Вышло как всегда

— Все понятно? — повторил Игорь, взглядом лениво наблюдая за ползущими по потолку длинными тенями. На сидевшего напротив Дубина он не смотрел, только краем глаза заметил, как тот с энтузиазмом закивал: — Так точно! — выпалил он, разумеется, невпопад. — То есть, я хотел сказать, все совершенно понятно. Кристально ясно, вот. — Повторить? — так же лениво — и даже, пожалуй, неожиданно терпеливо предложил Гром, и Дубин закивал с еще большей готовностью. Прямо он, конечно же, не попросил — постеснялся. По мнению Игоря, если и кому нужно было стесняться своей полной бесполезности, так это другим операм из отдела, но те были не склонны к рефлексии и потому о своей компетентности не задумывались. А вот Дима, пожалуй, задумывался слишком много, отсюда и все проблемы. Да и какие, собственно, проблемы от него? Так, мелочи — немного навязчивый, слишком восторженный время от времени… намного лучше большинства человеческих качеств, с которыми Гром волей-неволей сталкивался по долгу службы. Просто уж так совпало, что именно эти качества он не слишком-то терпеливо переносил. «Дело не в тебе, дело во мне», подумал было Гром и едва не хмыкнул вслух. Или хмыкнул? Дубин странно потупил глаза, но весь обратился в слух, готовясь внимать. Хотя чему тут было особенно внимать? Дело было простым — особенно для Дубина, но тот этого еще не знал. — Да и повторять нечего. Две засады, в одной ты, в другой я. Детали ты знаешь. Что тут еще рассусоливать? — Нечего, в общем-то, — согласился Дима, помолчал, потом, кажется, решил сказать что-то, но не сказал. А потом взял и выпалил: — Я просто не могу поверить, понимаешь… что ты мне вот такое поручаешь. То есть, конечно, я все сделаю. В лучшем виде. Но все-таки неожиданно… — его будто бы разрывало одновременно восторга и слабенького такого, смутного недоверия. Но первое побеждало безо всяких прочих вариантов. А зря, подумал Гром, очень зря. Потому что неравнозначные были эти засады, и Дубин, конечно, отправлялся в пустышку. Игорю не было стыдно за это, ни капельки, до самой недавней минуты. И обязательно было тому с таким придыханием говорить о своем задании? Но он никогда ни о чем не узнает. Просто бандиты попадут в засаду Грома — формальная вероятность этого ровно пятьдесят процентов; что ж, повезет в следующий раз, если, конечно, вооруженную стычку можно назвать везением. Впрочем, Дубин наверняка считал именно так — и ждал с нетерпением. Игорь же считал это полнейшей глупостью. Нет, он сам никогда стычек не избегал, со стороны даже могло показаться, что он их жаждал, искал, но на деле… уж точно он их не любил. Все это признак незрелости и неопытности, и точка. Излишняя романтизация профессии, можно и так сказать. — Мы только следим. В конфронтацию не вступаем, — в очередной раз предупредил он, чтобы Диме, когда наскучит сидеть в засаде, не пришло в голову проявить еще какую-нибудь активность. И снова ему стало стыдно — ведь он губил, губил на корню всю эту нерастраченную энергию, и робкое еще желание проявить себя… И Игорь, в общем-то, даже не мог сказать, что это ради его же блага. Просто хотелось сбить немного эту наносную пену. Да, попали они вместе с Дубиным в парочку неожиданных передряг, но ведь так будет не всегда, и время от времени придется лежать целую ночь на пузе в ожидании наркокурьера, который в этом месте так и не появится. Все это неплохо остужает голову. Проветривает, так сказать, распаленные приключениями мозги. Гром, например, от приключений уже устал, и сам бы с удовольствием полежал в ночной бессмысленной засаде, а еще лучше — дома, да хоть на скамейке в парке. Но долг службы звал. Не одно — так другое. Не грабители, так убийцы. Не убийцы, так распространители какого-то дерьма, от которого у молодежи шарики за ролики не просто заходят, но и плотно там укрепляются. Взять бы всю эту погань, да и… Ну, ладно. Он поднялся, хрустнул спиной. Посмотрел на Дубина: тот все еще сидел с подозрительно ровной спиной, ладони на коленях, как у школьника; того и гляди — сейчас поднимет руку, чтобы задать очередной вопрос. Но он ничего больше не спросил — наверное, решил, что хватит на сегодня вопросов. Кристально ясно, как он сказал. — До завтра, — сказал ему Игорь. Дима медленно кивнул и остался сидеть. — Выспись сегодня. И завтра… ничего не предпринимай на месте. Мы завтра не задерживаем. Мы только наблюдаем, — и зачем он это говорил, раз Дубину ни того, ни другого заведомо не светило? Пытался бессмысленными словами убедить того в нужности, важности завтрашней работы, которые сам же и отнял? Да и почему сразу отнял? Все версии проверить нужно? Нужно. И не о чем тут больше говорить.

---

Затаившись на следующий день в облюбованном для этого месте, Гром продолжал думать. Зря он Дубина вообще во все это втянул. Тот, конечно, сам виноват — напросился, отчаянно желал помочь, прямо-таки изнывал… И все равно — зря. Он, конечно, отправил его спокойную точку, ложную, но от этого только гаже было. Получается, он его вроде как обманул — нужно называть вещи своими именами. И ему вроде как не все равно, что очень странно — но уже поздно, так или иначе. Гром щурился, глядя в ночную тьму, и ждал. Ждал, в глубине души, несколько радуясь своей в очередной раз прорезавшийся проницательности. Казанская улица у почты — так сказал информатор, и Игорь сразу подумал — ну да, конечно, Казанская улица, прямо-таки в центре города, где столько камер понатыкано, и будут передавать товар. Он решил было — обманка, предательство, либо намеренное, либо раскусили его информатора и лапши навешали, чтобы самого Игоря, на них охотящегося, накрыть как миленького. А потом его осенило — и вот он прятался на другой Казанской улице, маленькой, затерянной в жилом квартале в другой части города. И почтовое отделение обнаружилось. Значит — не ложь, просто уловка. Его руки судорожно вцепились в руль. Только не сорваться бы, не встрять в неравный бой и все не испоганить. Ведь эти сволочи… Даже его знакомого Лешу Макарова, паренька из детдома, подсадили на свою дрянь. Вот бы их всех у… упечь в тюрьму. На долгие, долгие годы. Но только нельзя сейчас, нужны доказательства, сведения, вот это все. В полиции же он работает, в конце концов. Вот только он не по заданию отдела здесь ошивался, а по своему собственному. И Дима Дубин тоже… по своему собственному — и одновременно по его, Игоря, указанию. Уж это он от него никак утаить не мог. А тот и рад быть полезным, бедолага. Впрочем, отчего это бедолага? Может быть, из них двоих бедолага как раз он, Игорь, давно и безнадежно уставший, выгоревший, несмотря на сумасшедший талант, о котором ему все лили в уши — и Дима в первых рядах. А Дубин, наоборот, молодец. Молодость и открытость — неплохо, а наивность лечится опытом. Которого, впрочем, он ему упорно не давал получить — то за холодильниками отправлял, то теперь вот это… Ну, не все ведь сразу. Не все сразу. Спустя пару часов Игорь понял, что происходила какая-то непредвиденная ерунда, чертовщина практически, потому что вместо того, чтобы сосредоточиться на слежке, он раз за разом мысленно обращался к Дубину — их последнему разговору, его словам и странному прощальному взгляду. Неужели догадался? Ведь не полный же идиот — мог пройти тем же мысленным путем, что и Гром, да смекнуть, почему торчал сейчас в центре города, пока Игорь прятался в каком-то закоулке. Если так, то странно, что ничего не сказал. Он не из тех, кто умалчивает то, что беспокоит. Полная его противоположность то бишь. Игорь потер глаза, неуютно пошевелился. Время шло уже к трем — может быть, слежку заметили? Перенесли? Или дата не та? Да мало ли сколько причин есть для того, чтобы этой ночью ровным счетом ничего не произошло. Как там Дубин? Он-то хоть красоты смотрит, ночные прекрасные улицы в огнях, сплошная романтика, как он любит. Ведь любит же? Наверное, старается не отвлекаться, изо всех сил пялится в одну точку, пытается думать только о деле, только о том, что Игорь приказал ему делать… Но все равно нет-нет — да посматривает по сторонам. Да и не так ему одиноко — вокруг ночные прохожие, жизнь… Не то что в этой глухомани, где-то на окраине жилого квартала… но тоже на улице Казанской. Ох уж эти двойники. Наступило четыре часа, а затем пять — фактически уже утро, на горизонте начало светать. Нет, ничего не случится сегодня. Упустили. Вернее, он один упустил. Дима тут был ни при чем; что ж, может быть, ему будет не так обидно, что он не пропустил ничего интересного, что не все действие мимо него прошло. И снова он думал о нем так, будто успех дела того вовсе не волновал — только собственная вовлеченность. Так ли это было? Уж, наверное, не вполне. Наступило шесть часов утра, и было уже совсем светло — в такое светлое время большими партиями товар не передают и большие деньги за него не получают. У Игоря слезились глаза от напряженного всматривания в сумрак, затекла спина — все же преследовать он любил больше, чем следить. Пора было сворачивать лавочку. В другой раз, может быть. Только когда он еще наступит… А ведь он должен был, должен был принести в зубах доказательства. Может быть, тогда, наконец, откроют дело. Или уволят его к чертям за самовольные действия. На этот случай Гром уже заготовил большой патетический монолог о том, что волен сам распоряжаться свободным временем по усмотрению. В том числе сидеть всю ночь в машине и пялиться в никуда. Зазвонил телефон — как-то рановато зазвонил; Игорь и обычно-то трубку не брал, а уж в шесть утра и подавно, но сейчас чуйка, конечно, подсказала ответить. Чужой голос ворвался ему в голову, как ураган: — Что там с Дубиным твоим, знаешь?! — Понятия не имею, — ответил он натужно ворчливо, до последнего пытаясь сделать вид, что вчера вечером они чинно разошлись по домам. Говоря себе, что прикрывает он Диму в первую очередь — чтобы на работе проблем не огреб. Он сам-то привычен к выговорам, да и отделаться от него не так просто… А салагу в лице Дубина выставят на раз и не поморщатся. — Хочешь сказать, ты здесь не при делах? — Да при каких таких делах?! — все, слежка была окончена. Даже если что-то еще наклевывалось, Игорь своим ором уже все испортил, поэтому завел машину, вывернул руль и погнал прочь, не отнимая от уха телефон. — Что он там такого вытворил, что мне ни свет ни заря звонишь? — и про себя подумал: неужели набросился на кого-то, приняв за барыгу? Ведь такой, как он… ну не может он сидеть в кустах. Уж кому, как не ему, понять! Ведь сам не мог еще совсем недавно! — Дела удивительные. Вызвали, значит, наш патруль прохожие. Говорят, наркоман какой-то буянит прямо у собора. Приехали — и смотрим, больно лицо знакомое. Стажера твоего признали. Что ж ты за ним не следишь? Неужели так тяжело с тобой работать, что бедняга по кривой дорожке пошел? — Какой еще дорожке? — Игорь остановился на светофоре и прижал телефон крепче, как будто все, что он слышал до этого, было лишь плодом помех и его собственного недосыпа. — Внятно говорить можно? — Обкурился твой Дубин или занюхал чего — так достаточно внятно? Говорю же, довел небось человека, тот кумаром вон спасается, — услышал он в ответ. — Повязали его — буянил, орал бред какой-то, шары вот такенные… Игорь оборвал звонок, съехал на обочину и несколько раз почти методично ударил кулаками об руль. Вот и попытался уберечь парня. Боялся, как бы тот работу не потерял. Теперь-то не только его работе конец, а вообще всему. Да как так вышло-то?! Неужели вляпался в настоящую банду? Ведь он просил, мать его, ничего не предпринимать, даже если... И неужели он перемудрил?.. Выдумал какую-то вторую Казанскую… да о ней, поди, и не знает никто, кроме тех, кто живет рядом. А Дубина, получается, бросил в самое пекло — да тот и сам рад был броситься. Нырнул, так сказать, с удовольствием. Зрелищный, наверное, был нырок. Игорь перезвонил. — Я сейчас приеду, — и бросил трубку снова. Придется все рассказать — иной мысли у него вовсе не было, кроме как взять все на себя до самой последней капли, только так будет честно. Честно, да только поздно, немножечко, самую малость. Кто же знал, что они в самом сердце города… Возле стольких свидетелей… да что это за преступники, в самом деле, пошли?! Да, впрочем, ему ли не знать? Столько он уже повидал — и все, как на подбор, на виду, почти в толпе. И с чего он вообще решил, что в этот раз будет иначе?

---

— Так. Ну и что ты сделал? Гром поморщился, постучал пальцами по столу. — Что за допрос? — переспросил он почти равнодушно, пока его мозг все думал и думал, совершенно бесплодно… — И почему сразу ко мне вопросы? — К кому еще?! — рявкнул на него Прокопенко. — Он же твой? Твой. Значит, все, что с ним происходит, как-то связано с тобой. Особенно когда такое… происходит. Ведь мальчик же не наркоман. Регулярно, значит, не употребляет. Или балуется? — он прищурился. — Нет, конечно, что за вопросы тупые… — Игорь стиснул зубы, забарабанил по столу сильнее, настоящую оркестровую партию вывел. — Ну, это и так ясно. Уж эксперты легко определили, что не подсел он, а, так сказать, получил однократно… насильственным путем. — Значит, за это его не отстранят? — уточнил Гром, словно это было самым важным сейчас — уберечь Дубина от отстранения. А может статься, это и в самом деле было самым важным. Дима им дорожил, и потерять бы… ни за что не хотел. — Рановато об этом говорить, — мрачно буркнул Прокопенко. — Его бы сначала… в чувство привести. Потом расследование, все дела. — Я потому и спрашиваю. Надеюсь, что ты… поспособствуешь. Он честно поспособствовал. Рассказал, что знал, не глядя начальнику в лицо, медленно менявшееся с понимающе-человеческого на какое-то почти злобно-звериное. Он не о Диме беспокоился, конечно, — о сложностях рабочих, о куче мути, которую Игорь, как обычно, поднял со дна. Что ж, а Гром как раз наоборот — всеми мыслями только о Дубине, потому что работа… ну, что работа. Он ею, кажется, никогда особенно не дорожил. — А теперь куда собрался? — спросил Прокопенко чуть позже, все еще, кажется, под впечатлением. — А что — уже арестован? Его увидеть хочу. — Да пока не за что. Но идея так себе, честно скажу. — Федор Иванович… — Ладно, прикажу, чтоб пропустили, — тот откинулся за столом, сцепив руки, и уже в ответ не смотрел — разговор был окончен — Игорь только рад был откланяться. По дороге в палату ему вспоминался вчерашний вечер, и радостный Димин взгляд, рожденный жаждой признания; и одновременно — теперь Гром никак не мог от этого отделаться — будто бы сквозила в этом взгляде самая малая толика недоверия. Как если бы он не мог поверить в то, что ему предложили, и чувствовал подвох. Но нет, вряд ли; это все додумки Игоря, в Дима вовсе не такой, он бросается с головой без особых дополнительных сомнений. — Эй! — вырвалось у него, когда он увидел. — Вы что делаете? — спросил он в никуда. Руки и ноги Димы были спеленуты чем-то вроде мягких наручников. Вот так — хочешь быть лучшим, мечтаешь набраться опыта, а потом все твои усилия перечеркивает тот, за кем ты так странно тянешься, и вот тебя уже привязывают к больничной койке, чтобы не буянил. — Ничего не трогайте, — прозвучало строгое — и будто бы с намеком, как бы подчеркивая, что он достаточно уже испортил. И одновременно так сухо произнесли это «ничего», словно Дубин был уже не человеком — а так, предметом без собственного голоса. Гром никогда не был хорош в утешении, или успокоении, или всех подобных вещах, но к койке он приблизился с твердым намерением сделать все возможное, что поддержать — и извиниться, если будет уместно, но очень скоро стало ясно: нет. Не уместно. И нет никакого смысла. Потому что Дима ничего не смог бы понять сейчас, и зрачки его, кажется, занимали всю радужку. Затем приближение Игоря, он мотнул головой и выгнул спину, тщетно пытаясь освободиться, издавая тревожные, скулящие звуки. На прежнего Диму Дубина он похож совсем не был. Вот уж не думал Игорь, что будет так сильно по нему скучать. — И долго так он… еще будет? — спросил Гром, решив заранее, что все это не по-настоящему и временно, просто короткий аффект. — Да кто его знает. Это что-то новенькое. Знатная химия. — Вот суки… — только и протянул он, чувствуя собственные сжатые кулаки как-то что отдельное от тела. — Ну, держитесь. Обещаю… Но в этот раз обещание не родилось. Не смогло появиться на свет. Он и предыдущие-то не сдержал, а уже за новыми полез. Ведь обещал же Диме, что поможет ему, что даст проявить себя; и одновременно же пообещал — уже мысленно — что убережет его раньше времени от самого неприглядного дерьма. И ни то, ни другое не выполнил. Тот снова дернулся, и капельница, к которой тянулся прозрачный шнур из сгиба его локтя, опасно зашаталась. На второй руке Гром заметил повязку — тоже в сгибе локтя. — Инъекция? — спросил он. — Да, и всю вену разворотили — сопротивлялся, видать. Еще и мимо попало, в ткани. Нехорошо. Нехорошо… Да это мягко сказано, можно сказать, почти нежно. — Ладно, — вздохнул он. Шагнул ближе. Дубин таращился на него своими неузнаваемыми глазами, но больше не дергался — ждал одного ему известного. В уголке его губ Игорь заметил надувающийся пузырек слюны. — Я их найду. Ты же знаешь, — найдет, найдет. Уже вот нашел. Чужими руками. — Все хорошо будет. Он протянул руку и зачем-то похлопал того по плечу — Дима в ободрении сейчас явно не нуждался, но Игорь делал это для себя: просто прикоснуться, просто убедиться, что живой… И Дубин посмотрел на его руку на удивление спокойно, точно узнавал эту руку; казалось, не будь он привязан, непременно ответил бы рукопожатием, до того осмысленным вдруг стало его лицо. Вот только Игорь не позволил себе купиться на это.