Вышло как всегда

— Игорь, я… — Дима сплетал и расплетал пальцы, не отрывая от них поникшего взгляда; пальцы дрожали, словно судорогой сведенные, никак не могли перестать трястись уже который день. Побочные эффекты. Последствия ломки и еще черт знает чего. — Послушай, ты… прости меня. Это был захватывающий поворот событий. Гром прошелся по палате, словно его тоже грызло внутри — вернее, именно так и было: грызло, да еще как. И вообще, Дубин только что все испортил — скомкал его не родившиеся еще извинения неуместными своими. — За что?.. — неловко спросил он и немедленно пожалел: и чего он копался в его душе, когда вместо этого нужно было совсем о другом… Но было поздно: Дима неуютно пошевелился, помялся и сказал: — Да за все… за тот день… ту ночь, то есть. Я, честное слово, собирался все выполнить: только наблюдать, не вмешиваться — я и не собирался, правда. Просто они вдруг отошли… из поля зрения, ну, я и подвинулся в их сторону немного, просто чтобы видеть… И все, и заметили, а потом… Он замолчал, и Игорь не нашел ничего умнее, кроме как продолжить расспрос: — И что потом-то случилось? — и что он вцепился в это, все же и так понятно? Зачем ему нужны все эти подробности до последней детали? Дима пожевал губу, сморщил лицо, вспоминая, потом выдавил: — Да ничего такого, в общем-то. Меня скрутили, руку вытянули, укололи. Дальше не помню, — он неосознанно прикоснулся к повязке на локте, и Гром почти в отчаянии потер лицо. — Понятно, понятно, — пробормотал он. — Камеры уже проверяют. Может, попало, — нужно было немедленно перестать говорить о деле — и начать совсем о другом, но о чем? — Слушай, как ты вообще… ну, самочувствие сейчас? Голова трещит небось? Жалкая попытка — но все же в нужном направлении. Дима, впрочем, не оценил такой заботы: кажется, только выше поднял плечи, а голову, наоборот, опустил. — Да так… ну… есть немного, — неловко сказал он, будто выдавливая из себя каждое слово, и Гром быстро понял, что это конец, наверное. Не будет у них больше общих заданий, и не будет Дима смотреть ему в рот. Ведь Игорю нравилось это — нравилось опекать, хоть он всегда и всем говорил обратное. Но наедине, сам с собой всегда признавался: ему повезло с напарником. Повезло. И он хотел бы, чтобы так было и дальше, несмотря на все ворчания, брюзжания и так далее по списку… Но только Дубин теперь уйдет. Как иначе? Он сам бы от себя ушел, еще и в морду бы плюнул на прощание. А тот… извинялся. — Ты не думай обо всем этом, — сказал Гром. — Отдыхай… мы сами. — Я понял, — бесцветным голосом отозвался тот. — Уже достаточно помешал и так. — Да о чем ты? — непонятливо переспросил Игорь. — Ну, привлек внимание случайно, бывает. Я вот постоянно только этим и занимаюсь, а потом огребаю. Уж сколько заданий так запорол. Дубин мотнул головой, как бы говоря — не нужно меня утешать такими глупостями, все равно не поверю. Потом сказал едва слышно: — Я, наверное, от радости все мозги потерял куда-то. Все думал, как бы не облажаться… ты мне такую задачу — большую, важную… А я — пшик. Гром снова уронил лицо в ладонь, надавил на глаза. И что, спрашивается, ему теперь со всем этим делать? Как все исправлять? — Да это я напортачил, пойми ты, — вздохнул он. — Заставил тебя на своих побегушках работать… без связи, без прикрытия надежного. Без ничего, без оружия даже, — стажерам оружие не полагается, да и не взял бы Дубин табельное. Запрещено — а он ведь правильный, не такой, как Игорь. И зачем он только за ним пошел? Зачем вообще с ним связался? Так много вопросов, так мало ответов. — Не на побегушках, а за правое дело, — в голосе Дубина, таком ослабшем, сиплом от многочасовых воплей, в которых он заходился до этого почти несколько дней не переставая, вдруг снова прорезалось что-то жесткое, упертое, узнаваемое. — Я это сразу понял, и поэтому решил… хотел помочь, сделать что-то полезное, настоящее. Был ли это намек на историю с холодильниками и множество подобных ей история, Гром предпочел не узнавать.  — Мне стыдно, но и за себя, понимаешь, за себя обидно тоже, — впервые, кажется, за время их разговора Дима поднял голову и посмотрел, в самом деле посмотрел ему в глаза. — Что я не только тебя — я и себя подвел… Хотел как лучше, а вышло как… как всегда. — Тут Игорю хотелось уже закричать, заорать во все горло о том, что все ровно так — но с тонностью до наоборот. Что это он хотел как лучше. И что это у него вышло как всегда. — Да погоди ты… польза будет, — сказал он. — Ведь ту дрянь, что тебе вкололи, сейчас проанализируют, изучат, вычленят… Дело ведь завели. Пришлось завести, — Гром не стал уточнять, что дело завели все же… несколько иного характера, но и это было лучше, чем ничего. Да это и без того было очевидно. Дима невесело хмыкнул. — Еще бы. Прохожие, наверное, решили: какой-то сумасшедший бегает, — именно так они и решили, подумал Игорь, но не стал добивать. — Я, конечно, почти ничего не помню, но то, что помню… — Дубин сделал какой-то неопределенный жест рукой, потом уронил ее и подавленно замолчал. А вот Гром помнил очень хорошо. Помнил, как тот извивался так, что трое здоровых парней едва могли удержать его не особенно крупное тело. И как повторял его имя — не своим голосом, то высоким, то низким, то оглушающими почти воплями, то едва слышным шепотом. Он пытался было как-то помочь — но ничего не помогло, только капельницы и смирительная рубашка. Помнил ли тот хоть что-то из этого в самом деле, хоть одну секунду? И почему он так надрывно звал его — не маму с папой, не еще кого-то, хоть немного более близкого? Ведь сколько они с Димой были знакомы? Несколько месяцев от силы. Как оказалось, этого вполне достаточно, чтобы все угробить. Пауза между ними росла и ширилась, и Игорь собрался уже уходить; нужно было только сказать что-то на прощание, чтобы молчание не стало уже совсем зловещим. — Пойми, это я там должен быть, — вот тебе и сказал. Дима даже встрепенулся удивленно, потом сказал осторожно: — Ты и мог… И лучше бы это был ты… — Нет, ты не понял, — сгорел сарай — гори и хата. — Я именно должен был, потому что так все и было задумано… мной. Я просто, понимаешь, перемудрил немного, не рассчитал… но я не думал, что ты с ними столкнешься. Такого не должно было случиться, вот и все. Уже сказав все это, он стремительно начал жалеть. Может быть, стоило сохранить все в тайне — ведь так он и собирался, собирался с самого начала… Но слова Дубина вынудили его, можно сказать, вот только все стало еще хуже. Ведь он никогда не был ни разговорчив, ни легок на признания… И на кой черт он полез? Не хотел, чтобы между ними остались тайны? Чтобы недомолвки не разрушили... что? Да неужели осталось, что разрушать? Или когда-то было? Но все, конечно же, стало только хуже — в один миг, когда лицо Дубина потемнело, и он отвернул его куда-то к окну. Он все же никогда не был дураком — наоборот… и даже сейчас все понял, даже пока у него еще не все в порядке было с головой. Удивительно — и как только он сразу обо всем не догадался? — Так ты… — начал было Дима. — Так я… — он, кажется, страстно надеялся, надеялся до последнего, что ошибся. Еще не поздно было сказать, что да, разумеется, ошибся, и все совсем не так, как казалось, — и Дубин бы поверил, потому что привык уже верить Грому. Но если кто-то верит, это же не повод ему лгать. — Ни за что бы не подумал, что наткнутся на тебя, а не на меня. Дима странно дернул головой, будто возвращался снова привязавшийся к нему противный тик, потер ладони друг о друга. — Значит, просто так меня отправил? Чтобы отвязаться?.. Игорь вдруг понял, что не привык к такому. Он всегда обладал пренеприятным характером, был резок с людьми, несговорчив, недобр в общении, но уж точно он не был плохим человеком. И уж точно не привык ощущать себя на стороне зла, но сейчас… именно так и казалось; ему казалось, что он вдруг стал гораздо хуже тех, кто скрутил Дубина и пустил ему по вене — и мимо вены — пока еще неизвестный вид дерьма. В каком-то смысле, наверное, так и было. Он посмотрел на Дубина — тот сидел, обхватив колени и странно выгнув спину, обмякший, будто из него выпустили весь воздух. Игорь прочистил горло, и тот поднял на него странный взгляд — это наверняка была какая-то иллюзия из-за очков, да, искажение от линз, потому что у Димы, с которым он был знаком, не могло быть такого злого взгляда. Еще одно напоминание о том, как Гром все испортил — он, привыкший быть всегда правым, пусть его правоту и не всегда признавали, но в глубине души… какой-то объективной части реальности, скрытой от чужих глаз… и вот — этого вдруг не стало. Он сделался неожиданно тем, на чью сторону никак не мог встать. Ему говорили иногда — заиграешься. Предупреждали, что понимание правил размывается, если слишком долго играть не по ним. — Послушай… — Я не хочу сейчас, — ощетинился тот. — Уйди, Игорь, пожалуйста. Сколько раз Гром его прогонял сразу после знакомства? Сколько мечтал о том, чтобы тот сам как-нибудь отвязался, исчез с глаз долой? И вот тот сам просит его уйти, и от этого так противно — нет, не потому, что неожиданно вдруг оказалась задета его гордость. Вернее, не только поэтому. — Хорошо, — сказал он; что еще можно было сказать? Не умолять же передумать, или выслушать его оправдания, пространные объяснения случившегося — все это было бы слишком глупо. К тому же, его ждало дело, то самое дело, получившее неожиданное продвижение. Сволочи, снова подумал он. Вот теперь уж точно… теперь уже не за Лешу, и не за других несчастных подростков не только — а за него, за Диму Дубина, который только что его прогнал, которого он так оскорбил. Сделать с ним то, что сделали, было большой ошибкой. Не только потому, что это поможет расследованию новыми уликами. И почему он вдруг решил все ему рассказать? Гром продолжал думать и думать об этом до самого вечера, потом — ночью, в своей заставленной и одновременно неожиданно пустой квартире. Дима, кажется, был здесь однажды — нет, дважды; и в первый раз озирался почти испуганно, садился на самый край заваленного всяким барахлом кресла; а на второй уже по-хозяйски смахнул все куда-то и устроился поудобнее, заварил всем чай в жутком покоцанном чайнике. Его вдруг стало очень много, и Игорю не понравилось это поначалу, но теперь, очевидно, он скучал. И теперь он уж точно не выставил бы его вон, но только этого не случится, потому что Дима больше никогда не придет, не потрогает все его вещи попеременно и не выглянет в большое окно.

---

Его выписали через трое суток — Прокопенко зачем-то сообщил об этом Игорю с каким-то особенным значением. Пришлось встречать — тот вскоре вышел, едва заметно пошатываясь, отчетливо похудевший, хотя всегда был скорее тощим. — Что, не ждал? — грубовато спросил Гром, когда они столкнулись взглядами; Дубин только пожал плечами в ответ. — И да, и нет, — он уже не выглядел таким разъяренным, как прежде, скорее наоборот, поникшим и безрадостным. Он стоял, вяло притоптывая ногами, не то от холода, хоть было едва-едва прохладно, не то все еще под воздействием странных тиков. — Что ты… — Жду такси, — быстро сказал тот. Что ж, по крайней мере, он отвечал. Может, тот и вовсе забыл о том, что прогонял Игоря? Может, то было просто очередное… помутнение? Наподобие тех, в которых он его… звал? — Отменяй, — решил Гром. Дубин поднял удивленный взгляд — совсем обычный, искренний и надеющийся, потом взгляд быстро переменился, будто Дима вдруг вспомнил о том, что должен его ненавидеть. И покачал головой. Игорю показалось, что он уже видел желтую машину, подбиравшуюся к ним из-за поворота. Он никогда не пытался удержать людей рядом с собой. Справедливости ради никто обычно и не пытался удержаться… кроме Дубина, разве что. Сколько тот был рядом, терпел, пытался помочь… Неужели не получится хоть раз, хоть единственный раз в жизни отплатить чем-то похожим. Самую малость похожим. Гром оттащил его в сторону за руку. Вышло не слишком похоже по форме, но относительно — по содержанию. Свободной рукой он яростно махнул, отсылая водителя прочь. — Прости, но нужно кое-что… — обсудить? Прояснить? Что тут вообще можно было прояснять? — Тот неожиданно кивнул, пожевал губу. — Да, я, вообще-то, тоже хотел… — он неуютно повел плечами и выдохнул, словно готовясь к чему-то важному. — В общем, я зря тогда… на тебя сорвался. Это твое дело, так что тебе было решать. — Ерунда. И не порть мне тут все! Я как раз собирался опровергнуть... — Нечего тут опровергать. Я ведь стажер, учиться пришел. И это, наверное, тоже был урок. — Так, все, — Гром схватил его за локоть и едва ли не силком запихнул в свою машину. Кажется, на них уже начали оборачиваться прогуливавшиеся неподалеку пациенты. — Давай-ка здесь поговорим. По дороге, — он не стал добавлять «по дороге ко мне домой». Надеялся, что это было достаточно очевидно. Дубин подозрительно косился с соседнего сиденья. — Что ты там несешь, какой еще урок? Я облажался как черт, а ты это своим уроком называешь? — Ну… уроки разные бывают, — резонно заметил Дима, но все же вернул себе выражение лица, куда больше напоминавшее его прошлого. — Ведь дело… дело уже открыли? — Уже давно открыли, — сказал было Игорь и вдруг подумал — а знал ли Дима о том, сколько дней провел в несознанке? То есть, конечно, знал теперь, но помнил ли хоть один из них? — Скоро будешь свидетелем. Тебя не вызывали… пока… ну, пока ты лыка не вязал, — стоило называть вещи своими именами. — Скоро? Я-то думал, ты меня прямо сейчас… на допрос… — и у Грома сердце упало: так вот отчего Дубин был вдруг такой сговорчивый и не сердитый, почти деловой. Вот почему так легко согласился с ним куда-то поехать. Нет… он не догадался, что направлялись они к Игорю домой. Вот проклятье. — Не сегодня, — и замолчал, ожидая, что тот ответит. Но Дима долго не отвечал — наверное, у него просто не было слов. — А что сегодня? — наконец задал тот весьма очевидный вопрос. Ответа на него Игорь не знал. Не имел ни малейшего представления — надеялся, что само придет, однако же не пришло. — Ты же звал меня, по слухам. Постоянно. Так что сам мне расскажи, — это был очень низкий по громовским меркам удар, прямо аккурат ниже пояса. Он ждал, что Дубин опешит, удивится или, на крайний случай, разъярится, но тот только глубоко и серьезно задумался. — Да, кажется, — честно сообщил он. — Вот только я не помню… почти ничего не помню, в общем-то. — Я, вообще-то, и сам тебя звал, — вдруг признался Гром. — По ночам. Кошмары снились. Он наконец догадался свернуть на обочину, потому что одновременно вести машину и говорить так было решительно невозможно. — Кошмары? — кажется, искренне удивился Дима, уже совсем похожий на себя. Нет, он определенно почти ничего не помнил о том, что было, иначе бы не задавал таких вопросов. — Обо мне… что ли? — он еще и спрашивал! — О ком еще? Снилось, кажется, что хотел тебе протянуть руку, а выходило, что отталкивал, то в огонь, то в воду, то еще куда… — Игорю часто снились странные сны, не то от стресса на работе, но то в целом… от специфических ментальных причуд. Но чтобы так настойчиво… — Не хотел тебя кидать в полымя, но так уж само вышло. — Игорь, только не надо мне пилюлю подслащивать, — сказал тот серьезно и ровно, почти будто бы безразлично. — Я понимаю, ты сейчас попытаешься сказать, что хотел меня оградить от всего. Может быть, даже от опасности спасти, и все такое. Только я не хочу, чтобы ты ради меня лукавил, не нужно, тебе не идет. Какая-то проезжавшая мимо машина нервно просигналила — кажется, Гром припарковался не в том месте. — Я, вообще-то, совсем наоборот, — сказал он. — Пытаюсь быть очень честным. И перед собой тоже. Потому что… ты сам подумай. Если бы я хотел тебя прогнать, думаешь, не прогнал бы? Ты когда пришел ко мне стажером, на тебя ставки делали. Кто-то ставил, что я тебя в тот же день выгоню, а остальные — что на следующий. Или доведу так, что сам уйдешь, — он осекся — ведь именно это и произошло в итоге, только прошло поболее пары дней. Очень уж упертый оказался Дубин. — Почему же не выгнал? — спросил он с вполне человечески, даже, можно сказать, почти здоровым интересом. И даже — кажется — надеждой. Неужели ничем нельзя пришибить его несчастную надежду — ни безразличием, ни предательством, ни дурью в венах? — Не смог, — сказал Гром. — Не захотел, — и снова завел мотор, пока снова не завели какой-нибудь протокол за неправильную парковку без аварийки — хватит с него уже разнообразных нарушений. — Только я все испоганил, да? Ты и сам со мной больше не останешься. — Я этого не говорил, — быстро сказал Дубин и зыркнул в его сторону. — Я, вообще-то, как раз наоборот, все думал, что ты больше никогда не придешь за мной. Жалел, что прогнал. Потому что, как дурак, разозлился, а ты в итоге был кругом прав. Тебя бы так не скрутили. Да и ты бы себя не выдал, для начала. Игорь длинно, тяжело вздохнул. Им предстояло еще много разговоров, а такие разговоры он не любил, но придется себе переломить, потому что… — Но я хотел бы научиться, — добавил Дима тем временем. — Чтобы больше не случалось такого… а у кого учиться, как не у тебя? — Да у кого угодно, — щедро предложил Гром. — У меня и учиться-то больше не выйдет… официально, так сказать. Отстранили до выяснения всех деталей. — А мне и не нужно… официально, — отозвался тот, делая какое-то особо значительное ударение на последнем слове. И откуда в нем было это? Странное беззаветное восхищение, чудом выстоявшее сейчас, и этот странный энтузиазм, который ничто не поколебало. Да Игорю и самому бы многому поучиться… Не исключено, что именно поэтому он его возле себя и оставил — почувствовал, что может много почерпнуть в ответ… и слишком побоялся раньше времени расплескать. И только сейчас понял, что нет такой внешней силы, которая заставит Дубина расплескать то, что есть в нем — только он сам, Игорь, едва это случайно не сделал… Но все же не сделал — пока, и теперь хотел только прижать его к себе и держать. Но не делать же это в машине. Придется ехать домой.