Свидетельство

      Серая пелена облаков затянула всё небо. Воздух был влажный и душный, мутный от пара. Его тёплое дыхание растапливало на дорогах грязь, и расхлябанная колея то и дело уводила колёса телеги в сторону, утягивая за собой лошадь. Сама лошадь глухо храпела, налегая грудью на хомут, копыта её опасно скользили в слякоти и с трудом отмеряли шаг. Но хлыст молчал. Возничий лишь изредка подстёгивал животное, обыкновенно в момент, когда колёса норовили завязнуть в грязи.       Телега ехала из города пустая, на козлах её сидел Модди. Он правил лошадью так, будто бы тратил на это занятие последние свои силы: ссутулившись, почти не глядя на дорогу, потряхивая вожжи слабым движением рук.       Всё утро Модди потратил на сборы. Несколько часов к ряду он загружал повозку товаром: ворочал тяжёлые бочки с мёдом, затаскивал короба с сотами и ящики восковых свечей. Несколько раз бросал всё в бессильной злобе, но всегда вспоминал о Пугоде, который, узнав о том, что друг его никуда не поехал, непременно бы завёл свою старую шарманку. Каждый раз, когда бросал Модди начатое дело, Пугод принимался подтрунивать и бестактно указывать на лень. И делал он это так легко и уверенно, будто бы занятие это было главным его удовольствием. Мысли об этом пробуждали в Модди сильное раздражение, и его было достаточно, чтобы остаток сил он бросил на поездку в город. Из злости, из исключительной злости и упрямства, запрягал он лошадь и тащился по грязи с тяжёлой телегой, увязая колесами в каждой яме. Не даст Пугоду ёрничать: покажет пустую телегу и заставит его приберечь все свои шуточки.       В путь Модди отправился после полудня, когда с ночи сырая земля успела немного просохнуть. Однако дорога всё равно выдалась тяжёлой. Так, в сухую погоду, расстояние от дома до города с гружёной телегой мог он преодолеть за час; сейчас же уходило в двое больше времени и сил. Модди часто приходилось спускаться на землю и месить сапогами грязь, помогая лошади вытянуть телегу из глубокой колеи. Когда же он добрался до города, до своей торговой лавки, то с ужасом посмотрел на крытый куском парусины груз. И потянулись долгие часы изнурительного труда. Модди вновь возился с ящиками и бочками, подыскивая им место в хранилище и на витрине. И он вновь бросал дело, вновь ходил в томительной задумчивости из угла в угол. Украдкой надеялся он, что какой-нибудь крестьянский мальчишка, убегая с базара от родителей, заглянет в этот переулок и решится подзаработать, или пройдёт мимо старый знакомый, не способный из доброты своей отказать в помощи другу. Модди ждал, но всё же вновь принимался раскладывать товар. Глупая эта надежда заставляла его медлить, оттягивая каждое движение, зацикливаясь на любой мелькнувшей в голове мысли. Заставляла вскипать кровь и затевала в сердце, истощённом бессилием, злобный бунт против всего живого.       На развилке дорог Модди подстегнул лошадь и обогнал медленно плетущуюся телегу. Лишь завернув в сторону своего дома, он понял, что проехал мимо похоронной дроги. Коренастый серый конь, повесив тяжёлую голову, неторопливо тянул повозку. Рядом с возничим сидел облачённый в тёмную сутану человек; гроб, обложенный еловыми лапами и осыпанный красной ягодой, покоился за их спинами.       Кажется, ещё ни одна даже самая короткая жизнь ни разу не была задокументирована и записана абсолютно точно. И ни разу не была поверена такая летопись мерилом правды, ведь, верно, его ещё не придумали. А что же о длинных жизнях, чьи даже размеры по первым скромным оценкам можно ограничить лишь датой рождения и датой смерти? Они непременно остались для всех загадкой. Но между тем, вся история человеческая, отпечатанная в плоти память, все мысли и устремления, страхи и секреты, на записи которых не хватило бы бумаги и чернил, неизменно помещались в тесный, не многим больше испустившего дух тела, гроб. И вот сейчас всё величие чье-то жизни скукожилось и уместилось в заколоченный деревянный короб подле груды костей и массы гниющего мяса.       Модди обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на дроги, но силуэт их уже пропал. Из раздумий вырвало далёкое ржание: вожжи в руках у него резко натянулись, лошадь встревожено дёрнулась вперёд, закусила удила. Модди оторвал взгляд от развилки. Он откинулся всем телом назад, пытаясь усмирить испуганную лошадь, что широкими скачками несла пустую телегу с быстротой и лёгкостью; оттягивал поводья и в страхе смотрел, как сверкают копыта. Ветер свистел в ушах, трепал гриву, одежду; силился сбросить кусок парусины, лежащий на дне телеги. Натужно скрипела оснастка, бряцал металл, глухо стучали колёса. Мчался бы так под гору и уже бы разбился, думалось ему. Мчался бы так…       Но лошадь зачастила шаг и с галопа перешла на рысь. Только тогда Модди почувствовал, как пенька вожжей больно обжигает ему ладони. Он выпустил из дрожащих рук поводья и вновь обернулся назад. Дорога была изрезана копытами и колёсами. Развилка, коренастый конь, похоронные дроги, люди, колода и лапник — всё осталось за горизонтом.       Модди подъехал к дому. На поляне перед скалой, в которую было врезано его жилище, царило спокойствие. Тихое жужжание пчёл доносилось из-за закрытых дверей зимника, звонко журчала холодная вода. Отдышавшись, он слез с козел и загнал телегу под навес рядом с тесной конюшней, принялся распрягать лошадь. Натруженные руки не слушались его. С трудом вытянув вожжи и ослабив ремни, Модди стал выводить животное из-под оглобель. Лошадь с любопытством вскинула уши: в отдалении послышался звон ботала и короткий покрик.       — А ну!       Ведя под уздцы лошадь, Модди вышел на поляну и увидел, как из-за холма медленно выползает отара овец, а следом за ней Пугод. Он правил стадо в сторону моста, соединявшего два берега запруженной речки. Завидев друга, Пугод взмахнул рукой.       — Последний выпас?       Слова сорвал ветер. Пугод не расслышал и, расталкивая ленивых овец посохом, направился к Модди. Когда он сократил расстояние в половину, Модди вновь спросил:       — Последний раз выгуливаешь?       Пугод, отряхивая одежду, с живостью закивал.       — Поля уже топкие и холодные. Теперь им до весны сено жевать, — и указал рукой на свою овчарню.       Стояла она в некотором отдалении от его дома, врытая на подобии землянки в холм, была довольно тесной, однако тёплой. Уже несколько лет самые суровые зимние морозы животные переживал именно в ней.       — Как съездил?       — Устал, — глухо ответил Модди, — жутко.       Подойдя совсем близко, Пугод мягко огладил взмыленную лошадь, что до сих пор в возбуждении била хвостом и топталась на месте. По поляне прокатилось заливистое ржание.       — Как дорога?       — Развезло, — буркнул Модди. — На силу до города добрался, обратно…       Он осёкся, вспоминая происшествие на развилке. Мысль о том, что телега действительно могла стать для него дрогами, подобно тем, что встретились ему на пути, больно кольнула, пробуждая упрямую злость.       — Обратно полегче было.       Модди нетерпеливо отдернул лошадь и повёл её в конюшню. Пугод скорыми шагами увязался за ним.       — Ну и хорошо, зато хоть из дома вышел, — повеселел голос друга, — и лавка простаивать за зря не будет. Да и вообще...       — Овцы. — Резко перебил его Модди. Он развернулся, загораживая проход и угрюмо кивнул, указывая куда-то в сторону.       Пугод растерянно мотнул головой, но не сказал ни слова, обернулся — его овцы разбредались по берегу. Он хотел попрощаться с другом, но тот уже скрылся в тени стойла и, будто бы нарочно прячась за лошадиные бока, встал в самом тёмном углу. Робея, Пугод тяжело вздохнул и ушёл собирать овец. Несколько минут Модди, вытирая лошадь от грязи и пота, прислушивался к шуму на улице. Вскоре застучали о дерево моста копыта. В проёме ворот виден был другой берег, на котором располагались владения Пугода. Модди выглянул из-за лошадиного крупа и увидел, как всклокоченное стадо суетной трусцой бежит в сторону хлева.       В них ли жизнь? — задумался Модди. В этих ли безмозглых животных жизнь, если всё, что делают они, это растят шерсть на своих боках? Им ведь даже и дела никакого нет до того, кто будет их стричь и кому достанется их руно. Дела нет до того, кто их кормит, на каких пастбищах.       — А ведь всё равно скажут, что они живые, — заворчал Модди, снимая с лошади хомут. — Блеют, дышат, щиплют траву, а значит живы.       Он вновь обошёл лошадь, чтобы окинуть взглядом улицу, но теперь там, где прежде ходили овцы, стоял Пугод. Щурясь, он долго выжидающе смотрел на распахнутые ворота конюшни. Модди, боясь быть замеченным, вновь спрятался за покатые бока лошади. Животное глухо фыркнуло.       — Пугод первым бы это заявил. Уж он-то уверен, что знает каждую свою овечку. Все их повадки ему понятны, капризы — хорошо известны. — Модди сплюнул, злость засела в чертах его лица. — Но между тем он не знает, а мне-то известно, что все как одна его овцы глупы и безвольны. Они доверяют мне так же, как и ему, и, если я вдруг начну резать их как дикий зверь, страх в них проснётся лишь когда поляжет половина отары. Вот уж живые существа, вот уж стремление к жизни!       Лошадь, будто бы отвечая на слова хозяина, заливисто заржала, подрыла копытом сено, энергично тряхнула головой, однако Модди уже уходил прочь, не обращая на неё внимания. Он опасливо выглянул на улицу — на другом берегу никого не было видно. Закрыв ворота конюшни на засов, Модди направился к дому.       Лишь переступив порог, он в полной мере почувствовал свою усталость. Боль протянулась по хребту, охватила лопатки и поясницу, набросилась своей тяжестью на тело, подчиняя его томительному бездействию. Модди с усилием потянул сапоги за каблук, и руки его затряслись мелкой дрожью. Весь грязный и продрогший, он сполз на пол и на силу избавился от верхней одежды. Холодный воздух тут же забрался под рубаху. Стылый дом встретил хозяина тишиной. Модди побросал вещи и кинулся в полумрак зажигать лампы и растапливать печь.       Через четверть часа все комнаты уже были освещены, огонь с неохотой занимался в топке, робко притрагиваясь к щепе и чурбакам, однако теплом дом начнёт наполняться не скоро. Модди оставил около печи охапку поленьев, омыл тело холодной водой из купели и, укутавшись в отрез шерстяного сукна, уселся в спальне на табурет. Он чувствовал себя разбитым. Мышцы в теле пульсировали от утомления; от рези в глазах голова шла кругом, мысли путались меж собой. В тишине минуты тянулись нарочито медленно. Огонёк висящей на стене масляной лампы мелко подрагивал. От долгого наблюдения за ним казалось Модди, что свет его тускнеет, практически гаснет. Несколько раз он с досадным вздохом поднимался с места и шатаясь шёл в сторону лампы. Однако всегда, стоило ему только приблизиться, пламя неизменно возгоралось ярче, обманывая его зрение.       А мёд? — вспыхнул вдруг воспалённый разум. Свечи, выручка, мёд, хоть что-нибудь… Какая глупость!       Модди вскочил и, не находя себе места, зашагал по комнате. Мучимый головной болью, он с трудом переводил взгляд и бродил взад и вперёд как в тумане.       — Какая глупость, — выдавил из себя. — Овцы — они никогда не были живы, а что до меня? Не всё ли равно мне кому продавать мёд и свечи? Не всё ли равно…       Он подошёл к окну и лбом прижался к холодному стеклу. В опустившемся на землю мраке был виден льющийся из дома Пугода свет. Затянутое облаками небо угрюмо чернело, наползая на море и сушу, сливалось с горизонтом. Модди прикрыл глаза и на мгновение ему показалось, что усталость клонит его в сон, однако приятное наваждение быстро исчезло.       — Чем я лучше этих овец? Я тоже ворочаю языком. Я тоже дышу, тоже ем пищу, — хрипел Модди, чувствуя, как отчаяние сдавливает ему грудь. — Разве это достойное свидетельство того, что был жив.       С каждым новым глубоким вдохом он чувствовал, что воздуха не хватает. В смятении Модди бросился к печи, однако заслонка была отодвинута. Сшибая плечами углы, добежал до рукомойника, смочил горячий лоб водой и подстёганный тревогой забрался обратно в спальню. Однако воздух её был, как и прежде, удушающим. На ватных ногах, Модди прошёл через всю комнату прямиком на балкон, сбивая по пути табурет. Свежий ветер холодом и сыростью задышал в его лёгких. Жар на мгновение отступил. Странное ощущение нарастало, ширило грудь, пульсировало в мозгу. Что-то тяжёлое наполняло тело, делало его неподъёмным, обволакивало суставы и сочленения, заставляло каждую клеточку деревенеть. В памяти ярким образом встал коренастый конь, зазывающий своим ржанием: громким, пронзительным и всеобъемлющим как набат десятка колоколов. Резкое головокружение выбило землю из-под ног, и Модди повалился на пол так, будто бы только что потерял равновесие в козлах.       Он тоже был жив? — грохотал в голове вопрос. — Он, чья вереница дней уместилась в крохотном гробу, тоже когда-то был жив?       — Разве мог он знать о том, что жив? Разве мог он знать? — Горестные причитания сыпались как в бреду. — Не мог ведь, верно...?       Модди потерянно мотал головой, и хватаясь за стены, пытался подняться. Руки не слушались его. Отирая испарину, он коснулся пальцами бугристого шрама, отёкших глаз, засаленной бороды, но почувствовал, что не может признать своего лица. Модди зажмурился, задышал широко раскрывая рот. Усталость влекла его в постель. Желание забыться блаженным сном, кажется, подняло его на ноги, потянуло в комнату и обрушило там безвольное тело.       Он пел о том, что живой, а оказался смертным! — ударило по сердцу как молотом.       Модди почувствовал в груди своей пустоту и в полуобмороке попытался нащупать руками край постели. Голова налилась свинцом. Прежде, чем что-либо осознать, он почувствовал, как напирает на него стеной изголовье кровати, как зажимает слабое тело словно в тиски. Блуждающий его взгляд угасал, сердце же билось всё чаще. В сверкающие страхом глаза бросили пригоршню пепла. Модди совсем ослеп. Страшный круговорот захватил его дух, сжал и скрутил как бараний рог. Показалось ему, что всё живое отступило, отпрянуло как зверь от огня, кануло в бездну, что вновь предстала пред ним. Затаив дыхание, Модди оцепенел, съёжился и затих, проваливаясь в глубокий мятежный сон.