Свидетельство

      Быстро кончилось лето, минуло с полдюжины осенних дней. Поля, на которых ещё в июле трудились люди, спасавшие свой урожай полёгшей пшеницы, сейчас стояли заросшие настырной травой. С иных в спешке убирали картофель. Зима обещала быть ранней. Первые птицы уже тянулись длинными вереницами на юг, закликая с собой криками всех, кто страшится грядущих холодов. Но всё это обходило Модди стороной: даты спутались в его памяти, сбились испуганным табуном. Жил он, не обращая внимания на день и месяц, застыв где-то между полёгшей пшеницей и птичьими криками.       Долгими ночами Модди жёг свечи, которые прежде намеревался выставить на прилавке своего магазина, считал минуты, прислушивался к скрипу деревьев за окном, наблюдал за неспешным ходом луны. На утро выходил трудиться изнурённым и ослабевшим и весь день влачил тело и дух с тем же усилием, с каким делает это неуклюжая черепаха. А ведь в начале бессонница и не казалась такой мучительной. Ещё тогда, в середине июля, Модди воспринимал её как трудность временную, совершенно безобидную. В поздний час он задерживался в гостях лишь бы не сидеть в одиночестве дома, пропадал в кабаках и городской библиотеке, иногда выходил в море рыбачить, но всякий раз убеждал себя, что бессонница лишь корректирует часы труда и отдыха в его сутках и не имеет над ним никакой власти. Однако сон с каждым днём становился короче, а тревожное смятение, с которым он боролся лёжа в постели, лишь крепче. Тело его становилось одутловатым, рыхлым и слабым. Из-под припухших век взгляд мутноватый и потерянный всё чаще блуждал без цели, лениво.       Вместе с телом бессонница одолевала и разум. Странные мысли застигали Модди ночью и, как будто бы желая остаться непонятыми, ускользали. Их эхо ещё долго тревожило сознание, распаляя в нём мучительные противоречия, разрешить которые не удавалось и через несколько дней. И когда всё это уходило прочь и чистый разум, просияв, облегчал страдания своей молчаливостью, навязчивые мысли оживали ясным голосом вновь и вновь, лишь бы подкинуть в этот костёр новых дров. И голос их был настолько громок, что Модди был уверен, именно так и выглядит сумасшествие. Но до безумия было ещё далеко.       Он готов был поклясться, что Пугод, окажись рядом, непременно услышал бы его мысли. Однако понять, почему они так сильно беспокоят его друга, ему не дано. Шутливый и легкомысленный, Пугод вряд ли отделил бы личные и глубокие переживания Модди от какой-то вселенской тоски, которая, в сущности, им обоим была не по нраву.       Жизнерадостный, не позволяющий окружающим заподозрить в нём страх перед будущим, он воспринимал смятение Модди как его духовную слабость и лень. Пугод не стеснялся обличать пороки. Вместе с тем, широко улыбаясь, часто раздавал советы и всякий раз подначивал друга к активности. Труд он называл лучшим и самым доступным из существующих лекарством. Лекарством, отбирающим время, которое было бы потрачено на оплакивание своей несчастной судьбы. Лекарством, отрезвляющим от уныния, оживляющим ослабевшее сердце.       А между тем Модди действительно тревожился. Он часто признавался себе в том, что в начале его захватила обыкновенная грусть. От той усталости, которая навалилась на плечи, решительно не хотелось жить. Модди распылялся в сантиментах перед навещавшими его друзьями, пытаясь выразить всю величину своего утомления, и все относились к нему с сочувствием. Однако, когда Модди понял, что усталость подложкой легла под тревогу гораздо более значительную, сердца друзей уже успели исчерпать запасы своего сочувствия. Все как будто бы охладели к нему и под час казалось, что в голосах их даже не осталось дружелюбия. Речи Пугода стали горьки; Модди слышал в них издёвку и пренебрежение. Добрая улыбка друга, его шутки и истории ощетинились в насмешке, заострились своей бессмысленностью пред лицом суетности этого мира. Пугод был так прост, что не укладывался в сложную картину бытия. И Диамкей, навещавший Модди с завидной регулярностью прежде, стал приходить реже. В иные дни он находил в себе силы на слова поддержки, сейчас же в гостях у друга он всё больше напряжённо молчал, будто не душу ему изливали, а испытывали на прочность терпение.       И так тоска, которую мог бы даже сам Модди обозвать бесцельной, вселенской, вдруг обернулась тревогой, что отвращала его от будущего.       Всегда побеждает смерть, однажды с ужасом подумал он в тщетной попытке уснуть.       К чему же эта борьба? — вонзилось копьём в подкорку. Или нет никакой борьбы вовсе?       Если жизнь порождает жизнь, то что претворяет смерть? — ударило как бичом.       Делает ли смерть самого свободного человека на земле закабалённым? Лишает ли свободы духа победой над тленным телом?       Его мучил вопрос: между жизнью и смертью пропасть или мост? Каков замысел этой пьесы? Жизнь пытается вытравить из себя Смерть как нечто косное и ложное, а Смерть истребляет всякую Жизнь, ибо её наполненность должна быть опустошена. Или они подобны друг другу, и, подтверждая это, сливаются во едино, переплетаются как нити на ткацком станке и являются скудному разуму человека лишь разными состояниями, в которых способна прибывать душа.       Смерть есть абсолютное зло, главная антитеза Жизни или лишь недостаток жизненных сил?       Модди не вёл дневников, не записывал своих мыслей, но точно знал, что с каждым днём вопросы становились всё сложнее. Он стал мишенью судьбы, и та била без промаха, точно в цель. И каждый этот удар как факелом озарял бездну, познать глубины которой Модди мог лишь ответив себе на вопрос: пропасть или мост?