Свидетельство

      Заскрежетали дверные петли, — а когда заходил ведь и не заметил, — топкая лужа, причмокивая, проглотила сапог по голенище и едко плюнув запятнала плащ. С тихим присвистом прошелестел меж косяком и дверью воздух — библиотека с облегчением вздохнула, захлопывая зев парадной. Модди отшатнулся, и каблуки вдруг громко цокнули на битой брусчатке, с шорохом качнулись полы одежды.       Переулок смолк. Он обвёл его взглядом, встречаясь глазами с прохожими. В уши, будто из кадки, заливали воющий шум: шелестящий, словно по ветру ползущий, бархан, раскалённым воздухом далёких пустынь обжигающий слух. На негнущихся ногах Модди бросился прочь. Изумлённо и цепко вперились в него взгляды — так рассматривают пришлого дикого зверя на улицах города, ожидая охотников. Сияли глаза словно кошачьи, был в них по-шакальи тревожно-ехидный блеск, с каким во вскипающем предвкушении ожидают падение грешника, и тихо вязал узелочки едкий шёпот.       Все вокруг, кажется, скалили зубы — Модди хотелось ощериться в ответ, но страх крепко хватал за горло. Точно артист на помосте, а программа всем уже известна. Они заглядывали в окна, вдруг в ужасе подумал Модди, они видели всё. В груди заметался стыд. Модди замер, с трудом сдерживая желание диким ветром броситься прочь. Но если гардины всё-таки закрывали окна, и никто ничего не видел, то ему просто необходимо сохранять спокойный вид.       Весь в напряжении, Модди обернулся, но с места двинуться не смел. Он неловко изгибался и вставал на носки, но окна библиотеки скрывались за каменным выступом стены и были совсем невидны.       А если этот мальчишка кого-то ждал или успел кого-нибудь предупредить? Модди похолодел, и тяжело дыша зашагал дальше, пряча голову в плечи, кутаясь в густой мех. Лучше уйти, лучше исчезнуть; он затеряется в толпе, он уедет из города и книгу он сожжёт — даром досталась, так пусть и пропадёт пропадом.       Широкий просвет площади приближался. Модди замедлился, переводя дыхание, и обернулся на пройденный путь, но, когда увидел, как гогочущим роем толпятся люди около дверей библиотеки, рванул вперёд широким шагом. Стук каблуков насквозь — от пяток до макушки — прошивал тело и в сеть попавшей рыбой бился в черепе, затухая. И будто пересмешником вслед за стуком этим крякнул надсадно топор. Модди вздрогнул, холодея, и замер. Прикованный зрелищем кровавого развала мяса он не мог пошевелиться, и чем дольше стоял перед лавкой и смотрел, тем глубже проникала в него густая горечь крови. Мясник ворочал на крюке синюшную распотрошённую тушу, раскинувшую в стороны окоченевшие ноги. Скрипели стойки, подпиравшие крышу, когда нож отсекал ребро за ребром. В чёрной пропасти брюшины виднелся остов.       Крякнул топор. Заворочался в суставе, зачавкал связками и с топким треском разъял на части. На замаранном и распухшем от влаги полене рубил баранью рульку. Чей-то острый локоть больно ткнул в бок, и Модди отшатнулся от лавки мясника, уступая место. Потупил взгляд, чувствуя, как тошнота подступает к горлу, уставился на чешую брусчатки. В щербинках камня и в расселинах кладки поблёскивала чёрная вязь: не то грязь, не то кровь — и ползла по ткани одежд тёмными разводами вверх. Модди устало повёл плечами. Плащ, вымоченный и запачканный, отяжелел и теперь тянул вниз, что к земле приколоченный. Модди затаив дыхание прислушивался к этому чувству давления, ложащегося ему на плечи, как вдруг полу плаща дёрнули, заминая складками потянули в сторону. Застучали сапоги, всколыхнулись тяжёлыми вздохами прохожие, и сдавленный крик заевшей шестернёй засипел противно. Модди поймал равновесие, шагнул в сторону, и убогий нищий, разинув рот полный гнили, быстро прижал к груди отдавленную руку. Ветошь, а не человек. Дремучий лохмотник, пропахший кровью из мясницкой лавки, потом и нечистотами, мелко трясся, и отзвук его крика тянулся что нить под пальцами пряхи и истончался. Он задрал голову так, что затылок упёрся в лопатки, повёл носом. Гнилые веки его задрожали, раскрылись, и глаза бесформенные, водянистые, исчерченные тонкой кровяной сеткой стали искать кого-то в воздухе.       Модди в ужасе попятился назад, но его оттолкнули в спину. Слепец протянул сочащиеся кровью пальцы и выплюнул что-то сухими губами. Слова осели в чёрной слякоти, омывавшей брусчатку. Модди зажмурился, цепляясь за свистящую тишину в голове как за единственное спасение, но стоило ему открыть глаза, и скрипучий возглас, повторённый уже многократно, настиг его.       — Где храм? Крючьями пальцев калека вновь ухватился за подол плаща и, жалобно скуля, потянул на себя. Крякнул топор. Модди отпихнул ногой слепца — тот повалился на бок, глаза его заворочались, оттягивая в разные стороны веки, — и кинулся прочь. Далеко за спиной захлопали двери и чьи-то громкие крик и ругань шумно прокатились по переулку и как метлой сор вышвырнули на широкую площадь.       Модди оторопело огляделся и засеменил, уклоняясь от снующих вокруг рыночников, в сторону конюшни. Чувство, что чьи-то пальцы пытаются сдёрнуть плащ, не покидало его. Он дошёл до середины площади, но продолжал одёргивать полы одежды, оборачиваясь как по часам. Резь в глазах не давала разглядеть лиц. Модди не мог понять, что с ним: жар ли от какой-то болезни одолевает тело или тошнота от забившегося глубоко в глотку запаха крови так сильна, что сводит его с ума. Тонкие нити, сплетавшие воедино тело, на мгновение отяжелели и очертили линии свои мелкими уколами так, будто бы чья-то рука прошлась иглой по намётке. По шее скользнул холодок. Модди почувствовал, как стремительно у него немеют пальцы руки, как вязкая боль перекидывается на запястье и предплечье — книга была всё ещё у него. Сквозь туман он посмотрел на пальцы, сжимавшие корешок альбома: все побелели, заострились гранями окаменевших сухожилий. Утерев с лица испарину, Модди наконец перехватил альбом, и онемевшая рука тяжёлым канатом ударила его по бедру.       Теперь внутренний взор был обращён к аорте, что мощными толчками колыхала живот глубоко под одеждами, дожимала ударами диафрагму и органы. Модди знал, что стоит ему лечь ничком, и тело его будет сотрясаться от этой пульсации. С каждой секундой он всё яснее и яснее ощущал мощные стенки её ствола, её толщину. Аорта горела в брюхе раскалённым металлическим прутом — Модди задышал поверхностно, будто боясь обжечься. Наверное, это что-то сродни тем ощущениям, что испытывают шпагоглотатели во время исполнения своих трюков. Он слышал (слышал даже из-под слоёв одежды), как по главному акведуку его тела сердце с шумом гонит литры крови.       Модди зашагал шире и твёрже, пытаясь заглушить мысль об аорте ударами каблуков и резкостью движений, но пульсация поразительным образом резонировала в груди, отбивая чёткий марш. Модди перешёл на бег. Встречный ветер выбивал из него остатки тошноты и остужал голову, но шум города, как и прежде, доносился до слуха глухо, как из-под тяжёлого одеяла. В стороне мелькнула чья-то фигура, и Модди вильнул, что лошадь без шор, и налетел на полном ходу на человека. Ругань ворчливая, но беззлобная таяла в воздухе. Модди, стараясь нащупать руками землю, силился подняться одним рывком. Задней мыслью он вдруг признал в незнакомце давнего товарища.       Высокая фигура, одетая не богато, но с исключительной аккуратностью, неловко переминалась с ноги на ногу и лёгкими движениями отряхивала одежду. Лукаво сверкнув глазом сквозь стекло золочёного монокля, Лаврин наклонился и поднял с земли книгу. Его манеры были аккуратны, а выправка похожа на солдатскую: такие скупые и сдержанные движения.       Лаврин с любопытством приоткрыл книгу. Завидев чертежи зданий, он заулыбался с азартом и важностью, которые посещают обычно одарённых каким-нибудь особым знанием людей. Лаврин был из тех, кто положил годы своей жизни на изучение многих наук. Долгое время жил он впроголодь, однако знаниям своим не изменял, и теперь от навыков его и регалий не отворачивались заказчики даже тогда, когда сделка начинала пахнуть кабалой.       И вот сейчас чувство сопричастности к собранию этих рисунков тешило его самолюбие. Лаврин не знал имени автора, но точно умел понимать тот язык знаков и образов, на котором творят архитекторы.       — Вставать собираемся? — он спешно захлопнул альбом.       Когда Модди наконец поднялся, Лаврин предстал пред ним платком отирающим поднятую с земли книгу.       — Здравствуй.       Лаврин в ответ приветственно качнул головой. Он добродушно улыбался, лицо его выражало спокойствие, однако во взгляде играла какая-то хитреца. Альбом выпускать из рук как будто бы и не собирался. Модди напряжённо наблюдал за пальцами, натирающими запачканные форзацы.       — С тобой всё в порядке? — Модди вздрогнул потревоженной птицей и тяжело нахмурился. — По каким оврагам тебя носило? Боже, да у тебя вся одежда в грязи.       Модди одёрнул меховую оторочку, но Лаврин вдруг мягко ткнул платком ему в грудь.       — Ищи, пока не поздно.       Модди, растерянно хлопая глазами, приложил руку к вороту рубахи и пальцами нащупал пустые нагрудные ножны. Он медленно опустился к земле и, едва шевелясь, принялся высматривать потерянный клинок, но, как бы ни старался, заметить его не мог. Возросшее в глубине желание разразиться руганью мгновенно осело, стоило Модди припомнить мальчишку из библиотеки. В голове чёрный туман — он не помнит, что сделал с ним. К вискам прислонили раскалённое тавро, сердце забилось под самым языком. Спиной чувствуя на себе внимательный взгляд, он боялся пошевелиться.       — Не видать? — не то ехидно, не то надсадно спросил Лаврин.       Модди поежился, раскорячившись прополз в сторону на полметра и встал на ноги. Он долго не оборачивался, нарочно с несвойственной себе педантичностью отряхивая запачканные штаны, поправляя ремни, запахивая пустые ножны за растрепавшийся ворот и бормоча нескладно.       — Не нашёл?       — Дома оставил. — Ответственно закивал Модди, тяжело сглатывая. — Точно, дома.       Он обернулся. Лаврин глядел с подозрением, но Модди, застыв истуканом, и бровью не вёл.       — С тобой всё хорошо…       — Болею. — Мысль едва поспевала за языком. — Кажется, болею.       Лаврин повёл носом и закивал, с пониманием закивал, прикладывая к груди свободную руку. Да только что ему было понятно? Нахмурившись, он смотрел въедливо, и Модди казалось, что не поверх головы, куда-то вдаль на площадь, не в глаза, а прямо на грудь, на выпирающие из-под одежды ножны. И взгляд был острый, и меж соломенных бровей в неглубокой морщинке будто сидела какая-то насмешливая снисходительность, изобличавшая враньё.       Модди огляделся кругом, ища кого-то взглядом: кто-то всё рассказал. Рассказал ему про библиотеку, про нож, про книгу, про болезнь; а может быть и не только ему, а всей площади, и теперь горожане и торговцы, вздыхая и судача промеж себя, так же как он высматривают кого-то в толпе. Модди подумал про себя, даже с некоторым утешением, что про болезнь никто кроме Лаврина и не знает, ведь он выдумал это только что. И если начнутся расспросы, то, пожалуй, ему удастся выставить себя по-настоящему больным, но что говорить об остальном он не знал.       Модди поднял взгляд — растерянность сменилась нетерпением, — и резво потянулся за книгой, но Лаврин слегка отшатнулся. Он посмотрел на потёртый альбом и переложил его в другую руку, пролистнул пару страниц и заулыбался примирительно.       — Откуда ты его достал? — голос казался мягким, но Модди ясно видел властную чёрточку в выражении лица. — Чудная находка.       — Из библиотеки, — с трудом вытащил из себя Модди.       — Не уверен, что Диамкей разрешил бы тебе забирать это из библиотеки. Сам знаешь, после потери какой-то своей рукописи он запретил выносить за пределы библиотеки книги, лишь переписывать их.       Модди скривился и нервно усмехнулся. Натянутая улыбка поползла по его лицу.       — Диамкей не был против.       Модди приосанился и выглядел теперь даже немного самодовольным. Густые усы и борода скрывали напряжение его губ, однако широко раздутые ноздри и распахнутые будто в испуге глаза выдавали его волнение.       — По-товарищески, значит. — Лаврин вновь повёл носом, вновь закивал. — Вы же друзья.       — Друзья, — тяжело уронил Модди и тут же глухо, неожиданно даже для самого себя добавил: — я искал тебя.       Лаврин фыркнул скептично и, послюнявив палец, раскрыл книгу. По лицу его поползло удовольствие — страницы альбома тихо зашелестели. Он медленно и с наслаждением осматривал чертежи, изредка качал головой и как-то неопределённо чуть взмахивал пальцами, будто дирижируя ансамблем стройных чернильных линий.       Страница вновь перелистнулась, и Модди вдруг мягко, почти невесомо, тронул Лаврина за плечо.       — Можно по этим чертежам возвести?       Лаврин потупил взгляд, вчитываясь в заметки на полях.       — Склеп? — Он коротко рассмеялся. — Ты собрался помирать?       — Можно? — нервно переспросил Модди.       — Были б деньги. – И, голодно всматриваясь в линии чертежа, добавил: — Диамкей ко мне направил?       — Диамкей. — Вновь односложно.       Рука, которой Модди указывал на чертёж, мелко дрожала, жирно поблёскивая потом. Его взгляд был жадным, но в пелене усталости казался потерянным. Модди, скованный гадливым чувством стыда, ждал ответа — от возросшего волнения напряжение до боли сдавило плечи.       — Всё хорошо? Ты как-то неважно выглядишь.       — Так можно?       Лаврин помедлил, задумчиво посмотрел в небо и вздохнул надсадно, будто сдерживая подступающий к горлу смех.       — Модди, это слишком неожиданное предложение. Такие вещи надо обдумывать. — Он был неспешен и с особым, как бы нравоучительным выражением выговаривал каждое слово. — Это же не минутное дело, всё организовать, на всё решиться. Найти материал, людей, которые доставят его с каменоломен, каменщиков, зодчих. Место, в конце концов, нужно всё распланировать на месте. Ты успокойся, выдохни. Такие вопросы не решаются на горячую голову.       — Место есть.       Лаврин шумно вздохнул, взбешённый его упрямством. Он с грохотом захлопнул альбом и отшатнулся в сторону, грозно кривя лицо.       — Да что же ты уцепился так в эту идею!       — Знаешь, когда конь летит на всём скаку...       — Батюшки, больно красивые речи, — осадил его Лаврин. — Знаешь, такие звери с размаху ломают ноги в кротовьих норах. Ты четверть часа назад ползал здесь и искал в грязи нож, которого и не было, весь трясся и говорил, что больной, а сейчас хочешь решать со мной такие вопросы. Да это несерьёзно, слышишь меня, это, чёрт возьми, несерьёзно.       Но Модди молчал, не смея проронить ни слова. Он продолжал выжидающе смотреть на Лаврина глазами спокойными и, кажется, совершенно пустыми.       — Место есть, — тихо, но твёрдо повторил Модди.       — Где же?       — На дороге из города к поместью, на берегу реки. Я выкупал там земли в этом году.       — И ты думаешь, что вода не размывает там берега? Ты думаешь, что, когда весной тронется лёд, он не разворотит там всё? А если лёд разворотит берег, где будут лежать материалы, которые мы сейчас туда завезём? Ты думал об этом?       — Место есть, — упрямо протянул Модди и прибавил, — и начать строительство я намереваюсь уже сейчас.       Лаврин весь переменился в лице и засмеялся глухо, торопливо перелистывая страницы. В его движениях сначала появились какая-то небрежность и пьяная будто раскованность, которые скоро сменились тихой деревенеющей злостью.       — Дурак. У тебя сейчас ничего кроме этих рисуночков нет. Ударят морозы, и кто на тебя работать будет, да и… — Лаврин плюнул, и, понизив голос до заговорщицкого шепота, спросил: — тебе вообще на кой ляд сдался этот склеп?       — Это храм. — Модди глупо заулыбался, но быстро поник.       Рефреном отозвались скрипучие слова нищего из переулка. Были схожи они до последнего отзвука: от свистящего вздоха и до глухого бурлящего придыхания. Послышалась вонь нечистот. Модди в смятении обернулся на площадь. Дольше, чем следовало бы человеку просто осматривающемуся, глядел в сторону переулка. Дрожащими пальцами заламывал он край плаща и тяжело тянул носом воздух.       Неуверенно повернувшись к Лаврину, Модди не поднял глаз, уставился в землю. Сапоги его были истоптаны, изгажены грязью; тот грязный лохмотник хотел бы себе такие сапоги. А были ли у него ноги? А если бы не было, он бы сапоги всё равно отобрал. Он бы снял их с мертвеца — не благоволит ли Смерть живым такими подачками?       Не говорит ли языками живых, чтобы прославить себя? В гробах нет ничего живого, но в живом теле смерть перекашивает весы. Что живого осталось в том нищем слепце?       — Какой храм? Тебе их не хватает в нашем городе? — съязвил Лаврин, панибратски схватил его за плечо и встряхнул. — Иди к Диамкею. Он тебя как родного примет.       — А тебе хватает бога? — проникновенно спросил Модди. Лаврин на это лишь рассмеялся и недовольно фыркнул.       — То, чем занимается Диамкей, шарлатанство и злобное мошенничество. — Он вдруг просиял в ехидной улыбке. — К нему никто не идёт, это он идёт ко всем, чёртов поборник. Да и бог что, воздух что ли, чтобы его хватало. Скажешь тоже.       — Так тебе не хватает бога…       — Нет никакого бога! — взъярился Лаврин, улыбка пропала с его лица. — Но если он есть в мире, в котором попускаются страдания и ненависть, то и не нужны мне ни одобрение его, ни покровительство. Пока кто-то где-то ваяет новый вид жизни, мы месим грязь, рвём глотки за то, чтобы выжить, и бесславно гниём в земле.       — Твоя смерть не будет напрасной, — слова звучали любовно, утешительно даже; Модди неуверенно скривился в улыбке.       — Пошла бы к черту твоя смерть, — горько усмехнулся Лаврин в ответ.       Тот нищий, пожалуй, был мёртв, подумалось Модди. Имя его уже растворилось в зловонии городских проулков, тело гниёт и член за членом отмирает, навсегда отмирает. Лишь дух упрямо ищет храм. На какую паперть хочет он приволочь это ветхое тело?       Уязвлённый, согласный на унижение и унижений жаждущий, вечно ищущий угол, куда можно приткнуть свою бесконечную глупость. А неверующий унижений боится и угол не ищет, ибо знает достаточно.       — Лаврин, ты проклинаешь смерть, а что ты хочешь-то от неё получить?       — Что за глупый вопрос? — голос его вдруг зазвучал чрезвычайно серьёзно.       — Ну не вечной же жизни ты у неё требуешь.       — Я ничего от неё не требую, — тихо и злобно проговорил Лаврин. — Слышишь меня: пока мир таков, каков есть, не нужен нам никакой бог. У него истина своя, и время познавать её ещё не пришло. Я, знаешь, как-то не перевариваю всю эту эфемерность. Я когда груз в порту принимаю, вижу выращенных в борделях детей, и вид их меня потрясает больше, чем откровения свыше. А что до смерти, так нечего к ней спешить, всегда успеется.       — И всё же ты…       Но Лаврин посмотрел на Модди с холодом, строгие губы его чуть кривились в улыбке. Он наклонился к самому уху и заговорил голосом спокойным и степенным, неторопливо вытягивая из груди слово за словом:       — Дышло, в которое ты так грудью упёрся, в итоге тебя задушит.       Модди отшатнулся, а Лаврин улыбнулся ему, но как-то подло и наиграно. Его широкие плечи расправились, он приосанился и, будто зверя подманивая, протянул закрытый альбом. Модди даже не посмотрел в сторону книги — жар вновь напал на него. Дрожащими руками он распахнул ворот, нервно огладил пушащийся мех оторочки. Вздохнул глубоко. Лаврин смотрел на всё это в тишине, но, когда молчание начало становиться неловким, не выдержал.       — Иди, иди куда шёл! — Нервозно бросил он, махнул рукой и сам быстро зашагал прочь. — Чертежи изучу. Завтра, слышишь, завтра приеду к тебе. Жди.       Стоило Лаврину покинуть широкую городскую площадь, как Модди принялся со звериным упрямством распахивать одежду. В грязь полетели латунные пуговицы, где-то с треском лопнула ткань. Он дышал глубоко, приложив руку к груди. Сердце стучало в глотке, вставало горьким комом. Модди расчёсывал бороду и, чем больше трогал её, тем сильнее хотелось ему вонзиться ногтями в мягкие щёки. Зуд оттеняла тупая пульсация, сгустком боли засевшая в кадыке.       Весь изъевший себя, он с трудом добрался до конюшни, расплатился за постой и, взгромоздившись в седло, выехал обратно на площадь. Город теперь казался пустым. Сидя на лошади, Модди видел, как уползают в стороны кривые улочки, как редкие прохожие неуютно жмутся к высоким стенам домов, оставляя дорогу свободной. Солнце медленно катилось к горизонту.       Модди осторожно тронул лошадь, и та сделала несколько шагов в сторону переулка с библиотекой. В узком проходе его роились люди, словно вся городская жизнь забилась в норы подобные этому тупику. И вдруг из суетного его копошения вышло несколько человек, дышащих жаром, перемазанных грязью и кровью. Храня молчание, они, натужившись, тащили большой сверток. Ткань его была багровой, тяжёлой, сверкающей влажно.       Модди коснулся груди, нащупал ножны и крепко схватил их сквозь рубаху. Люди приближались. Завидев всадника, они замедлили шаг. Модди долго смотрел на них, не решаясь заговорить. Где-то вдали послышался сиплый плач.       — Вы будете читать над ним молитвы? — робко спросил он.       — Этому наши молитвы ни к чему. Такие богу не молятся, — ответил кто-то; по толпе прокатился сдержанный смешок, люди переглянулись настороженно. — Господин?       Но Модди уже не слышал их. На силу расцепив пальцы на ножнах, он подстегнул лошадь и бросился прочь. Воздух над головой протяжно завыл, и в грудь ударил бой тяжёлого колокола, отмерявшего час: тягучие волны его звона тянулись с окраины к городу и шли сквозь него, таяли над далёкими выселками. И, отсекая гул колокола, городской шум, лошадиное ржание и молитвенный плач, крякнул топор.