Свидетельство

      Грохот вспугнул стайку ворон, обклёвывавших клюкву с кустов. Всклокоченная чёрная туча шумно поднялась в воздух. Модди выскочил на улицу и торопливым широким шагом устремился к большой дороге. Птицы вились в небе и кричали рвано и глухо, подвывал ветер. В ушах воинственно стучала кровь, немигающий взгляд, застывший и твёрдый, был устремлён в сторону города.       — Слабой и бессловесной, — повторил он, перешагивая широкую промоину вдоль дороги. — Вот она эта жизнь! Спряталась за повязочкой, укуталась в сутану. Поглядите на меня: я Жизнь, и я от Бога!       Модди сплюнул и, напуская на себя мрачный пафос, ударил кулаком в грудь, однако не сказал ни слова. Порыв в нём вздымался большой волной, подхватывал на гребень своего цинизма, рвался наружу; после резко обрушивался, забирая с собой в бездну сутолоку мыслей, оставляя в ожидании нового прилива, новой волны.       Он шёл уверенно, в каждый свой шаг вкладывая силу и стойкость. Нагромождение домов, что лезли друг на друга своими стенами, вздёргивали к верху крыши и устремляли в небо печные трубы словно корабли мачты, приближалось, росло. Город сбился в кучу как испуганное стадо. И тот же страх, что стискивал здешние улочки, трамбовал напускной брезгливостью в Диамкее всё простодушие. И ничто не удивляло Модди. Кажется, он всегда внутренне был готов к этот болезненной агрессии. Однако точила его разум одна мысль: Диамкей говорил о смерти так просто и лаконично, что в словах его Модди улавливал пренебрежение.       — И как же так? — не унимался он. — Как? Она подпускает его так близко к себе, но почему? Диамкей мог читать свои молитвы над дубовыми колодами, хозяйничать на кладбищах, так вольно говорить о милосердии бога и при этом совершенно не мучиться вопросами о запредельном. Модди пытался понять, кто Диамкей: призванный или шут, — и кто в таком случае он сам. Не более ли смешон тот, кто, мучая себя вопросами о бытие и небытие, сам вдруг сходит с ума? А ведь безумцам не дано выбирать между здравием и беспамятством.       Сердце кольнула обида. Город встретил грохотом сорванных с петель ставней. Ветер чесал своей косматой лапой крыши, срывал когтями черепичную чешую, и она со звоном разбивалась о брусчатку. Модди вдруг припомнил слова Диамкея о книгах, и ноги сами понесли его в сторону библиотеки.       — Думаешь, истину в книгах нашёл. — Ядовито процедил Модди, сворачивая с людной площади в переулок. — Ею там и не пахло.       До него донёсся запах сена и навоза. Он обернулся на ходу и взглядом проводил угол выступающей на лоно площади конюшни. Незамысловатое, совершенно заурядное сравнение вдруг выбило из его глотки истеричный смешок, печально омрачая улыбку. Модди был в этом мире постояльцем и гостем. Как конь, дожидающийся своего часа в Центральной конюшне. Часа, когда пробьёт колокол, кто-то отчеканит заученную молитву, посадит ягодный куст и выгонит прочь из этого города. Прочь из этого места, вон из сердец живых.       В тесном переулке все расступались и жались к стенам, пропуская его вперёд. Голоса бедняков, тянущих в подаянии руки, слезливо выли, взывая к милосердию, и глохли в потоке лести и брани торговцев и жандармов — земной гимн страданиям и страстям.       Модди зашёл в библиотеку и тишина, царившая в ней, отрезвила его. Шумный город остался за дверью; здесь лишь молчание тех, кому не суждено упокоиться в памяти людей. На входе его встретил снующий и робко заискивающий юноша, что был когда-то взят Диамкеем под своё покровительство и теперь поставлен следить за библиотекой. В кротком поклоне он спросил:       — Могу ли я предложить вам перо, чернила и бумагу, господин?       Модди слабо, как будто лишь только из вежливости, кивнул. Юноша удалился и вернулся уже с письменным прибором. Он вновь кротко поклонился.       — Всё во славу Клюквенного Бога. Всё совершенно…       Но Модди не дал ему договорить и грубым движением вырвал из рук поднос с чернильницей и стопкой бумаги. Он стремительно зашёл в просторный зал. Высокие книжные шкафы тянулись по всей длине стен и отдельными рядами стояли в центре. С подачи чьего-то эстетизма каждый уголок помещения был педантично убран: разделы с книгами, посвящёнными географии, судоходству и навигации, были обставлены подзорными трубами и компасами, обвешаны снастями и картами; половина зала, отданная под рукописи о природе животных и растений, была занята чучелами зверей, образцовыми снопами и гербариями; прочие же разделы были украшены невзрачно. Но пышные эти декорации не умели скрыть того, кому принадлежала эта библиотека. В резных узорах на дереве шкафов и столов, в мозаике паркета, в цветах и рисунках гардин — во всём дышал Диамкеевский дух.       Модди прошёл к дальнему столу и оставил на нём письменный прибор. Стопки книг возносились стеной. Он окинул их взглядом: невзрачные, сильно потрёпанные, лежащие небрежно, обделённые всякой красотой. Рукописи, не нашедшие своего читателя и не прижившиеся ни в одном из существующих разделов, покоились здесь, собирали на своих переплётах паутину и пыль. Модди долго разглядывал полку, а потом сгрёб широкую стопку книг и вывалил её на стол. На грохот в зал забежал юноша.       — Ты считаешь, я недостоин твоего Бога? — заворчал Модди, лениво разгребая завалы на столе. — Какая жалость: он так же мелочен, как и ты!       — Вы это мне?       Юноша робко выглянул из-за шкафа, вздрагивая всем телом от вида разбросанных, широко раскрытых как грудь распятого книг.       — Смерти достоин каждый! — грозно бросил Модди, поднимая удивлённый взгляд. — Даже самых отверженных из людей примет она.       Он вдруг замолк, прислушиваясь. Тишина стягивала на голове его обруч, невыразимой пустотой наполняла слух, и, пытаясь прорвать эту плеву, рвался наружу чуждый голос. Негодяев и праведников, — завывал он.       — Всех под одну черту! — Юноша, бледнея, попятился назад. — Вот она — неведомая человеку беспристрастность. Ты, захудалая душа, измерил меня и отверг. А у неё на всё своя мера и на всех одна судьба — сырая земля.       Взглядом зверя Модди проводил беглеца и усмехнулся. Он вольготно развалился на скамье и стянул с себя плащ, искоса поглядывая на заглавия лежащих перед ним рукописей. Трактаты о служении царям, сборники астрологических предсказаний, чьи-то жизнеописания и личные дневники — а живы ль их авторы? И, даже если истлели телесно, всё равно — живы ли? Без искусства человек вырождается в скотину. Так не значит ли это, что авторы здешних трудов обрели вечную жизнь?       Модди коснулся кожаного переплёта, усохшего и сильно почерневшего от времени. Человек может погибнуть от голода, думал он, а может от истощения по пище духовной. И что же страшнее: унавозить почву своим телом или влачить остаток века скотом?       — И всё же: пропасть или мост? — пробормотал Модди потерянно, пытаясь вычитать имя автора на обложке.       Размышления не давали плодов и усложняли узоры тайн. Подтверждали эти мысли идеи о том, что Жизнь и Смерть разделяет зияющая пропасть? Подтверждали то, что Смерть жаждет падения человека, природного и духовного? Или всё это лишь укрепляло связь между состояниями бытия и небытия?       Модди глубоко задумался. От злобной мысли об озарении, о котором толковал Диамкей, заклокотало в сердце, заскрипели зубы. Он взял в руки альбом, чьё авторство так и не смог установить. На страницах его встретили чертежи и наброски: чистые и выверенные, серые и блёклые, наполненные нерешимостью автора, неоконченные, будто замолкшие на полуслове. Это был архитектурный альбом, и по разнообразию рисунков и неоднородной сохранности страниц Модди понял, что в руках у него собрание чертежей разных лет.       — Желал этот архитектор того, чтобы все его рисунки собрали под одной обложкой, выставив лицо и изнанку напоказ, или нет? — задумчиво проговорил Модди, но, давясь смехом, добавил: — Мечты мертвеца!       Он принялся листать альбом и приговаривать над каждой страницей, утомлённо вздыхая.       — Желал тот старик не смущать своей наготой прохожих?       И перелистывал дальше.       — Желал ли тот труженик прочтённых над гробом его молитв?       И над следующей странице вновь.       — Желали они почестей или согласны были и на сточную канаву?       О какой чести говорил Диамкей? Погибать в бою, славя имя господина своего, что отправил на верную смерть; голодать ради чужой сытости — честь? А не больше ли благородства в одном лишь добровольном отказе от Жизни, в присягании на верность Смерти? И присяга эта не перед господином, а перед запредельным. Шедший по краю, спасшийся, но отказавшийся от спасения в угоду пути, по которому шёл — вот настоящая честь!       Слукавит воин сказавший, что не страшится смерти в бою, но откупится откровением мученик, желающий умереть тогда, когда избавление от физических страданий даровано телу.       Модди прекратил листать — взгляд ухватился за чёткий рисунок. Высокий фундамент, стройные колонны, покатая крыша, записи на полях «склеп благо…ной фамили…», «южный фаса…», «и…терьер». Страницы истёртые, сальные, сильно пожелтевшие, однако время не сумело вытравить из нанесённых на бумагу чертежей мрачного величия и помпезности. Модди долго рассматривал рисунки. Так мог бы выглядеть и мой храм, подумал он, но скоро усмехнулся: всё это вновь напомнило ему историю Диамкея. Но в склепе, как в храме… Смерти, всё-таки больше смысла.       — Я взял одну книгу, посмотрел в другую, — тихо забормотал Модди, ехидно посмеиваясь. — И вот явилось ко мне озарение и собрал я размазанную по времени идею о милосердном боге, которого никто не видел.       Он резко замолчал, слова его истончились в издёвке и канули в бездну. Возбуждение вновь задышало в нём нервозностью.       — Ты говорил, что бог твой не имеет облика. Какая глупость! Бог твой скрывается от тебя, вот и потерял свой облик. А мой бог...       Он захохотал, но быстро успокоился. Не молился Модди прежде никому — ни пантеону, ни вседержителю, — однако сейчас мог бы признаться, что ощущает на себе чьё-то пристальное внимание. Но был ли смысл искать среди знакомых образов тот, что оказался бы Богу под стать? Не всё ли равно, что я думаю о Нём? Если захочется Запредельному стереть меня с лица земли, то не всё ли равно, насколько правдивы все мои домыслы? Не моя мысль о Нём, но Его планы на меня — вот, что по-настоящему важно!       Ещё несколько минут Модди молчал, смакуя эту идею. Но эфемерность Диамкеевского бога горчила, раздражала, разжигала в сердце упрямство.       — Мой Бог — взыскующий отец. — В мрачном удовлетворении отчеканил он. — В нём нет материнской любви, нет безусловной привязанности. Он проявляется во всём, однако истину требует искать самостоятельно. Слышишь, он не прячется от меня в книгах!       Модди потряс кулаком в воздухе, а потом крепко ударил им по столу. Библиотека вздрогнула испуганно, подпольные мыши зашныряли, суетно заскребли когтистыми лапками. Чернильница, что стояла на подносе, подпрыгнула и опрокинулась на стопку бумаги, покатилась на пол. По паркету длинной полосой потянулись чернила, затекая в щели, просачиваясь в поры. С края стола полетели вниз крупные тёмные капли. Модди подумал о лавке мясника: о раскуроченных суставах, о жилистых кусках мяса, о стекающей из-под тяжёлого топора бычьей крови. Мысль эта позабавила его.       На шум в зал вновь вбежал юноша. Модди тут же вскочил с места, схватил альбом и предупредительно выкинул вперёд руку. Взгляды пересеклись.       — Он смотрел на меня стекленеющими глазами старика. — Юноша отскочил назад испуганной кошкой. — Говорил со мной диким ржанием жеребца.       Гремящими шагами Модди двинулся вдоль книжных полок. Вместе с ним катился к парадным дверям шум. Мальчишка суетно метался из угла в угол, с надеждой поглядывая в окна. Натягивая на плечи плащ, Модди выскочил из читального зала с книгой руках, но его тут же обступил юноша.       — Господин, — громко воззвал он, дрожа грудью. — Библиотека не терпит разгула…       Но Модди крепко схватил юношу за ворот его длинного платья и потянул к себе.       — Она тебе как дом родной? Костьми ляжешь?       — Прошу, оставьте книгу, — вымученно заикнулся юноша.       — Кому всё это рвение? Кто тебя кормит? Чей ты сын?       — Я не знаю и никогда не знал своих родителей, господин. Прошу…       — Не знаешь? — глубоко вздохнул Модди и, помедлив, оттолкнул от себя юношу. Тот чуть пошатнулся, смаргивая слёзы. — И служишь, стало быть, Диамкею.       Модди потерянно огляделся, будто бы с момента его появления в этой библиотеке интерьер успел измениться, и неторопливо развернулся. Крепко прижимая к телу тяжёлый альбом, он зашагал к выходу. У самых дверей его догнали тихие слова:       — Вы толковали о смерти?       — Я толковал, — Модди задумался и бросил с насмешкой, — о боге.       — Он отвергает смерть — с отчаянной смелостью выпалил юноша.       Модди обернулся, пряча в кустистых усах полуулыбку. Взгляд его оставался тяжёлым.       — Стало быть, лишаешь Диамкея требных денег. Он тебя за это не похвалит. — Юноша растерянно хлопал глазами. — И гробовщиков оставляешь без хлеба, и копщиков могил тоже.       — О чём вы говорите?       — О том, чего нет, юнец, — через силу тянул Модди, и улыбка не сходила с его лица. — О том, чего нет. Я знаю, каких ты начитался книг, знаю, от кого понабрался. Но пусть будет для тебя откровением: в заколоченных гробах не пахнет преддверием жизни. Ни одна черта, ни один мускул не прославляет божьего милосердия, его великого замысла. Он ведь есть наверняка, замысел этот. Диамкей говорил тебе о нём? Так вот всё в гробах обращается в прах. Но прежде закоченевшее тело, раздутое, серое и изъеденное кожеедом, разлагается изнутри и снаружи, сминается шматами сизого водянистого мяса, сгорает, оголяя кости. И смердит. До тошноты смердит, до рези в глазах.       Повисло молчание. Тишина была столь глубокой, что до слуха Модди доносился нарастающий шум приближающейся по подпольным лазам мыши.       —Так что, отвергает он смерть? — Но юноша молчал. — Часто ты слушаешь Диамкея?       — Не очень.       — Чего ж тогда носишь его церковную одёжку?       И вновь стыдливое молчание, вновь никакого ответа. Модди медленно приблизился к юноше почти вплотную и испытующе посмотрел на него, однако тот так и не поднял головы. По лицу скользнуло оскалом нетерпение. Модди вновь, хватаясь за ворот, набросился на мальчишку.       — Боже..!       — Так веруешь или нет? — смиряя взглядом, пробасил он.       — Господи! — Беззаветный лепет сыпался как в бреду.       — Суеверие.       Модди выплюнул это слово так, как сплёвывают табак. Он грубо встряхнул юношу и сделал порывистый шаг в сторону, чувствуя, как сердце его заходится лихорадочным боем. Волна в груди вновь зашевелилась, зашелестела складками тёмной воды, поднимая высокий гребень, обжигая едкой горечью. Дыхание отяжелело. Желваки на его лице, объятые тошнотворным жаром, медленно перекатывались под кожей, гнали в густую бороду крупные капли испарины.       — Пожалуйста, книгу…       Но Модди, свирепея, перебил его. В зверином броске он подскочил к нему, нависая тяжёлой фигурой. Меховая оторочка его плаща развесисто крыла плечи. Провалы глаз углубила тень, лиловые перетяжки шрама на лице криво дрогнули. Ремешок нагрудных ножен больно сдавил шею, сминая ворот рубахи — жилка на виске забилась попавшей в силки птицей.       Нервно роняя вздохи, он боролся с подкатившей к горлу горечью и непомерной тяжестью, навалившейся на грудь. Он не скрывается от меня, застыло на сухих губах, Он требует истины. Зашелестели одежды — свободной рукой Модди потянулся к ножнам.       — Безродное существо… — глухо уронил он, — богу тебя не жаль.