Чёрный Ангел

      Сон у меня был странный. Ну, как странный — для Отражений, в которых цветы умеют петь, это, наверное, нормально, даже банально. Но всё равно.       Вокруг, куда ни глянь, был лес. Всё зелёное, тихое, будто меня занесло на какую-то объёмную картину маслом со звуковыми эффектами. Щебетали птицы, по листве шуршал ветер, и откуда-то даже раздавалась музыка — не совсем мелодия, а больше звон. Такой хрустальный, будто кто-то дёрнул за стеклянную струну.       Я оглянулся и увидел, откуда этот звон исходил: вся поляна, на которой я находился, была усеяна цветами, похожими на гвоздики. Только эти были полностью прозрачными — от лепестков до стебля, как будто их выдули из стекла. Я наклонился, сорвал одну, но в пальцах она хрустнула, как ледышка. А потом потемнела и рассыпалась в пыль.       Вслед за ней неожиданно рассыпалось всё остальное — земля, небо, деревья. Пение птиц оборвалось, как если бы кто-то перерезал ту самую струну.       Я шагнул вперёд — и тут же провалился куда-то вниз. Ну, конечно. Как же без этого.

***

      Проснулся я от того, что впечатался затылком в пол — из сна меня разом вырвали грохот, вспышка боли и ощущение, что я сегодня начал день с головной травмы. Прекрасно. Просто восхитительно.       Я сел и потёр затылок, оглядывая комнату — стул, на котором я задремал и который успешно меня с себя скинул, лежал рядом, вполне довольный собой. Что ж, очень мило с его стороны.       Комната выглядела так же, как всегда — значит, сон был просто сном. И всё же, после таких сновидений обычно чувствуешь себя разбитым: как будто кто-то катком проехался, а потом ещё сверху поджёг.       Я выругался вполголоса, поднялся на ноги и прошёлся по комнате, глядя на всё это добро с лёгким подозрением. Отель, в котором я остановился, назывался «Звезда» — звучит красиво, но на деле это была та ещё дыра. Хотя, по правде сказать, мне сейчас подходила любая дыра, где можно было пересидеть бурю в голове.       Тексорами, где я сейчас жил, был портовым городком в одном из Отражений, которое смахивало на Землю, но только если смотреть в сумерках, в тумане и немного наискось. Я приехал сюда, чтобы отдохнуть — или хотя бы притвориться, что отдыхаю. По крайней мере, тут меня никто не звал, никто не ждал, и это место подходило мне идеально. Город небольшой, но с претензией: сюда съезжаются купцы, туристы, искатели острых ощущений и просто всякая разношёрстная публика.       Здешних купцов я старался обходить стороной. Они любят вести себя так, будто торгуют смыслами жизни, а не специями и самоцветами. Их лица всё время напряжённые, будто от того, как ты на них посмотришь, зависит курс валют. Мне такие разговоры быстро надоедают.       Дворяне — те вообще отдельная каста. Вздёрнутые подбородки, надменные взгляды, изысканные манеры, которые почему-то вечно граничат с пассивной агрессией. Если бы можно было убивать взглядом, от всех, на кого они когда-либо посмотрели, уже давно осталась бы кучка пепла.       Моряки — другое дело. С ними можно выпить, сыграть в карты, поболтать про погоду, а если повезёт — выслушать байку о том, как кто-то однажды притащил в порт русалку и теперь ищет, кто сможет её выкупить. Весёлые ребята. Мне с ними легче, чем с остальными.       Крестьяне — слишком разговорчивые и слишком злопамятные. Один такой обиделся на меня за то, что я не помахал ему в ответ. Представляете? Он машет мне с огорода, я в это время смотрю в карту, не замечаю его — и всё, смертельная обида. Думаю, если бы он был магом, он бы уже сто лет как пытался наслать на меня порчу.       Путешественники — народ разный. Кто-то приезжает за экзотикой, кто-то за выпивкой, кто-то за кражей чужих воспоминаний (да, здесь и такие бывают — своего рода собиратели историй). Я в их числе, только с другим багажом. Мой багаж зовут «неприятные воспоминания», и он, зараза, никогда не теряется.       Тексорами всё ещё спал. Порт за окном был затянут лёгкой утренней дымкой, и город выглядел почти уютно. Я мог бы попытаться снова лечь, но... нет, спасибо. После таких снов ещё раз засыпать — удовольствие на любителя.       Я прошёл в душ, включил холодную воду, выдохнул сквозь зубы и постоял под струёй, пока она не выбила из меня все остатки сна. Вроде полегчало.       К зеркалу я подошёл без особого энтузиазма. Ожидал увидеть в нём пугало в оранжевом, но выглядел на удивление терпимо: волосы хоть и растрёпаны, но не катастрофа; глаза слегка подёрнуты тенью, но всё ещё в фокусе. Словом, выглядел на троечку с плюсом.       Переодевшись, я снова оказался в комнате и машинально посмотрел на часы. Полшестого. Серьёзно? Мне казалось, что я провалялся — точнее, просидел — в беспамятстве как минимум до полудня.       За дверью раздавался скрип щётки. Я приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Там бодро пела и фальшивила миссис Джойс, уборщица и единственный человек в этом отеле, способный найти пыль даже в идеально вычищенной комнате. Пела она, кажется, оперу. Или убивала её.       Я закрыл дверь. Не хотелось попадаться ей на глаза — вдруг опять скажет, что у меня не так развешаны рубашки.       Поняв, что заняться всё равно нечем, я принялся перебирать хлам на письменном столе. Бумаги, перья, записки, засохшее яблоко — в общем, обычный след жизнедеятельности принца Эмбера в отставке. Стол пришлось вычистить до блеска, просто чтобы не сойти с ума от безделья.       И тут я заметил под столом колоду. Не обычную — ту самую.       Я присел, взял её в руки и вытащил из коробки. Единорог на обложке сверкнул в слабом свете, и воспоминания захлестнули меня с неожиданной силой.       Моя первая колода. Дворкин вручил её мне после того, как я прошёл Лабиринт — было мне тогда восемнадцать, и я был на удивление трезв.       Я повертел Карты в руках. Каждую из них я знал наизусть — и лица, и позы, и оттенки. Мои братья. Мои сёстры. Моя семья, от которой иногда хотелось спрятаться в каком-нибудь невероятно далёком Отражении. Ладно, на самом деле чуть чаще, чем иногда, если уж быть точным.       И всё-таки я смотрел. И всё-таки сердце сжималось.       Первая Карта — Бенедикт. Старший из нас. Высокий, худой, с каштановыми волосами и таким выражением лица, будто ты опоздал на тренировку на три жизни вперёд. Он вечно серьёзен, даже когда пьёт (хотя я не уверен, что он вообще пьёт). На нём — жёлто-коричневый костюм для верховой езды и плащ цвета выцветшей апельсиновой корки.       Дальше — Эрик. Сияющий, как начищенный сапог. Чёрные кудри, голубые глаза, ухоженная борода и эта его фирменная ухмылка — будто он вот-вот предложит тебе продать душу за пару монет. Красный плащ, чёрный камзол, и этот взгляд сверху вниз... даже с Карты.       Каин. В парадной форме, чёрной с зелёным, и в треуголке, которая вот-вот свалится. Идеальный образ для человека, который всё время суётся туда, куда его не просят, и вечно что-то замышляет. Глаза у него почти чёрные. Как и душа.       Потом Блейз. Огненно-рыжий, с кубком в руке и в наряде, напоминающем костюм фокусника в отставке — красный с жёлтым. Улыбается так, будто только что придумал что-то весёлое. Или опасное. Или и то, и другое.       Бранд — тот, кто мог бы быть Блейзом, если бы его не перекосило. Те же рыжие волосы, зелёные глаза и охотничий костюм. Слишком зелёный. Выглядит как ходячий яд, что, возможно, и логично.       Фиона. Рыжая, зелёные глаза, зелёное платье с фиолетовой отделкой. Взгляд у неё был такой, будто прямо сейчас превращала кого-нибудь в жабу.       Джулиан. Белая броня, тёмные волосы и ледяные голубые глаза, полные фраз вроде «ты меня разочаровал» и «убери руки от моего коня». Словом, образ воплощённого презрения.       Жерар. Гора мышц и хорошего настроения. Серо-голубой костюм, охотничий рог, длинные чёрные кудри, подстриженная борода, весёлый взгляд. Словом, человек, который обнимет тебя и случайно сломает рёбра.       Дейдра. Тёмные волосы, чёрное платье, серебряный пояс, причёска, от которой устанет даже самый опытный стилист. Синие глаза. Взгляд — скорее спокойный, чем холодный. Я плохо её знал, но явного отвращения она у меня не вызывала.       Флора. Лазурное платье, светлые волосы до пояса, улыбка для всех и каждого. Её обаяние сшито вручную и посыпано блёстками. Но внутри — одно сплошное лицемерие.       Льювилла. Зелёно-серебристое платье, глаза цвета моря, волосы того же оттенка. Тихая, добрая, непохожая. У нас с ней всегда было... ну, если не взаимопонимание, то хотя бы тёплая нейтральность.       Следом — я. Ха. Волосы в привычном бардаке, того самого цвета, который никто толком не может описать: вроде и светлые, но с каким-то золотисто-пепельным налётом, как будто солнце и пыль подрались на моей голове. Голубые глаза, ухмылка — словом, полный набор. Фуражка в руке, костюм в моих фирменных оттенках: коричневый и оранжевый. Не сказал бы, что идёт, но зато честно. Рядом — короткая шпага. Странно смотреть на себя со стороны.       И наконец...       Корвин.       Он выглядел так, будто был создан для чёрного и серебра. Волосы до плеч, вьющиеся, чёрные, слегка растрёпанные. Бледная кожа, почти как у статуи, а глаза ярко-зелёные. Почти неестественные, но не в этом дело.       На нём — чёрная рубашка, плащ с застёжкой в виде серебряной розы, шпага на боку. И — этот взгляд. Словно он знает о тебе что-то такое, чего ты сам о себе не знаешь.       Я смотрел на Карту, и сердце отзывалось каким-то дрожащим стуком. Не впервые. И не в последний раз.       Сколько лет я уже живу с этим чувством? Даже не помню. Оно не началось внезапно, не свалилось на голову, как молния. Оно росло, пряталось где-то между фехтовальными тренировками, когда он раздражённо цедил: «не дёргайся, Рэндом, ты не на ярмарке, а в бою». А я, конечно, дёргался. Не потому что боялся его, а потому что всё это бесило — и его тон, и его чёртова невозмутимость, и то, как легко у него всё получалось. Особенно бесило, что он всё равно продолжал учить. Терпел. Как будто ему было не всё равно.       Я помню, как он однажды сказал: «Не всем везёт быть последним ребёнком. Тебе хотя бы не с кем соревноваться». И усмехнулся. Не зло, просто констатировал. А я тогда не знал, радоваться мне или в очередной раз беситься. Сейчас думаю — это был его способ сказать «я понимаю».       Вот только для меня всё это давно перестало быть братской симпатией. Проблема не в том, что я влюбился, а в том, в кого я влюбился. В кого-то, кто стал для меня всем. Мой ориентир. Моя сила. Моя слабость. Мой грёбаный компас в жизни, в которой вообще мало что по-настоящему имеет значение.       И знаете, что хуже всего?       Я понятия не имею, жив он или нет.       После того, как он исчез, я ушёл в Отражения. Не потому что хотел забыться — хотя и это тоже. Просто не мог оставаться в Эмбере, где каждый коридор напоминал. Где каждый второй говорил, что это всё, что его больше нет. А я... я не был готов в это поверить. И не готов до сих пор.       Иногда мне кажется, что если я просто продолжу идти — прыгать с одного Отражения на другое, не останавливаться, не вглядываться в лица, не задерживаться дольше, чем на ночь, — я в итоге дойду туда, где он будет. Пусть даже это последнее место в мире, куда мне стоило бы соваться.       Поначалу я убеждал себя, что просто... запутался. Что это пройдёт. Всё должно было пройти. Ещё пара месяцев — и всё вернётся на круги своя.       Ага. Чёрта с два.       Всё стало только хуже. Тоньше, глубже, как шип под кожей. Оно пустило корни и стало частью меня. Так что шип у меня внутри больше не растёт — скорее там что-то наподобие терновника.       И сказать об этом было абсолютно некому. Ни одной живой душе. Потому что если ты — принц Эмбера, твоя жизнь — это пафосный лозунг в духе: будь гордым, будь одиноким, никому не верь, никогда не проси и всё делай сам. И правда, она вообще не обязана быть приятной.       А я — самый младший из всей этой царской братии. Можете представить, как весело. Меня либо игнорировали, либо учили жизни. Либо издевались — чаще всего. Корвин был исключением. Не потому, что он нёсся ко мне с распростёртыми объятиями, нет. Просто не обращался со мной как с пустым местом. Этого было уже достаточно, чтобы я к нему прикипел.       Он научил меня фехтовать. Терпел мои выходки. Иногда, кажется, даже слушал. Может, если бы он был таким же, как остальные, я и его бы в итоге возненавидел. А так... ну, вышло как вышло.       А потом он пропал. Сказали — авария где-то в Отражении Земля. И всё. Ни тела, ни объяснений, ни даже нормального прощания.       С того дня я и ушёл в Отражения. Увлёкся планеризмом, потому что в небе легче дышать. Потому что скорость отрубает мысли. Потому что там, наверху, было хоть что-то, что я ещё мог контролировать.       Я летал, пил, играл в карты, вёл себя так, будто мне наплевать. Убеждал себя, что мне действительно наплевать. Но это не сработало — мысли о нём возвращались снова и снова. Врывались в голову, когда я меньше всего их ждал.       И чем дольше я оставался один, тем сильнее злился. На отца — за то, что мы ему никогда не были важны. На братьев и сестёр — за то, что приняли это как должное. На себя — за то, что не смог ничего изменить.       И, чёрт возьми, на него тоже. За то, что он исчез, ничего не сказав.       Тело так и не нашли. Не то чтобы я ждал, что его выкинет на берег или кто-то принесёт его на руках — но когда нет тела, надежда не умирает. Она просто притворяется. Сидит тихо, как мышь за шкафом с продуктами, и шепчет: «А вдруг».       Я знал, что пора бы уже смириться. Принять как факт: Корвина больше нет. Всё, занавес. Финальные титры. Но за этот самый «вдруг» я и держался, как утопающий держится за соломинку. Если бы не держался, наверное, уже свихнулся бы.       Поскольку похоронить было некого, решили построить гробницу. На склоне Колвира — символично, высоко, в камне. Наша семейка со всем этим смирилась удивительно быстро. Даже подозрительно. Эрик, думаю, вообще открыл бутылку по такому случаю. Джулиан, наверное, стоял рядом и пил за компанию.       Я — нет.       И Дейдра тоже.       Телефон зазвонил неожиданно резко. Я пару секунд просто смотрел на него, пока до меня не дошло, что это, возможно, мой приятель Морис. Он тоже жил в «Звезде» и тоже остерегался столкновений с миссис Джойс, так что мы давно уладили это цивилизованно: любые вопросы — по телефону.       Я взял трубку:       — Алло.       — Это Чарльз Прайс? — раздался недовольный бас. Морисом тут и не пахло.       — Какой ещё, прости господи, Чарльз Прайс?       — Чарльз Прайс, говорю! Кто у телефона?       — Рэндалл Кори, — сказал я.       Имя, конечно, не настоящее. Но когда живёшь в Отражениях, невольно приходится подстраиваться: язык, акцент, документы, имя. Привыкаешь. У нас у всех были такие запасные личности.       — Рэндалл, дайте мне Чарльза!       — Здесь таких нет.       — В смысле — нет?!       — В смысле — нет. Вы ошиблись номером.       Сердитые гудки. В трубке и в моей голове.       Я вернулся к столу. Настроение было уже не то, но мысли о Дейдре никуда не делись.       Она была младшей сестрой Корвина. Настоящей — по отцу и по матери. Очень к нему привязана, настолько, что даже подбирала одежду в его цветах — чёрное и серебро. Эрика это бесило. А меня… Меня слегка настораживало.       Они вообще смотрелись вместе как две грани одного меча: оба статные, с выразительными глазами и резкими ухмылками. Оба умели язвить. Оба знали, как быть красивыми — и опасными. Неудивительно, что после его исчезновения Дейдру как подменили.       Мы с ней не особо разговаривали. Но я не мог не заметить: её чувства к нему, возможно, шли чуть дальше сестринских. Взаимно ли — не знаю. Но близки они были. И это, наверное, единственная причина, по которой я к ней относился с подозрением.       Телефон снова зазвонил. Я скривился, но взял трубку:       — Морис?       — Я! — бодро отозвался всё тот же незнакомый бас. — Чарльз, дай мне мистера Дэвиса!       — Я не Чарльз. И мистера Дэвиса здесь нет.       — Тьфу ты, — мрачно сказал собеседник и повесил трубку.       После похорон Дейдра замкнулась в себе и на связь больше не выходила. На самой церемонии она, кстати, даже не появилась — демонстративно. Словно хотела всем сказать: «Он не мёртв, и вы идиоты, если так думаете».       Я её понимал. Я тоже не верил.       А Эмбер… Эмбер я не видел с тех пор, как ушёл в Отражения. Ни дворца, ни семьи, ни одного знакомого лица. И даже сейчас — не знал, как там всё. И, пожалуй, знать не хотел. Не в этот момент уж точно.       Телефон зазвонил в третий раз. Я схватил трубку и рявкнул в неё, уже не заботясь о том, услышит ли меня миссис Джойс и не ворвётся ли ко мне с нотацией наперевес:       — Нет тут никаких Чарльзов Прайсов! И мистеров Дэвисов тоже нет!       — Рэндалл, ты чего орёшь? — донёсся в ответ удивлённый голос Мориса. — С какой это ноги ты сегодня встал?       Ну, если учитывать, что встал я сегодня с головы, то определённо не с той.       — Пойдёшь с нами в трактир? — продолжал он. — Тот, что прямо рядом со «Звездой». Народу там ещё нет, можно занять лучший стол.       — Морис, сейчас семь утра.       — Так они в семь и открываются. Неужели не знал? Ты что, ни разу не хотел прийти туда первым и заграбастать всё сразу?       Он хохотнул. Я вздохнул.       — Ладно. Уговорил. Где вы?       — Грэй уже у двери, копытом бьёт, а я у телефонной будки за углом. Только договорю с тобой — и сразу к нему.       — О'кей. Буду через пять минут.       — Отлично. Не торопись.       Я повесил трубку, быстро сгрёб Карты обратно в колоду и сунул её в карман. Кто знает, может, пригодится.       Куртка нашлась под подушкой — весна в Тексорами только началась, и разгуливать в одной рубашке было бы глупо. Я оглядел номер, убедился, что ничего не забыл, и вышел в коридор.       Первым делом я глянул на миссис Джойс. Она всё ещё подметала, как и полчаса назад, и, судя по выражению лица, была в полной боевой готовности. Пол, кстати, уже почти сиял.       Я решил действовать по-тихому и начал пятиться к выходу, надеясь избежать встречи. Шёл довольно ловко — до тех пор, пока не наткнулся спиной на торшер. Лампа накренилась и чуть не рухнула, но я успел её подхватить — иначе перебудил бы половину отеля. Даже так шуму вышло на троих.       Миссис Джойс вздрогнула, обернулась и сжала швабру, будто собиралась использовать её как дубину. А моей голове, честно говоря, и так уже сегодня досталось.       Я осторожно водрузил лампу на место, поднял руки в примирительном жесте и натянул на лицо улыбку:       — Доброе утро, миссис Джойс.       Она заморгала, потом вздохнула и опустила швабру.       — Напугали вы меня, мистер Кори.       — Простите, не хотел вас отвлекать, — всё тем же миролюбивым тоном ответил я, медленно обходя торшер.       — Да уж понятно, — пробурчала она и отвернулась. — Идите уже. Не мешайте.       Я не возражал.       Когда я почти дошёл до двери, за спиной раздалось:       — Нет, ну надо же… Какая нынче молодёжь стала…       Я не был уверен, комплимент это или упрёк. Но, зная миссис Джойс — скорее второе.       На улице было прохладно. Весенний ветер взъерошил мне волосы, и после душного отеля свежий воздух казался прямо-таки роскошью. Город всё ещё спал, лишь редкие сонные прохожие тащились по улицам, будто и сами не знали, куда. Я тоже не спешил. Шёл неторопливо, разглядывая знакомые дома и деревья.       Вот берёза, например. Ветви колышутся, будто приветствуют — похожа на те, что росли в Ардене. В самом сердце леса, там, где солнце пробивается сквозь листву, а воздух — такой, что кажется, будто ты вдыхаешь весну целиком. Корвин пропадал там часами. Сказал бы — днями, но он же не Джулиан, чтобы жить в палатке. Просто любил этот лес. Иногда охотился. Иногда просто гулял. Иногда уходил туда один, и не хотелось спрашивать, зачем.       Я мотнул головой, отгоняя эту мысль. Хватит. О нём сейчас уж точно не стоит думать.       Чтобы выкинуть из головы лишние мысли, я перешёл на бег. После двух часов сна за письменным столом всё тело болело, как будто я не спал, а лежал под прессом. Так что разминка была очень даже кстати. Да и Морис с Грэем, скорее всего, уже заждались.       Кстати, о них.       Если судить по здешним категориям, Морис был настоящим морским волком — таким, у которого в венах вместо крови солёная вода. А мы с Грэем — типичные путешественники. Они оба уже не юнцы (ну как не юнцы — лет за тридцать, но тут это считается почти преклонным возрастом), оба с бородами, но энергию из них можно было черпать вёдрами. Хотя для меня возраст в любом случае был понятием относительным. Я выглядел не старше них, даже младше, но на деле мог бы быть их прапрапрадедом. Очень жизнерадостным и слегка ехидным прапрапрадедом.       Познакомились мы лет пять назад, в том же трактире, куда я сейчас направлялся. Слово за слово, выпили, сыграли пару партий — и с тех пор общались довольно регулярно. Мы все любили приключения, дороги, хорошие истории и карты. В смысле игральные. На остальные я бы сейчас предпочёл не смотреть.       Я добежал до трактира и заметил их возле двери. Морис — в своей вечной куртке с заплаткой на плече, Грэй — с кружкой кофе в руке. При виде меня оба оживились. Я улыбнулся во все зубы и отдал им небрежное подобие чести.       — Ты сегодня бодрый, — заметил Грэй, поднимая бровь.       — Ага, как будто не спал вовсе, — хмыкнул Морис. — Я же говорил: не беги. Никто тут за тобой не гонится.       — Это не бег, это я энергию утилизирую, — отозвался я.       Морис скептически дёрнул брови, потом открыл дверь и махнул нам вперёд.       — Странный ты, — пробормотал он, но без особого укора.       — Ты тоже ничего, — усмехнулся я.       — Так, всё, хватит, — вздохнул Грэй, входя первым. — Морис, ты же хотел лучший столик занять, или ты уже и это забыл?       С выбором времени Морис не прогадал — в закусочной не было ни души. Обычно тут яблоку негде упасть: все жуют, пьют, спорят, танцуют, распевают и лупятся в карты так, что столы ходуном ходят. А сейчас здесь было необычно тихо. Только мы втроём и официантка, веснушчатая девушка в красно-белой полосатой юбке, которая тут же подлетела к нам, как чайка к рыбной сети. Мы заказали коктейль на троих — не важно, какой, главное, чтобы бодрил, — и заняли столик у окна. Я — у стены, они — напротив. Грэй, как обычно, первым начал разговор:       — Что делаем?       — Обижаешь, — ухмыльнулся Морис, выудив из кармана колоду карт, как фокусник кролика. — Что сегодня, «Дворец» или «Старая дева»?       — Мы в «Старую деву» третий день подряд играем, — отмахнулся Грэй.       — Тогда в «Секвенцию»?       — С ней то же самое.       — А «Домино»?       Я слушал их как какую-то фоновую радиоволну — тепло, привычно, приятно. В такие моменты хотелось задержать время. Застопорить его. Потому что по сравнению с моей семьёй — где каждый третий из твоих братьев притворяется, что тебя обожает, а сам точит нож за спиной — они были почти что воплощением безмятежности. Даже их споры звучали как дружеский анекдот.       — Рэндалл, а ты что скажешь? — повернулся ко мне Грэй.       — Давайте в «Омаху», — я пожал плечами и ухмыльнулся. — Я уже и правила позабыл, будет весело.       — Отлично. «Омаха» так «Омаха», — согласился он, перекрыв очередной протест Мориса заранее.       И вот мы снова тасовали карты, раздавали, поднимали ставки и спорили, кто кого обставил в прошлом раунде. Между королями и дамами, тузами и валетами время словно ускорилось — как будто кто-то подвинул реальность вперёд. Было просто хорошо. Без обязательств, без политики, без семьи. Просто трое друзей, и всё, что им нужно — это колода карт и стакан с чем-то покрепче.       Я даже поймал себя на мысли, что хотел бы сохранить этот момент подольше — зафиксировать его, как фотографию.       И тут...       ...со мной заговорил бубновый валет.       Я подумал, что Морис, зараза, подлил чего-то слишком весёлого в этот коктейль.       «Рэндом», — сказал валет.       Я уставился на карту, как на билет в дурдом. Лицо валета начинало расплываться, словно кто-то развёл его водой. А потом он добавил:       «Помоги мне».       После этих слов лицо на карте начало меняться. Уже не валет. Кто-то другой. Кто-то… чертовски знакомый.       Я чуть не выронил карту, когда понял, кто это.       Бранд. Живой. И судя по выражению его лица — в не лучшем расположении духа.       Да уж, это точно не по вине коктейля. Никакой коктейль в мире не способен вызвать такой эффект.       — Я слушаю, — сказал я, стараясь говорить ровно. — Что случилось?       Фраза Бранда пришла с помехами, и я услышал только середину фразы: «…в плену…»       — Где? — быстро спросил я.       Он покачал головой. Плохо выглядел. Слишком бледный. Слишком осунувшийся. Его волосы были на порядок длиннее, чем на его Карте, а лицо обросло щетиной — и, судя по всему, уже давно.       — Не могу помочь тебе. Нет Карт, да и я слишком слаб. Тебе придётся идти в обход, длинным путём.       — Как мне тебя найти?       — Смотри внимательно, — его голос стал хриплым. — Запоминай каждую мелочь. Скорее всего, я смогу показать тебе только один раз. И прихвати с собой оружие.       Слова про оружие я услышал уже вполуха, потому что с бешеной скоростью впитывал всё, что видел: Отражение — далёкое, нереальное. Башня. Вокруг неё — нечто сверкающее. Я сперва принял это за узор на стене. А потом понял: это не украшение.       Это было существо.       Оно обвивало башню, как ожерелье из осколков стекла, и переливалось всеми цветами боли. Возможно — дракон. Возможно — нечто хуже.       Я замер, стараясь вцепиться в эту картинку глазами, но через миг она рассыпалась, как зеркальный осколок, и передо мной снова оказался самый обычный бубновый валет. Со своей обычной, тупо ухмыляющейся рожей.       Я оторвал взгляд от карты. Очень медленно.       И только тогда заметил, как на меня пялятся Морис и Грэй.       Прямо-таки с коллективной тревогой.