Caught On Your Rod

Если бы кто-нибудь спросил Такемичи, какую рыбу он любит больше всего, он бы ответил - рыбу-клоуна. Это была такая обычная рыбешка, которая всем нравилась, и Такемичи поддерживал это мнение. Его поражало их огромное разнообразие, то, насколько ревностно они защищались, и то, что они использовали анемоны в качестве дома. Он вспоминает, что когда был мальком и посещал риф со своими родителями, как он плакал и переживал, когда его мать поймала потерявшуюся рыбу-клоуна. Он умолял ее не есть ту. — Мичи, посмотри на нее и скажи мне, как ты думаешь, выживет ли она? — В ее больших руках слабо вертелась крошечная рыбка-клоун. Такемичи пригляделся и заметил, насколько тусклыми были оранжевые чешуйки. Сквозь полупрозрачную кожу можно было четко увидеть все вены и артерии, а плавники выглядели крайне изношенными. — Она выглядит больной… — Ты прав. Мичи, эта малышка не выживет. Если мы оставим ее в живых, ей будет гораздо больнее… — Н-но можно ли вылечить ее? — На суше он видел, как люди подбирали брошенных животных и лечили их. Выражение лица матери стало грустным: — Нет, мы не можем. — Острым и длинным когтем та выколола обреченному созданию глаза. Рыба больше не дергалась. Такемичи шокировано уставился на мертвое тельце. Его мать печально улыбнулась, откусив нижнюю половину туловища рыбы-клоуна, а голову и плавники оставила сыну. Мать аккуратно опустила ладонь на макушку с копной черных волос мальчика: — Мичи, ты знаешь, в чем заключается наша работа? — Ты работаешь в банке, а папа — менеджер в ветеринарной аптеке. — Его мать рассмеялась, запрокинув голову и обнажив толстую шею, покрытую прочной чешуей. Вытирая слезу от смеха, она посмотрела на него с нежностью, которую могла иметь только мать: — Ох, крошка, я имею в виду, в чем заключается наша работа как русалок. Мы, рифовые русалки, следим за чистотой самого рифа. — Она указала на огромное количество рыб, плавающих и живущих своей жизнью, прекрасно понимая, что это может быть их последний день. — Мы убиваем больных существ, чтобы здоровые продолжали процветать и производить на свет более сильных. — Такемичи надулся: — Зачем их убивать? Разве мы не можем просто помочь им? — Потому что, что, если бы эта рыба была чем-то больна? Что, если другие рыбы могли подхватить эту заразу? Что, если инфекция доберется даже до кораллов? — Это были слишком сложные вопросы для пятилетнего мозга Такемичи, но какая-то его часть осознавала это. Он понял, что пыталась объяснить его мать: — Мы то, что люди называют краеугольным камнем. Мы сокращаем популяцию больных рыб и в то же время даем шанс на выживание здоровым. — Тогда почему мы не болеем? — Потому что мы приспособились к этому. Наши организмы не страдают от болезней рыб. Столетия попыток адаптироваться дали нам эту роскошь. — Такемичи продолжал дуться, глядя на дохлую часть рыбы, которая до сих пор была у него в руках: — Я все еще не понимаю, почему мы должны их убивать. Я люблю рыб-клоунов. — Его мать продолжала улыбаться, взяв его маленькие руки в свои большие: — Иногда, детка, милосердие может быть величайшей и самой сильной формой любви. Скорее всего, это создание испытывало страшную боль, страдая день за днем. Это высказывание Такемичи всегда держал у себя в голове: «Милосердие может быть величайшей и самой сильной формой любви». Русалки по своей природе любят океан и всех его обитателей. От мельчайшего зоопланктона до громадного синего кита. Такемичи любил каждого из них всем сердцем. Он чувствовал связь с ними, несмотря на то что они были разными видами, поскольку все они жили в одном доме. Вот почему Такемичи никогда не мог понять людей. Как они могли обидеть друг друга и посмеяться над этим, причинить своим близким много боли…Все, что они делали, было для чистого удовольствия. Люди были безжалостны. Такемичи стал свидетелем того, как его мать и отец плакали, когда один из их сородичей умер, из-за пластика, застрявшего в его жабрах. Его невозможно было достать, не разорвав плоть и не сделав боль еще невыносимей. Супруга гладила его заплаканные щеки. Они оба шептали друг другу невыполненные обещания и извинения. Юные глаза Такемичи были прикрыты, но звук хруста, будто что-то прокрутили, годами преследовал его в кошмарах. «Милосердие может быть величайшей и самой сильной формой любви.» Однако люди выражали свою любовь по-другому. Абсолютная противоположность. Они выбирали страдание. — Если Вы так любите птицу, зачем подрезаете ей крылья? — спросил он как-то у своей учительнице в начальной школе. Она закончила говорить о любви всей своей жизни, о птице, которую держала дома в клетке. Она объясняла, почему подрезала той крылья и почему держала ее взаперти, но Такемичи все еще не мог понять. Если она так любила ее, разве не хотела бы, чтобы та была свободной? Его одарили многозначительной улыбкой: — Поскольку я так сильно ее люблю, я хочу, чтобы она всегда была со мной. —"Но ты насильно держишь ее рядом с собой", — не успел сказать вслух Такемичи, так как отец окликнул его. Мужчина с черными волосами и яркими зелеными глазами улыбнулся учительнице и помахал рукой на прощание, отводя Такемичи домой. Рассказав отцу о ситуации с птицей, старший мужчина только вздохнул: — Это человеческий образ мыслей, Мичи. Их любовь отличается от нашей. — А разве это действительно любовь? — Это любовь. Просто выражена по-другому. — Такемичи поджал губы и смотрел, как его сосед цепляет собаку и запирает ее за забором их территории. Несмотря на то, что та очень хотела выйти на улицу, они никогда не позволяли ей этого. «Какая печальная судьба, — часто думал он, глядя на большую собаку, которая скулила и царапала когтями забор. Однажды собака выбежала и попала под машину. Несмотря на очевидную боль, которую она испытывала, владельцы настаивали на том, чтобы она оставалась в живых как можно дольше. Невзирая на болезненный скулеж, хрипы и конвульсии, она выжила, но все же скончалась на третью ночь из-за открывшейся раны. Такемичи плакал на коленях у матери, крича: — Почему они оставили ее в живых? — Это было такое эгоистичное решение… Его мать сквозь слезы говорила, что не знает и не понимает, как можно так поступать с тем, кого любишь. В конце концов отец обнял их обоих и произнес: — Так любят люди. Они хотят, чтобы их любовь была с ними как можно дольше. Даже если это означает, что им будет больно. Когда Такемичи было 11 лет, его мать стала свидетелем ограбления банка, в котором работала. Получив четыре выстрела, она впала в кому, полностью завися от аппаратов жизнеобеспечения. Такемичи наблюдал, как его отец передал родительские права бабушке, которая грустно улыбнулась ему, когда мужчина выдернул вилку из розетки. «Милосердие», — повторял мужчина снова и снова. Сквозь град слез, когда его жена испускала последний вздох. Даже когда его заталкивали в машину ворчливые полицейские и когда его допрашивали в тихом зале суда. Он проговаривал это, смотря по другую сторону стекла в зареванные глаза своего несчастного сына. — Это была любовь, Мичи. Когда Такемичи исполнилось 14 лет, он влюбился в мальчика на год старше себя. Со светлыми волосами, которые казались мягкими на ощупь, и глазами такими же глубокими и темными, как омут. Он влюбился в Майки, человека. Вскоре он полюбил Дракена, другого человека. Потом Чифую. Весь Томан, и все они были людьми. Такемичи должен был быть осторожен в тот момент, когда Майки сказал ему, что тоже любит его. И все это до того, как тот узнал, какова настоящая сущность Такемичи. Пока Майки не был проинформирован Дракеном о том, что из себя представляют русалки и насколько ценны. Как редки они были. Такие редкие, что до сих пор считались только легендой. Как их отлавливали богатые, ведь таким нравилось обладать настолько экзотическим существом. — Майки. —Лидер Томана вышел из своих мыслей. Темные глаза вернули свое внимание Такемичи. Дракен сидел рядом с ними, с любопытством наблюдая за своим лучшим другом. — Извини, я немного отвлекся. Что ты говорил, Мичи? —Такемичи обиженно закатил глаза и Майки не удержался от того, чтобы потрепать его кудрявые волосы, слегка посмеиваясь. — Я сказал, что буду вынужден вернуться в море на некоторое время. Мозолистая рука крепко сжала худое запястье Такемичи, что заставило того испугаться, а Дракена напрячься. —Что? Ты бросаешь меня? — Такемичи раздраженно выдохнул и спокойно проговорил: — Настала очередь моей семьи заботиться о рифе, это необходимо. Всего пару недель, Майки. — Но ведь ты не был там годами… Хватка на запястье усилилась и Такемичи поморщился, выражая явный дискомфорт и Дракен вмешался. — Отпусти его, идиот, ты делаешь ему больно. Майки притупил взгляд и отпустил руку, коротко извинившись. Мичи натянуто улыбнулся, пытаясь сгладить напряженную атмосферу. — Все в порядке. Я обещаю, что скоро вернусь. Манджиро наклонился к уху парня и прошептал: — Тебе лучше выполнить свое обещание, иначе я лично достану тебя из-под воды, — Майки отодвинулся на небольшое расстояние, пронзительно смотря в голубые глаза: — И притащу обратно ко мне. *** «Милосердие — это любовь, но также и страдание». Такемичи страдал не так сильно, как другие его сородичи. У него буквально был собственный риф, еда и забота, которую он уверен, не получали дети даже в самых богатых семьях, и люди, которые его любили. Однако то, от чего он страдал, душило его. Он не был свободен, и это больше всего ранило. Русалки процветали на свободе, вот почему они жили в океане. Майки, а, следовательно, и весь Томан, считали, что он свободен. Свободен покупать что угодно, делать и говорить, что захочет, но Такемичи знал, что это не свобода. Он не мог выйти без сопровождения охраны. Даже его питание тщательно контролировали. Он находился под строжайшем надзором. Такемичи сидел на полу у панорамного окна, любуясь городскими огнями снизу, которые отблескивали под дождем. Темнота напоминала ему ночной океан, а свет — планктонов, светящихся своей биолюминесценцией. Такемичи жаждал свободы. Тем не менее, повернув голову, он увидел Майки, спящего на их двуспальной кровати. Тот выглядел так, будто бы снова был в средней школе. Счастливый, свободный от обязательств… Похоже, Такемичи выбрал страдание, полюбив жестоких людей.