Пустота

Мир вокруг был серым. Серым, влажным, холодным и отвратительно воняющим кровью. Это было странно. Всё это. Ужасающе неправильно и до глубины души пугающе. А ещё реалистично. Может это Джигоку? Забавно, если это так, ведь тогда все предположения и легенды просто врут. Но это и понятно, ведь кто мог похвастаться тем, что умер и вернулся к жизни, чтобы просветить смертных о том, что лежит за гранью жизни? Не было таких, верно. Все легенды ложь. Вся жизнь одна сплошная ложь и притворство. Просто кто-то понимает, что гримасничает на подмостках, а кто-то так до самого конца и не осознает, что дешевые декорации не стоят и ломаного мон. Лишь очень немногие могли похвастаться тем, что не актеры, но зрители, сценаристы пьесы. Ками-сама, ну когда же она убежит от этой кровавой вони? Почему? Почему она следует за ней, не смывается дождем? Это её вечная кара? Это наказание за убийство? Но она убила лишь после смерти. Это нечесно, — наказывать за грехи, что были сотворены в Джигоку! Или это не Джигоку? Может это её предсмертный бред? Её самый потаенный страх? Или самое запретное желание? Что это такое?! Не сумев выдержать более, хрупкая фигурка пошатнувшись упала ничком на размытую ливнем дорогу, по которой она бежала уже словно целую вечность. Шелковая ткань тонкого нагадзюбана не спасала от пронизывающего до костей холода. Изнеженные руки, что уже годы не держали чего-то более тяжелого, чем пара вееров да ваз с икебанами, отчаянно скребли грязь, в попытке заставить тело хотя бы ползти. Пока двигаешься — живешь, это просто инстинкт. Серые глаза незряче уставились вперед, не видя реальность, которая потонула за картинами прошлого.

***

Она всегда была зверенышем. Маленьким, диким существом, что просто отчаянно пыталось выжить. Она не помнит, были ли в её жизни родители или её с рождения покинули даже те, кто должны были стать самыми близкими в мире. Всё, что она могла вспомнить, это точно такой же холодный, проливной дождь, когда она брела вдоль дороги. Так странно, что судьба подготовила встречу именно так, но иного определения она подобрать не могла. Ничто иное, кроме судьбы, не может объяснить тот факт, что госпожа Саюри именно в тот день возвращалась этой дорогой в Эдо. Как и то, что на этой пустынной дороге маленького ребенка не попытались убить или утащить, чтобы продать. Впрочем, даже если бы продали, то наверняка в тот же квартал «ив и цветов». Куда ещё могли подевать беспризорную девчонку около трех лет отроду, что бродила, словно собака бездомная, вдоль дороги? Но ей повезло, ведь госпожа Саюри была хозяйкой окия, а не просто владелицей борделя. Что госпожа разглядела в чумазном ребенке, измокшем до нитки в своих лохмотьях, так она никогда и не смогла узнать, но ей сделали предложение, что перевернуло всю её жизнь. Когда ты от голода готова грызть землю, просто чтобы унять это сосущее чувство в животе, когда от холода немеют руки, а ноги отказываются держать, за обещание крова, еды и теплой одежды человек готов на всё. Кто-то практически, а кто-то полностью, но она готова была хоть в собачьей конуре поселится и на чужаков рычать в тот миг, ведь там сухо и сколь-нибудь тепло. Но госпоже не нужна была собака. То, что приносит доход, а следовательно пользу окия, — гейши. Прекрасные, утонченные, великолепные и воспитанные. Как в злобном, голодном звереныше госпожа углядела потенциал стать подобной возвышенной мечтой она никогда не могла понять, но не переставала за это благодарить богов и дьяволов, совсем не уверенная, кто же именно в тот роковой день направил их нити судьбы навстречу друг другу. Первым впечатлением об Эдо у неё было «ярко». Ярко, шумно, многолюдно, а от того пугающе. Словно дикий зверек, она забилась под ноги госпоже, сжавшись в комок на полу кареты, в которой они ехали. Почему хозяйка это разрешила? Да, наверное, пожалела, ведь иных чувств, ну разве что кроме брезгливости, тогда она вызывать у окружающих не могла. Квартал карюкай был особым местом в Эдо. Маленький мир празднества, музыки, утонченных бесед об искусстве и эстетического удовольствия. Мир, где всё и вся лежало у ног мужчин, что пришли сюда в поисках любви и понимания. Мир, где за сверкающими улыбками и искусным гримом прятали слезы, а великолепные одежды скрывали боль и отчаяние живущих тут. Словно красивая клетка, где певчие птички поют то, о чем пожелает кормящий их. Но её это не интересовало. Первое, что она заприметила — все в квартале так или иначе одеты по сезону. Они не дрожали от холода, они не искали глазами еду (а взгляд исполненный голода она никогда не сможет ни с чем перепутать), и это было более чем достаточно для неё. — Рису, следуй за Косаи. Она всё тебе покажет, — именно с этих слов началась её жизнь в окия госпожи Саюри. Рису. Это имя дала ей госпожа, когда увидела как она уплетала миску риса, спеша побольше съесть, в неверии, что еду не отберут. Щеки отчаянно раздувались от того, что она не успевала проглатывать всё, что так активно запихивала в рот. Что ж, спустя столько лет она могла усмехнутся этой ироничной, но не обидной шутке. Она и правда тогда была похожа на жадную белку. Если кто-то думал, что дни будущих гейш наполнены утонченными науками и легкой негой, то этот кто-то никогда даже близко не подходил к кварталу карюкай. Первые пару лет девочки перед тем, как официально стать майко, служат в окия сикоми. В обязанности сикоми входили уборка помещений и заднего двора, стирка, очистка овощей и фруктов для кухни, а так же рыбы и других продуктов, помощь майко и гейшам в банях. Лишь проработав сикоми как минимум пару лет девочка могла получить право превратится в минараи. Ещё не майко, но это первое соприкосновение с будущим. Минараи сопровождает гейшу на приемы, но лишь в качестве стороннего наблюдателя. Спустя две недели происходит церемония инициации «мисэдаси» и девочка официально становится майко, что следует за своей старшей сестрой-наставницей. Это так просто звучит, но она помнит, отлично помнит, что всегда была чужой в окия, будь она хоть сикоми, хоть майко. Она не одна такая малышка была в окия госпожи Саюри, но остальные сторонились её. И вряд ли она могла винить в этом других. По крайней мере поначалу. У неё действительно были повадки дикого зверька, и свой необузданный нрав она держала в очерченных хозяйкой рамках лишь страхом потерять кров и еду. Да, спустя несколько месяцев, будучи уже Рису из окия госпожи Саюри, а не безымянной бродяжкой с обочины, она смогла обуздать свой характер, но понимания от окружающих не прибавилось, как и принятия. Её сторонились и за спиной змеями шипели о неестественных глазах. Да, они были необычны для окружающих, светло-серые, почти серебристые, так не похожие на всевозможные оттенки карего и черного, коими с милых лиц сверкали остальные жительницы окия. Постепенно хорошая еда и комфортные условия жизни позволили раскрыться в полной мере природным данным её внешности. И имя «Рису» стало выглядеть в отношении неё настолько нелепо, как попытка натянуть таби на два размера меньше нужного — чужеродно и неприйнятно. Вместо столь ценимых в это время нежных и плавных черт, лицо у неё было полно резких и хищных линий, что, однако, смотрелось красиво. Кожа белела, выдавая (будто цвета глаз недостаточно) чужеземную кровь в жилах, а волосы словно были выкрашены высококачественной тушью, которой и брови двумя аккуратными ивовыми листами прорисовали на личике. Высокая, как для японки, тем не менее она всё ещё казалась хрупкой, хотя фигура у ней сформировалась быстрее всех из её сверстниц, и к тому же, пожалуй, слишком изгибистой, словно песочные часы. Зависть весьма сильный фактор, который определяет взаимоотношения. Никто в окия не был слеп, чтобы к моменту её становления майко всё ещё не видеть того потенциала, который однажды увидела в далеком прошлом госпожа Саюри. Она прослужила сикоми почти семь лет, прежде чем стать официально майко. Во время мисэдаси госпожа Саюри даровала ей новое имя — Хиганбана, и официально приняла под свое крыло, как старшая сестра-наставница. Никому не доверила обучение своей жемчужины. Хиганбана знала, что госпожа Саюри бездетна, а потому скорее всего видит в ней атотори. Да, если хозяйка её удочерит, чтобы сделать наследницей, то будет получать весь доход своей приемной дочери, но и взамен та получит немало. Для начала фамилию их общины, а в дальнейшем возможность унаследовать всё имущество окия. Но и без далеких перспектив — возможность заказывать дорогостоящие кимоно и украшения, а так же другие принадлежности, без которых невозможно успешно строить карьеру, за счет окия стоило потери доступа к деньгам, которые госпожа не пожелает ей выделить на личные расходы. Как минимум — это позволяло не искать данну. Но что смогла понять она, то другие и подавно заметили ещё давно. Поэтому Хиганбана старалась. Вцепившись руками и ногами, да что там — зубами, в предоставленный шанс, она упорно шла к своей цели. Танцы? Она отрабатывала движения до идеала, часами практиковалась, урезая частенько себе сон тайком от госпожи, которой не нравилась такая работа на износ, до окрашенных в алый цвет её крови таби. Икебана? Она выспрашивала у госпожи малейшие детали языка цветов, следила и училась совмещать цветы и составлять собственные композиции, всегда выискивая малейшие недостатки и огрехи, понимая, что другие это будут искать даже в идеально составленной композиции. Игра на музыкальных инструментах? Если бы не заживляющие мази, то её пальцы окончательно огрубели бы от мелких травм и царапин от струн сямисэна. До потемнения в очах и горящих легких она наигрывала мелодии на сякухати и научилась задорно выстукивать ритм на цудзуми. Каллиграфия? Увы, это искусство совсем отчаянно сопротивлялось ей, как и живопись. Но там, где не хватало таланта, там она брала удвоенным усилием. Впрочем, сёдо проповедует не сколько путь строго выдержанной формы, сколько прочувствованного изображения. Постепенно даже госпожа Саюри отметила, что каллиграфия в исполнении Хиганбаны заставляет взирающего прочувствовать то, с какими чувствами она писала. И это была лучшая похвала за её старания. Живопись она освоила скорее хорошо, чем отлично, но никто не идеален, как бы сильно не старался человек, и сколь одаренным он ни был. К семнадцати годам Хиганбана могла с уверенностью сказать, что придерживаясь достигнутой планки она сможет удержать место атотори, которое официально заняла в пятнадцать лет к яростному неудовольствия остальных жительниц окия. Пожалуй, если бы не страх перед гневом госпожи Саюри, то ей мог бы аукнутся такой успех, пусть и добытый титаническим трудом над собой. Как минимум ей бы укоротили волосы, которыми Хиганбана так гордилась. Тяжелая пелена, словно теплое черное хаори укрывала её аж до пят, лишь на лоб спадая челкой и парой прядей средней длины, что обрамляли лицо до подбородка. На самом деле это было довольно дерзко — копировать стрижку химэ, но в это время начинали несколько вольно смотреть на мелкие детали восхищенного последования, называя так завуалировано это подражание. Впрочем, это не касалось юдзё и ойран. Куртизанку, которая дерзнула позволить себе такую прическу как минимум ждало бы 30 ударов бамбуковой палкой. Всё, что оставалось сделать, дабы вступить в мир карюкай как полноправная гейша — обряд мидзуагэ. Всего одна ночь с человеком, что заплатит больше других за возможность забрать девственность майко, позволяя той стать полноценной гейшей, и более никогда не будет иметь с ней никаких отношений. Она помнит. Так отчетливо помнит, как боялась, как до последнего репетировала свое выступление, после которого должен был пройти торг. Всем известно, что чем больше выкуп на мидзуагэ, тем больше начальной популярности получает молодая гейша, а следовательно и потенциальных клиентов. Она помнит как боялась, что не удержит равновесия на безумно высоких окобо, что не сумеет поймать подкинутый в танце веер. И отчетливо помнит счастье, когда увидела на удивление молодого и симпатичного мужчину, что должен был открыть ей взрослый мир, а так же легкую горечь от того, что из-за этой ночи он никогда не сможет стать её данна. Успокоив себя напоминанием, что она отчаянно цеплялась за место атотори именно потому, что это возможность не искать данна, майко с нежной улыбкой встретить Нигами-сана. То, что должно было стать новой гранью её жизни, обернулось смертью. И всё, что Хиганбана могла слышать, в ужасе пытаясь сквозь боль проткнутого коротким кинжалом легкого вдохнуть спасительного воздуха, как этот безумец шептал о любви, которую у них никто не отнимет, ведь они навсегда смогут быть вместе в синдзю. Мерзость. Рыбный привкус собственной крови и вонь тлеющих ароматичных палочек вызывали острое желание сбежать, исчезнуть из этого безумия, где она умирает, не в силах убрать зажимающую её рот руку. Она не помнит как очутилась уже здесь. Где здесь — было неважно, ведь чистый воздух и отсутствие рядом лихорадочно шептавшего о своей любви Нигами позволило на мгновения ощутить ни с чем не сравнимое счастье. Ровно до того момента, пока она не осознала, что стоит босая, в тонком шелковом нагадзюбане, да с зажатой в кулаке, вытащенной в отчаянной попытке защитится, татисаси. Оглянувшись, она осознала, что почему-то стоит на окраине того, что могло бы называться давно заброшенными руинами крошечной деревушки, если бы не ощущение взглядов, словно пронизывающих её насквозь. Это поселение отнюдь не было заброшенным, хотя как можно было тут жить она искренне не понимала — даже у самого целого на вид строения крыша была прохудившейся и окна зияли, словно провалы. Момент, когда её схватили за плечо Хиганбана упустила. Накрывший с головой, словно беспощадное цунами, животный ужас заставил взвизгнув развернутся к посмевшему прикоснутся, что бы в итоге всё размылось в одну жуткую длинную картину. Вот она оцепенело разворачивается, чтобы увидеть заросшее, грязное лицо мужчины, что добрым нравом вряд ли отличался. Вот замечает масляный взгляд на неё и похоть в глубине недобро прищуренных глаз… Осознать дальнейшее она не смогла. Лишь кричащее чувство опасности, страх снова испытать боль и насилие, впившийся в сжатую ладонь метал татисаси. Очнулась она сидя возле лежащего на земле незнакомца, что уже умер, явно от вогнутой в глаз с нечеловеческой яростью шпильки, но это не остановило её от того, чтобы продолжить отчаянно быть татисаси мужчину куда придется и дальше, воя от ужаса и ярости. Стоило очнутся от нахлынувшего безумия, как она осознала, что кровь человека, которого она убила, залила её руки. Жуткими алыми цветами расцвела на белом шелке нагадзюбана, оросила лицо. Дикий вой вырвался из её глотки, прежде чем она кинулась бежать. Вперед, неважно куда, лишь бы подальше от этого жуткого места, подальше от мертвеца, что казалось вот-вот восстанет, чтобы утащить её в глубины Джигоку. Дождь упал на плечи неожиданно, но столь желанно. Невольно вспыхнула надежда, что вместе с дождем смоется и эта кровь, терзающая её. Но сколько бы она не бежала навстречу каплям, оставляя позади розовеющие лужи, кровь казалось намертво въелась в её кожу, в саму её суть, искажая всё, чем она была. Дождь не мог вымыть кровь с ткани, и с души её не мог. Обессиленно упав оземь, она более не могла держатся за сознание.

***

Странно было приходить в себя. На краткое, счастливое мгновение показалось, что всё ранее произошедшее просто какой-то кошмар, жуткий сон, что навеяли переживание перед мидзуагэ. Но сладость самообмана разбилась об картину, что предстала перед распахнутыми глазами. Убогая лачуга, что едва ли могла тянуть на звание жилища. Маленький очаг на земляном полу, который видимо никогда не знавал инного настила, кроме травы, несколько надколотых по краям горшков и лежащая у противоположной от неё стены циновка. При попытке приподняться хотя бы на руках она ощутила укол, и только потом заметила, что лежит на подстилке из сена. — Очнулась? — резкий скрипучий голос моментально привлек внимание. Возле в входа в лачугу, который она сразу не заметила, сидела старуха в лохмотьях. Всколоченные, седые волосы падали на морщинистое лицо, которое явно давно не умывали, юката была настолько залатана и дырява, что было непонятно, а была ли когда-то эта вещь цельной, или же она изначально была пошита из разных лоскутов найденной ткани? Но при всем этом, она не чувствовала опасности. Хотя, по правде говоря, она вообще ничего не чувствовала. Словно у неё отобрали все эмоции и способность удивляться или боятся. — Как звать тебя, девочка? — Хи… — она замерла, не в сила назвать имя, которое ей когда-то даровала госпожа Саюри. Разве она всё ещё имеет право называться Хиганбане? Разве она всё ещё прекрасная и утонченная паучья лилия, что преуспела во всех изящных искусствах? Нет, в тот момент, когда она пронзила шпилькой того незнакомца она потеряла право на это имя. Она потеряла право на эту жизнь. Она снова стала диким зверенышем с обочины дороги. — Не помнишь как тебя зовут? — карие глаза внимательно прищурились, но выражали лишь понимание. — Это нормально. Новые души частенько ничего не помнят до попадания сюда. — Души? — собственный голос резал слух охриплостью и безразличным тоном. — Верно, души. Такие, как я, — старуха криво усмехнулась и перевела узловатый палец, которым сначала указывала на себя, на неё. — И такие, как ты. Мы умерли, и наши души отправились сюда. — Это Джигоку? — А что, ты много грешила, красавица? — всё ещё безымянная старуха хохотнула, но затем продолжила говорить с потухшим взглядом. — Нет, девочка, это не Джигоку, хотя для многих разницы нет. Если обобщить, то это место называется Обществом душ. После смерти в Генсее, как зовут местные Мир людей, души умерших попадают сюда, где проживают новую жизнь. Кто-то дольше, кто-то совсем кратко, но умирая тут мы вновь отправляемся на перерождение. — Если я умру, то снова рожусь в Мире людей? — Наверное. Во всяком случае, так говорят. Мало кто спешит распрощаться с вторым шансом на жизнь. Особенно, когда совсем не уверен, что третий тоже будет дан. Хотя, может тебе и правда легче будет попытать счастья снова в Генсее. Непонимающе наклонив голову, она вопросительно посмотрела на старуху. — Видишь ли, девочка, тебя угораздило попасть в Зараки, — угрюмо, словно это самый жестокий приговор огласила женщина. — Место, в которое попадают души после смерти носит название Руконгай. И он поделен на 80 районов. Или скорее даже 320, ведь на каждую сторону света приходится свои 80 районов, что носят одинаковые названия в своем номере. Так, к примеру, есть на весь Руконгай четыре Зараки, на каждую сторону света соответственно. В центре, если молва не брешет, размещен Сейрейтей — город шинигами. — Шинигами? — О, так ты сразу попала сюда? — в ответ на вопросительный наклон головы женщина продолжила терпеливо пояснять девушке неписанные истины этого мира. — Когда человек умирает иногда душа не сразу отправляется сюда, а может застрять в мире живых. Шинигами помогают таким душам отправится сюда. Это одна из многих их обязанностей. Но это не важно сейчас. Видишь ли, чем ближе к Сейрейтею, тем более спокойно и безопасно жить. Но в дальних районах единственный закон — это закон силы. Выживает тот, кто сильнее, беспринципней, хитрее, злее. Здесь нет морали или добросердечия. Убей, или будешь убит. Укради, или подохнеш от жажды. Обмани, или обманут тебя. — Я? — Ты? Мне нужна пара рук в помощь. Возраст тоже дает о себе знать, так что вдвоем легче будет выживать. — Убийца, — она произнесла это словно то ли вопрошая, а то ли указывая на себя. — Деточка, я старая, а не немощная, в отличие от тебя. Прикончить тебя для меня сейчас совсем не проблема. Но за годы прожитые в этом богами забытом месте я отлично научилась разбираться в окружающих. Иначе я просто не смогла бы дожить до сегодняшнего. Ты кто угодно, но не хладнокровный убийца. Скорее уж на бродячую кошку похожа. Старуха насмешливо фыркнула, показывая отношение к потенциальной угрозе в её лице, а затем устало вздохнула. — Спи давай, несчастная кошатинка. Ты совсем ослабла от дождя и подхваченной простуды. Сон сейчас лучшее лекарство, тем более, что другого ты тут не найдешь. Обессиленно откинувшись на слегка колющуюся солому, она прикрыла глаза, что действительно с трудом держала открытыми, ощущая, словно веки становятся с каждой секундой более тяжелыми. Она не боялась эту странную старуху — если бы хотела, то прирезала ещё на дороге, обобрав до нитки, а вовсе не тащила бы сюда. Сил думать больше не осталось и измученное сознание вновь провалилось в гостеприимно распахнутые объятья темноты.