался.       Однако, судя по тому, как провыл финальное слово Феликс, его это задевало больше всего. И что обычно люди говорят в таких ситуациях-то? «Не расстраивайся, ты тоже классно целуешься?» Этого Хёнджин не знает, а врать плохо, его этому мама учила. «Он просто взрослый, значит, опыта было больше?» Тоже сомнительно, если он компании своих ровесниц вдруг предпочёл четырнадцатилетнюю Ханну, которая, положа руку на сердце, умом не блистала, зато личиком вышла что надо. «Будешь больше тренироваться и следующая девушка от тебя не убежит?» Ну, Хёнджин же не совсем сухарь…       — Хёнджин? — почему-то совсем тихо зовёт его Феликс, пока он мысленно сочиняет речь поддержки.       — А? — тут же возвращается он в реальность.       — Скажи, — всхлип, — он лучше меня?       Приехали. И что на такое сказать? Хёнджину ужасно хочется сделать вид, что связь прервалась, и быстро загуглить что-то вроде «Как успокоить друга, которого бросила девушка», но это было бы слишком жестоко, не так ли?       — Феликс, он не лучше тебя, — начинает мямлить он, — просто вы разные.       — Ты так говоришь, потому что он лучше, — упавшим голосом произносит и всхлипывает, наверное, в сотый раз за весь разговор. — Я просто неудачник, да?       Хёнджин тяжело вздыхает. Видимо, поддержка из него была откровенно никакая. Да и вообще, почему Ли позвонил именно ему, у него что, мало друзей в Австралии? Вряд ли он номер один в списке его контактов, даже думать об этом смешно.       Феликс перезнакомился, казалось, со всеми в лагере. Ему повезло найти себе гиперактивного брата-близнеца Хан Джисона, который электровеником носился по лагерю днями на пролёт и везде тащил за собой громко хохочущего Феликса, который совсем не сопротивлялся быть таким приложением. Возможно, ему не совсем повезло с соседом, ведь за время смены знакомствами тот так и не оброс, предпочитая читать книги, сменяющие друг друга каждые три-четыре дня, сидеть над заданиями, которые им каждый день, кроме выходных, раздавали на занятиях по английскому (лагерь-то языковой), а во время вечерних костров и песен под гитару сваливать в комнату, чтобы нацепив наушники, попытаться уснуть до того, как Феликс вернётся — счастливый, бешеный и зацелованный. Хёнджину не то, чтобы не хотелось участвовать во всей этой лагерной суматохе, просто а) он не сильно любил большие компании; б) он совсем не знал, о чём разговаривать с новыми людьми; в) ему было неловко просить Ликса познакомить его с кем-нибудь. Короче, с социальными навыками у него, мягко говоря, так себе.       — Я тут самый главный неудачник, — под нос бормочет Хёнджин, сам того не замечая. Он снова падает на подушку и поворачивается на левый бок, чтобы оставить телефон прижатым к правому уху, а руки сунуть под щёку.       — Почему это? — резво спрашивает Феликс, видимо удивлённый такой сменой темы. — Ну, какой ты неудачник-то?       До Хёнджина, наконец, доходит, что он сказал это вслух и он мысленно стонет.       Потому что ты мне, кажется, нравишься.       Но, конечно, он не скажет об этом. По крайней мере, не сейчас. Причин, которых Хёнджин может привести много, но главные: Феликса бросила девушка и Феликса бросила девушка. Ему грустно и он, к превеликому сожалению, гетеро.       — Потому что я завтра не высплюсь, — мямлит в ответ Хёнджин, отчаянно надеясь, что Ли не обратил внимания на его заминку.       Феликс тихо ойкает в трубку.       — Я забыл про часовой пояс, — виновато бормочет он, однако больше не всхлипывает. Хёнджин внутренне радуется, что ему удалось отвлечь… друга. Друга, к которому у него есть чувства. У всех есть такие друзья. Наверное. — Сколько у тебя времени?       Он приоткрывает один глаз и косится на будильник, безжалостным зелёным свечением показывающий неутешительные 1:08. Оказывается, что истерика Феликса длилась для Хёнджина не более пятнадцати минут. Ему-то казалось, что между всхлипами Ли проходит как минимум вечность. Психолог из него вышел бы отстойным, так что эту профессию стоит вычеркнуть из списка «на будущее» в ежедневнике. Чем раньше ты начинаешь готовиться к будущему, тем лучше для тебя.       — Час ночи.       Ещё одно ой.       — Это не так уж и поздно, вообще-то, — задумчиво говорит Феликс, хлюпая носом. — У нас два…       Хёнджин слегка вскидывает брови, снова закрывая глаза. Краешком сознания он надеется не отключиться прямо во время разговора, потому что рубит нещадно. Минусы тщательно соблюдаемого режима.       — Тебе завтра не надо в школу?       — Я сказал маме, что заболел, — беззастенчиво признаётся во лжи Ликс и, о Боже, тихонько хихикает. — Знаешь, Джинни, есть такая болезнь, называется «разбитое сердце».       Хёнджин-то знает, потому что он тоже своего рода болен. И прямо сейчас у него рецидив этой хронической болячки. Ощущается, мягко говоря, отстойно, но пока лечения не придумали, приходится довольствоваться тем, что есть.       — И она поверила?       — Хёнджин, — как-то строго говорит Феликс, и тот может представить как его тонкие брови сходятся к переносице. — Меня бросила девушка и я проплакал… — он делает паузу, чтобы, очевидно, посмотреть на часы в смартфоне, — почти пять часов.       — Пять часов? — удивляется Хёнджин. «Разве человеческое тело на такое способно?» — Но ты только что мне позвонил…       Он надеется, что не звучит слишком… ну, просто слишком. С чего бы ему вообще было ему звонить.       Феликс как-то совсем забавно цокает:       — Не будь таким жадным, — действительно. — Позвонил, как смог.       Хёнджину совсем не неприятно. В конце концов, он и сам не считал себя самым очевидным выбором из списка контактов Ликса. Странный сосед, который, ко всему прочему, ещё и живёт в другой стране, чтобы с ним можно было беспрепятственно связаться. Ему стоит перестать так много думать о себе, особенно в контексте общения с Феликсом. Потому что он для него не особенный. Потому что он-то для него — просто друг.       Просто друг, с которым он разделили несколько грозовых ночей в австралийском лагере, а потом разъехались по разным концам света.       Просто друг, который в одну из таких ночей осмелился невесомо поцеловать его в макушку, когда по размеренному дыханию младшего решил, что он, наконец, уснул. Но тот, вообще-то, в тот момент не спал.

***

      — Феликс, ты хоть раз пил соджу? — скептически спрашивает Хёнджин, разглядывая непрозрачный пакет в своих руках из-под нахмуренных бровей, словно там, как минимум, бомба. — Тебе не кажется, что это как-то чересчур?       Феликс в ответ лишь расцветает своей широкой улыбкой, которой Хван не может сопротивляться от слова совсем. Он не видел её так близко уже два года, с того самого лагеря.       Он честно надеялся, что Феликс Ли забыл о его существовании спустя всё это время, потому что после того сопливого и плаксивого ночного разговора младший пропал из его жизни. Не сразу, но, как казалось, неизбежно. Он больше не звонил, а и без того редкие переписки перешли в разряд «раз в год и палка стреляет». Может быть, Феликсу надоело, что Хёнджин сам не проявлял инициативы и не писал первым. Может быть, его задело, как он замял тот разговор о расставании, так и не ответил, кто из них с Крисом лучше и под конец слился с жалким «мне завтра на учёбу». А может быть, у него появились друзья поинтереснее. Или новая девушка. Или новый Хёнджин, потому что, судя по постам в Инстаграме, следующим летом он поехал в тот же лагерь.       Хёнджин вот совсем-совсем забыл Феликса. Почти совсем. Почти. Не совсем, точнее. Он просто принял свою первую влюблённость, как факт, проанализировал её и пришёл к выводу, что, вероятнее всего, это был просто всплеск подростковых гормонов, вызванный неожиданной физической близостью. Не более и не менее. Такое случилось бы, будь на месте Ли кто угодно. Он много форумов перечитал, он уверен.       Ради доказательства своей теории он даже завёл отношения с девушкой. Ходил с ней за руку, обнимал за талию и целовался у всех на глазах. Совсем как Феликс с той Ханной. И это было… довольно мило. Йеджи оказалась достаточно понимающей, чтобы не отвлекать его от учёбы и не донимать бесконечными сообщениями с просьбами созвониться или встретиться. Ей хватало времени после школы, когда он провожал её до дома, и на выходных, когда водил её в кино, покупал мороженое и бесконечными кругами прогуливался с ней по парку в центре города. Всего хватало ровно до тех пор, пока шустрый Уён из параллельного класса не стал подкатывать к ней. С ним оказалось веселее, чем с серьёзным и зацикленным на учёбе Хёнджином, так что она предложила ему полюбовно разойтись. И они полюбовно разошлись. Конец истории. Он пришёл домой, сделал домашнее задание, записал в ежедневнике «расстался с Йеджи» и лёг спать. Плакать и звонить кому-то в час ночи ему не захотелось, так что он посчитал это хорошим знаком.       Так и закончились его первые отношения. Со следующими он решил повременить, оказывается девушке нужно уделять то время, которое можно было бы потратить на учёбу. Кошмар.       — М-м-м, — задумчиво тянет Феликс. — Нет, но я пил пиво и мартини в Австралии, не думаю, что будет хуже.       — Пиво с мартини? — Хёнджин поднимает на него расширившиеся от ужаса глаза. Сочетание звучит убийственно.       Ликс прыскает, прикрываясь ладошкой, и отрывает взгляд от таинственного пакета, чтобы посмотреть на Хёнджина. В сощуренных от улыбки глазах плещется неподдельное веселье, а у Хёнджина вдруг начинает что-то ворочаться в животе. В глупых книжках это называют «бабочками» и вызывает их «влюблённость», но он не верит в то, что насекомые могут жить так глубоко в человеческом теле, и совершенно точно уверен, что больше не влюблён в Феликса. Возможно, это предвкушение.       — Нет, конечно, — успокаивает Ликс разволновавшегося друга. — Пиво отдельно, мартини со спрайтом, — кладёт руку тому на плечо и в подтверждение слов кивает головой, — и на разных вечеринках.       Соджу на вкус… сладкое. Как лето. И как первая любовь.

My youth, my youth is yours

Runaway now and forevermore

      Хёнджин никогда не чувствовал себя таким счастливым. Сливовое соджу, бутылка, выпитая на двоих с Феликсом, оставила приторное послевкусие на языке и лёгкую дымку в голове. Мама его убьёт. Ну, может не убьёт, но отчитает точно. Он никогда в жизни не пил, ему никогда в жизни и не предлагали.       Феликс как-то совершенно по-особенному смеётся, ярко, звеняще. Его смех пахнет австралийским солнцем, мокрой джинсой, потому что они попали под косой летний дождь, закончившийся также быстро, как начался, и совсем немного — той сливовой соджу, которую им купил Чонгук, старший товарищ Хёнджина по литературному кружку. Хван — интеллектуал, с удивлением подмечает Феликс, наблюдая за ним искоса.       Сеульский закат совсем не такой красивый, как сиднейский, но Феликсу нравится. Ему нравится вот так катить на скейтах — он на своём, Хёнджин на одолженном у Джисона-лагерного-близнеца-Феликса. Ему нравится, как вечерний ветерок треплет его волосы. Нравится, как звучит неровный асфальт под колёсами доски, совсем иначе, не так как в Сиднее.       — Джинни-и-и, — по-летнему кричит Феликс и хохочетхохочетхохочет.       Хёнджину хочется записать его смех на диктофон и слушать зимой. Было бы здорово открыть эту аудиозапись так, как люди открывают варенье. Ему кажется, что на вкус она будет такая же.       — Закат такой красивый, — вопит, а Хёнджин улыбается. Потому что рядом с Ликсом невозможно не улыбаться, он чересчур улыбательный.              У него всё такие же высветленные волосы, которые солнце подсвечивает золотым, у него всё такие же тёмно-оранжевые веснушки, которые солнце ласкает без устали, у него всё такие же губы-сердечки, которое солнце целует целыми днями через гигиеничку. Иногда, людям хочется совсем иррациональных вещей. Так, сейчас Хёнджину больше всего хотелось стать солнцем.       — И правда красивый, — вторит он ему, а сам смотрит вовсе не на закат, но Ликсу об этом знать не обязательно. Он вообще-то под ноги смотрит, потому что на скейте стоит второй раз в жизни. Первый был вчера, когда у них был «сбор отряда» в количестве трёх человек — он сам, Феликс и Джисон, который с абсолютно бешеными глазами уверял последнего, что он ни на секундочку о нём не забывал за два года.       — Знаешь, — на выдохе говорит Ликс, взглядом цепляясь за перистые облака и лучики уходящего солнца, — я тебе хотел кое в чём признаться.              «Я тоже,» — слова просятся сорваться с языка. Но Хёнджин уже не маленький, чтобы говорить прежде, чем подумать. Даже в состоянии лёгкого опьянения.              Вместо ответа он мычит согласно и ногой пихает асфальт, чтобы катиться ближе к Ли. Тот-то уверенно стоит на доске, успевает и вокруг посмотреть, и шутить без конца, и голова-то у него будто совсем-совсем не кружится так, как у Хёнджина.              — Я думаю, — он прочищает горло. — Я думаю, что мне нравятся парни. Ну, точнее как, — мнётся, опускает взгляд под ноги, отталкивается чуть сильнее, неосознанно набирая большую скорость. — Я уверен, что, как минимум, один парень мне нравится.              У Хвана пересыхает горло и, кажется, отказывают ноги, что совсем некстати, потому что дорога пошла под горку. Маленькие колёсики отчаянно гремят по асфальту, доска трясётся и Хёнджин жалеет, что у него на подошве кед нет шипов, как на футбольных бутсах, чтобы можно было зацепиться ими за кусок дерева, от которого в данный момент зависит его жизнь.              — О-о… это здорово, — мямлит в ответ. — Ну, что ты не скрываешься. А девушки…?              — Да, они мне всё ещё нравятся, — голос Феликса немного дрожит, то ли из-за непростого признания, то ли из-за неровностей на дороге. — Но, просто… парни, судя по всему, тоже.              — Ты сказал, — он сглатывает, пытаясь унять… тревожность? почему ему не всё равно на то, — что тебе нравится какой-то парень.              Ликс угукает, довольно косясь на отстающего друга. Легко тут смеяться, когда ты годами разъезжаешь по Сиднею на доске.              — Он из Австралии?              — Не-е-е, — тянет Ли. — Он из Кореи.              Сердце Хёнджина пропускает удар. А что если…              — Ты его знаешь, — что? — Ну, точнее должен помнить. Он друг Криса, диджеем работал, помнишь?              Помнит. Со Чанбин. На вид — самый натуральный натурал в мире. Из-за диджейского пульта выходил, только чтобы повисеть на турниках, пока ребята ходили стайками с занятия на занятие. Или потрещать с Крисом, который на правах вожатого у самого старшего отряда частенько отлынивал, ведь «они уже взрослые, ну». Либо с Крисом что-то не то, либо он магнит для всего, что нравится Феликсу.              — И вы с ним…?              — Нет, — Феликс широко распахивает глаза, поворачивая голову в сторону Хёнджина и отвлекаясь от дороги. Всё равно на улицах, где они едут, никого. — Пока нет. Но мы, типа, общаемся. Он здоровский.              Не интересный, не умный, не красивый. Здоровский.              — Он правда хороший, — по-своему толкует молчание Хвана и как-то совсем по-дурацки хихикает. — Он просит называть его хён, но он ниже меня, представляешь?              — Представляю, — отвечает Хёнджин, у которого две задачи: не свалиться со скейтборда и нормально отреагировать на признание в любви другому. Не ему, но пора бы и привыкнуть.              Он, вообще-то, сам говорил, что всё давно прошло. Гормоны, эмоциональный всплеск, неожиданная близость — всё это. Так что ему без разницы. Он даже рад за Феликса.              — Мы с ним завтра встретимся, — бросает Феликс.              За его спиной слышится глухой звук падения и страшный-страшный хруст. Ли мысленно молится, чтобы это была доска, а не кости, и с ужасом поворачивается к Хёнджину, тормозя.              Хёнджин совсем не от новости неожиданной упал, совсем нет. Просто камушек под колесо попал слишком крупный, а колени и без того уже давно подкашивались. С непривычки, конечно же, а не от слов Феликса. Так звёзды сошлись, что ему понадобилось упасть ровно в тот момент, когда другой будет говорить о своём свидании. И эти две вещи совсем никак не связаны.              — Блять, — шепчет Хёнджин, глядя на доску Джисона. Точнее, на её обломки. Она лежит разломанным напополам рисунком вверх и очень уныло крутит колёсами, словно продолжает свой путь, но уже в другой плоскости. Доска, которая познала дзен. — Хан меня убьёт, — бледнеет.              Феликс качает головой и подходит, наконец, к месту происшествия.              — Ты вставать-то планируешь? — голос нарочито весёлый, но в карих глазах плещется беспокойство. Может быть, не только от доски-то хруст был, раз Хёнджин всё ещё не поднялся.              — Отсюда вид лучше, — жалко шутит тот, переворачиваясь на спину и поднимая взгляд в персиковое небо.              Он знает, что ведёт себя совершенно по-идиотски и совсем не по-хвановски, но самокопание подождёт хотя бы до ночи, когда он будет точно также залипать в белый потолок своей комнаты, а колёсики в его голове с противным скрипом будут вертеть феликсчанбинфеликсчанбин. Так что пока небо не самый худший вариант.              Феликс глотает смешок и, взяв скейт под мышку, приземляется рядом. Асфальт не успел ещё остыть после жаркого дня, он тёплый, такой же как Хёнджин у него под боком.              — И правда вид лучше, — выдыхает он, больше для самого себя, чем для Хёнджина. — Мне кажется, я могу увидеть ранние звёзды.              Хёнджин смеётся, Ликс чувствует это по движению его плеч.              — В Сеуле их почти не видно, — говорит он, а затем объясняет: — Из-за огней города.              Феликс задумчиво мычит в ответ. Разговор на асфальте как-то не клеится.              — Как ты думаешь, Джисон сильно расстроится из-за доски?              Ли кидает взгляд на некогда две части одного целого, место которых теперь было разве что в соседнем мусорном баке или на стене в качестве охотничьего трофея. Вешают же люди головы убитых животных, оленей там, кабанов. А скейт тоже, ну, того… убили.              — Скажу, что это я, — отвечает Феликс, пожимая плечами.              Что-то внутри Хёнджина теплеет — оттого ли, что он порывается выручить горе-скейтера или что в этот момент от трётся плечом о его плечо, чем посылает мурашки по коже.              — Чтобы он убил тебя? — еле слышно спрашивает Хёнджин, не готовый расставаться с теплом Феликса на его плече. — Твоя мама его не простит.              — Одним ртом меньше, — и эта шутка настолько нелепая, что Хёнджину хочется смеяться. А ещё, возможно, чтобы этот рот его поцеловал. Просто ради эксперимента. Может, всё-таки и не в гормонах играющих дело?              — Я буду скучать, если он тебя убьёт, — шепчет он в ответ. Смотреть хочется уже не на небо, а на улыбающегося рядом с ним Феликса.              — Я тоже буду скучать по себе, — беспечно отвечает тот, всё прекрасно расслышав. — Надеюсь, он сделает это после прогулки с Чанбином, а то будет слишком обидно.              Да, пожалуй, кому-то будет обидно. Определённо самому Феликсу, хотя мёртвым, в целом, нет ни до чего дела по определению, Чанбину, скорее всего, что его планы вдруг накроются. И совсем чуть-чуть Хёнджину, если это не-свидание всё-таки состоится.              — Спасибо тебе, Джинни, — вдруг говорит Феликс, продолжая взглядом следить за лёгкими розовыми в лучах закатного солнца облаками.              — За что?              — За то, что согласился встретиться со мной, хотя мы столько не общались.              — Без проблем, — не признаешься же ему, что от одного его сообщения он было не свалился в счастливый и какой-то совсем иррациональный обморок.              — И за то, что выслушал про Чанбина. Мне просто хотелось кому-то выговорится.              — Но почему мне? — брякает Хёнджин и тут же прикусывает язык. — В смысле, с Джисоном вы, наверное, ближе.              Феликс ведёт головой из стороны в сторону, как бы качая ей лёжа на земле.              — Он трепло, — просто отвечает он. — И он до сих пор общается с Крисом и Чанбином, так что может и сболтнуть лишнего.              — Ясно. Спасибо… за доверие, что ли.              — Всегда пожалуйста.              Закат в Сеуле совсем не такой красивый, как в Сиднее, но Хёнджину и не хочется другого, пока рядом с ним на нагретом асфальте лежит его старый друг и делится чем-то сокровенным для него. Это же намного ценнее какой-то влюблённости, правда ведь?              

***

             Хёнджин думает, что он сошёл с ума или довольно близок к помешательству, когда абонент «Ёнбок Сосед» вместо поздравлений с выпуском из школы и поступлением в лучший Сеульский университет вдруг присылает ему собственное письмо о зачислении в тот же университет с подписью: «Не хочешь снова стать соседями?»              Конечно, он хочет. Тогда не придётся переименовывать его в телефоне.