Воля

      Ноги в лакированных черных дерби как-то странно и тяжело похолодели, точно пол слишком уж незаметно превратился в ночное озеро. Жар так же покинул кисти рук, из-за чего они онемели и покрылись холодным потом — все жизненное тепло, казалось, перекочевало в грудь, спрятавшись поближе у сердца, — испужалось. Слюна во рту принялась скапливаться, в то время как с горла изнутри можно было натурально сдирать древесную кору.       Бессознательно скрестив ноги и несколько отчаянно вцепившись в подлокотники сиденья (на чье-то счастье, по обе стороны места были свободны), Сергей затаив дыхание всматривался в левую боковую ложу из амфитеатра. Оттуда, где было тоже отчего-то занято лишь одно место, в него вгрызались, как в сочное яблоко, два стальных изучающих глаза. Не признать этого взгляда и его обладателя было невозможно, поэтому, невзирая на бродящую пеструю публику, Сергей безотрывно, себе не подчиняясь, не переставал глядеть в ответ и до звонка, и после него. Только когда зрители не сумели сдержать над чем-то смех, он отпустил из виду фигуру и, как обморочный, впился во сцену, где вовсю разгоралось действие, теперь его нисколько не интересовавшее.       Внутри все упало, рухнуло красочными, но не добротными декорациями. С каждым новым ударом сердца ребра стягивало раскаленными цепями. Уже ничего не слыша и не видя, Сергей безумно копался в отрывках воспоминаний и нетерпеливо ожидал антракта, в который, очевидно, он без оглядки сбежит — икроножные мышцы окаменели до колена. Прилив в стоячем озере…       Ледяная ладонь на мгновения подарила усладу разгоряченной голове: большой палец растирал левый висок, остальные — высокий лоб. В другой руке Сергей сжимал номерок из гардероба, готовясь встать, как только актеров скроет черная ширма. Прошел час. Самый ужасный час за последние, и без того смутные, четыре года его жизни. Эти шестьдесят минут, что он провел в настоящей бездне на окраинах собственной души, эти шестьдесят минут разорвали в клочья все его труды. Больно в груди. Неужто очередной приступ?       Но толпу наконец окатили, будто из ведра, противным в сей миг будто желтушным светом, и вновь поднялось людское жужжание. На удивление держа себя, молодой человек твердым шагом покинул амфитеатр.       Ложа также опустела.       Незаметно обтерев о брюки влажный номерок, Сергей с выученной вежливой улыбкой подал его капельдинеру; она улыбнулась взаимно, однако ни один не поверил другому, и, на ходу просовывая изломанные внезапной дрожью руки в рукава пальто, он, как ему казалось, с каким-то сердечным треском сбежал из театра. Тьма еще не успела съесть город, и холодные солнечные лучи, погибая, струились по каменной лестнице слабым ручейком. Ступень за ступенью, шаг за шагом, и вот мощеная площадь встречает его своей, так необходимой ему сейчас ширью… И встречает, увы, только на миг: как заключенного, опьяненного ликом секундной свободы, кандалами его опрокинул низкий голос совсем близко со спины:       — Здравствуй.       — Приятно с вами познакомиться. Много хорошего о вас слышал. Надеюсь, я смогу быть полезен. — Тонкие губы расплылись в искренней неловкой улыбке, и аккуратную худую руку крепко сжала сильная, испещренная голубоватыми венами ладонь. Шанс работать с главным редактором казался юному Сереже небесным подаянием, и его нельзя было упустить. Вокруг сновали, бегали, кружились бильдредакторы, верстальщики, журналисты, корректоры, дизайнеры и прочие кипящие головы, пока источающий уверенность взор серых глаз с озорным любопытством рассматривал румяное лицо напротив.       Это любопытство не покинуло взгляда главного редактора ни через несколько дней, ни через неделю, ни через пару месяцев. Приветственное при знакомстве рукопожатие было первым и последним их прикосновением.       В конце концов, нечто странное произошло на конференции.       Поглощенный выступлением одного спикера Сережа вдруг явственно ощутил пробежавший по позвоночнику холодок и бездумно повернул голову в сторону, где сидел его начальник. Здесь же холод стремительно расплылся по всему туловищу, но, прежде чем достигнуть конечностей, взорвался необычайным жаром. Сережа никогда не встречался с таким взглядом, обращенным только к нему.       Утонув в слепой занятости окружающих, редактор без зазрения совести облизывал своего протеже, и, даже когда они пересеклись, он не осекся, а полностью завладел чужим вниманием. Живые глаза воспроизводили столь ясно мелькающие фантазии, что Сереже не оставалось ничего, кроме как вжаться в стул и чувствовать, как пылают уши, скулы, шея и как все внутри опустилось. Тот, как по карте, чертил путь от ключиц до паха, перескакивал с одного запястья на другое, задевал щиколотки, слегка щурился на бедрах. Его свободная поза нисколько не выдавала той бесовщины, что творилась в мыслях, и, перед тем как присутствующие захлопали, он легко усмехнулся, оставив последний мазок на вожделенных губах…       — Привет, Сатана.       Стальные глаза сверкнули металлом, когда Сергей обернулся.       Фраза вышла не такой нахальной, как хотел Сергей: его голос сыграл ошибочный аккорд, и это лишь вызвало откровенную ухмылку на чужом гладковыбритом лице. Хотелось уйти под землю, эгоистично отдав свет всего человечества этому демону, чтобы никогда не повстречать его на закоулках ада.       — Ты возмужал, но остался все тем же мальчишкой, Серж.       «Сатана» сделал шаг навстречу. Авторитетно подхватил длинными пальцами одной руки основание челюсти, будто вложил ладонь в свое место, и слегка огладил бледную щеку большим пальцем. Пораженный Сергей чуть не поперхнулся воздухом от такой неожиданной дерзости: он совсем отвык от наглости этого властного и страшного человека. Однако тело почти обмякло по заученному навсегда уроку, и набитые ватой руки безвольно повисли вдоль. Где-то вдалеке прогремело.       Это была ранняя сентябрьская гроза, когда небо взревело, сожрав солнце и пустив на свободу мрак. Тьма забралась и в сердце Сержа — оставленного, никчемного, бесталанного Сержа, бесцельно бродящего наперерез спешащим зонтам и грязным автомобилям среди грузных многоэтажек, которые, казалось, вот-вот станут мишенью скучающего Зевса. Душу изранили дворовые кошки, там, внутри, было скверно и погано. Дождь и ветер били его по щекам, залезали холодными руками под одежду и смачно вылизывали ноги, что наконец сами привели его к черному, точно эмалевому, высотному дому. Хотя разве он не покинул свой несколько часами ранее, для того чтобы и позвонить в заветную квартиру, где его «всегда ждали»?       Владимир Александрович несколько секунд удивленно рассматривал промокшего до последней нитки и периодически вздрагивающего Сержа, но, вернув самообладание, начальственно распорядился последнему принять горячий душ и выудил из шкафа-купе пару вещей. При взгляде на облепленное сырым тонким лонгсливом тело кадык его вздернулся, и эта мелочь не осталась незамеченной.       Тем не менее Серж не передумал. За закрытой дверью ванной комнаты ему было до внутреннего трепета приятно держать в руках его одежду, и какой-то неясный стыд овладевал им, притом подначивая продолжать. Как на конференции, когда он мог не смотреть в ответ, когда в его власти было встать и покинуть аудиторию, однако разве он то сделал? Не сделал. И не только потому, что его парализовал шок.       Главный редактор был человеком тридцати двух лет, от которого у любого в восхищении подкашивались ноги. Остроумие, интеллект, креативность, харизма, выдержка, опытность, уверенность, прямолинейность, надежность и ответственность, что уж говорить об обаянии и внешней притягательности — ничем, казалось, природа не обделила этого мужчину, который задатки свои собственноручно огранил и превратил в умопомрачительные бриллианты. Бриллианты эти он носил с достоинством, как геммолог, знающий цену каждому драгоценному камню. И, может, им восторгались даже не от того, что он собой представлял, а потому, что он не таил все это в сокровищнице глубоко под землею и умело демонстрировал свои самые лучшие стороны.       Возможно, из-за этого Владимир Александрович выкуривал почти пачку в день и ездил на стрельбу каждые выходные.       Но Серж тогда этого не знал, а знал только то, что не было ничего лучше, чем времяпрепровождение со своим начальником. Впервые дискуссии не являлись живым трупом. Самые разнообразные мысли встречались с энтузиазмом и всегда находили отклик в голове другого, будь то одобрение или возражение. Они никогда не спорили — они парировали и мимикой выражали рукопожатие после отличной партии. Бывало, задерживаясь поздними вечерами в кабинете, когда уборщица — вездесущий призрак — наконец обретала плоть и плавала по коридорам, два неугомонных обсуждали живопись, спектакли, оперы, балет, концерты классической музыки (билеты на это все их издательство получало по бартеру за рекламу). Затем — политику, историю, литературу, социальные неурядицы, преходящую моду, и, на худой конец, Степана из отдела кадров и ужасный чайник от Scarlett из М-Видео, который портит качество воды.       Почти кипяток обжигал из душа прикрытые веки Сержа. Непроизвольный выдох ртом пригласил пару горячих струек внутрь.       Все их взаимодействие обрывалось, как только они снимали с себя, как верхнее платье, роли коллег, покидали рабочие места и уезжали в свои норы: один — на личном автомобиле, другой — на последнем автобусе. Даже театр, что так безжалостно ими критиковался или восхвалялся, они посещали порознь, и Сержу приходилось делить места с верстальщиком Евгением, который засыпал стабильно через восемнадцать минут (Серж засекал). И как отчаянно-иррационально он ни перебирал, как шелуху, зрителей, ни разу не находил он желанную фигуру и, отравленный необъяснимой досадой, стремился утонуть в игре актеров, работе режиссера, костюмеров, оркестра… Прощаясь у входа-выхода с редактором, жгуче хотелось обернуться и воскликнуть: «Подождите!» Но Серж лишь проглатывал это наваждение и спешил на остановку. У него давно уже был адрес Владимира Александровича, который тот продиктовал ему однажды со словами, что, если что-то потребуется, Серж всегда может прийти в его присутствие. Однако подали это столь неестественно-вежливо, будто недожаренный стейк, и Сержу пришла тогда мысль, что лучше бы он ничего и никогда не получал.       Воспользовался протеже этим знанием лишь сейчас, когда не воспользоваться было уже нельзя.       Несколько дней тому назад — это был вторник — Серж, по обыкновению, пришел на работу раньше положенного. Не по обыкновению, Владимир Александрович пришел на работу тоже раньше положенного.       Бессонница и печальные мысли некрасиво искусали молодое лицо. Пальцы неохотно размешивали горячий кофе уже прилично нагретой ложкой, и нечто тяжелое мешком лежало на плечах, готовое разломить надвое. Тишину нарушало только это постукивание о чашку и ничего более. Свет от пасмурного неба ничком лежал на белом столе, притворившись мертвым. Вдруг громоздкая тень смела и этот свет, и Серж замер, успев мазнуть взглядом по ящикам впереди, но тотчас возвратил его обратно вниз. Нетрудно было догадаться, ктó властно уперся основаниями ладоней в столешницу по обе стороны от перепуганного и подошел так близко, что можно было ощущать кожей шеи чужое дыхание. Но не так близко, чтобы почувствовать прикосновение. Легкие Сержа в одночасье заполнились сигаретным дымом, свежестью раннего промозглого утра и знакомым ароматом H24 — головокружительное сочетание. Тонкие жилет и рубашка не могли справиться с дразнящим теплом. Податься, словно ненароком, назад? Безумие! Да что же не было безумием, если этот человек и так сводил его с ума?       А одновременно далекое и близкое присутствие его так и не покидало. Напротив, усилило хватку до костяных выступов, изучило загривок, место за ухом, сгиб, где шея вплывает в ключицы, даже, кажется, слегка пропустило свое колено между ног…       В отдалении послышался звук чавкающего принтера.       — Раз уж ты уже здесь, — глубокий голос ударил по каждому нерву током, — то сходи мне за кофе. Я забыл заехать.       Что-то коснулось чуть ниже выступающего подвздошного гребня. Серж сильно вздрогнул. Это была пластиковая карта, которую Владимир положил ему в карман брюк и ушел в свой кабинет.       Он всегда пользовался переводами.       Упираясь лбом в холодный керамогранит ванной, Серж предпринимал неумелые попытки потушить огонь в голове, груди, животе и ниже.       Через какое-то время Владимир встретил его на кухне мирно догорающей в пепельнице сигаретой, запахом свежесваренного кофе и белым светом ноутбука. Косой дождь бил в окна. Серж сел поодаль, в начале стола, устало дыша и разглядывая пепел.       Внезапно он вспомнил, чтó окончательно сподвигло его прийти, и комок гудрона болезненно забился в груди вместо сердца, оборвав все остальное, что его некогда интересовало.       — Вновь томишься неуспехом?       Редактор отвел взгляд от экрана. Незнакомые Сержу ямы залегли под короткими ресницами. Потом Владимир и вовсе закрыл ноутбук, отодвинув его подальше. Две чашки на столе дымились — ни один к ним не притронулся.       Было совестно опять открывать рот на эту тему, так что Серж удостоил вопрошающего лишь слабым кивком головы. Со вздохом, от которого все внутри другого стыдливо сжалось, Владимир встал и подошел к нему, а затем неожиданно присел на одно колено, всматриваясь в осунувшееся лицо. Вселенская тоска и негодование на самого себя бурлили в мутном взгляде, и Серж все стремился упрятать их, как в карманы, хотя ничего не выходило, словно карманы были рваными, с огромными-преогромными дырками, и эта тоска и это негодование все вываливались и вываливались... Губы жалко скривились. Ударил гром.       И Серж зарыдал, как не рыдал никогда в своей жизни, закрывая этот позор руками. По пути сюда он ожидал чего угодно, но только не того, что так по-детски заплачет в квартире собственного начальника.       И не того, что последний поднимется и так мягко обхватит его голову, прижимая к себе. Примется успокаивающе гладить по влажным волосам и водить широкой ладонью по содрогающейся спине, обтянутой большой футболкой. И точно не того, что Владимир осыпет его ворохом ласковых, таких теплых и нежных слов. Серж трясся от неконтролируемого плача, но, слушая этот мелодичный, ровный голос, который уверял его в самых невообразимых вещах (вроде той, что все будет в порядке и Серж обязательно напишет роман), этот взрослый мальчик постепенно утихал. Он верил, верил безоговорочно каждому слову, ведь нельзя было не поверить человеку, что никогда не тратил кислород попросту и никогда не ронял свое достоинство ложью. По крайней мере, Серж был убежден в этом.       Спустя час, умиротворенный, Серж хрипло читал вслух сатирический журнал, посвященный, очевидно, политике, в то время как Владимир на крюке задумчивости с чем-то возился у плиты. Как-то без слов обозначилось, что сегодня подчиненный редактора ночует не у себя.       Дикий ураган бушевал меж домов. Дождь беспрестанно заливал реками улицы города, что обозлился и почернел сильнее от близости ночи или чего еще. Само собой чтец притих, немного, признаться, выдохшись, и молча вперил взор в такую же ничего не говорящую ему спину.       Он тихо усмехнулся от мысли, что мог бы точно так же подойти сзади, опершись о столешницу, однако вместо смущения воображаемого Владимира Серж добился только своих вспыхнувших щек. Пропащий. Безнадежный.       — Ты напоминаешь мне Патрокла.       Усмешка стекла с лица Сержа. Недолго думая, он смутился. Ответ, как всегда, не заставил себя ждать:       — Вы видите себя Ахиллом?       — Быть может. Временами мне снится Минос... Ты слышишь эту бурю, Серж? Я слышу ее отголоски каждый раз, когда смотрю на тебя.       Владимир подошел к раковине, повернул кран, омыл руки особенно тщательно и так же тщательно затем их вытер. В квартире будто пуще потемнело, несмотря на включенные лампы и светильники. Мужчина обернулся — он был прямо напротив проглотившего язык Сержа. Голова его, как у умного зверя, накренилась вбок, и жидкий металл тронулся разводами в радужке. Владимир сделал осторожный шаг, точно боясь спугнуть.       Серж из-за неясного, обвалившегося оползнем волнения резко поднялся на ноги, но был тотчас жестко прижат к столу. На миг ему сделалось дурно и — страшно. Было невозможно не испугаться. Хотя, взглянув тому в лицо, он позже постыдился этой мысли. Решительно ничего безумного Серж не видел, равно как и признаков грядущей опасности. Тем не менее он дышал беспокойно, и в момент вспотевшая правая ладонь, выставленная назад, сантиметром проскользила по глади. С минуту они простояли так, не роняя ни единого звука. Становилось невыносимо.       — Слушайте, В… Владимир Александрович… Мне надоело. Чертовски надоело это все, и…       — Что — все?       Взгляд был столь пронзительный, что Серж сглотнул. В этот взгляд, отражающий душу человека, было определенно что-то подмешано, но, как Серж ни пытался, он не мог разгадать ингредиента. Владимир был незаконно близко. «Для него и вовсе не существует никаких законов», — несколько обреченно и даже пророчески раздалось в голове.       — Да хотя бы взять ваши… ваши взгляды… Они похабны.       Вновь молчание.       — А куда я смотрю, чтобы они были «похабны»?       Кажется, все внутренности в эту минуту сжались до ребячьего кулака. Владимир же беспечно чуть изогнул правую бровь, ожидая ответа на свой вопрос. Еще немного, и уголок его рта бы дернулся в усмешке, но единственное, что дьявольски улыбалось, — это его глаза. Он наклонился и томным шепотом ошпарил ухо:       — Серж, так куда я смотрю?       Ноги Сержа почти отказались его держать.       — На… ключицы. — Весьма безобидное начало? Вся невинность слетела, как только Владимир уверенно покрыл ключицы обеими ладонями, большими пальцами, будто ожерельем, опоясывая спереди шею. Серж на секунду забыл, как нужно дышать. Нельзя было ничего не понять из этого жеста. Он смышленый, верно? От осознания в груди запылало едва ли не мученически.       — Только на ключицы? Я бы не сказал, что тянет на похабность. Как считаешь?       — На торс, на живот.       Серж прерывисто выдохнул, когда руки исследовательски последовали к названным местам, надавливая, словно ощупывая рельеф сквозь тонкую ткань. В джентльменском ожидании остановились несколько выше лобка. Чего-то испугавшись, парень выдавил:       — Вы т… смотрели на запястья.       Чтобы добраться до правой руки, Владимир прильнул сильнее, разводя чужие колени своим. Пальцы его невесомо огладили дрожащие кисти, а затем крепко их сжали. На шее Владимира выступила испарина от частого и горячего дыхания Сержа.       Последний долго молчал, собираясь с мыслями.       — Если это все, тогда… — Хватка ослабла, потом вовсе исчезла, и холод заточенным лезвием порезал покрасневшую кожу. Слова были прерваны другими, уже приобретшими ноты решимости:       — Владимир Александрович, кажется, вы смотрели на мои бедра.       Упомянутый отпрянул на миг, безуспешно попытавшись заглянуть в лицо Сержа, но сумел заметить только раскаленные осколки щек.       — Не пойдет. Кажется или точно?       Владимир терпеливо выжидал, хоть сам готов был разорваться от напряжения.       — Точно, — было ему ответом. — Я помню.       Губы обожгли кожу за ухом и растопленным воском медленно потекли вниз по шее. Руки по-хозяйски устроились на бедрах, и пальцы впились ощутимо, до худо прорисованных и беспорядочно разбросанных гематом, — они были жадны, как сам голод, и скоро перебрались на ягодицы. Спереди Сержа принимало выставленное бедро, на котором он почти сидел и о которое бесстыдно пылало тереться, сзади же — ненасытные касания. Казалось, ткань, еще бывшая на нем, сама вскоре сгорит под натиском, однако этого не происходило. Серж не уронил ни единого стона или скулежа — лишь только грудь, обезумев, гоняла песчаный кислород, и рваные выдохи бросались на крепкое плечо. Губы окаменели. Все ненадолго.       — Можешь ли ты вспомнить... — Язык поддел мочку, чтобы позволить зубам ее прикусить. — Смотрел ли я сюда, Серж?       Челюсти Сержа встретились, но донельзя поздно, чтобы заглушить стон. Он тотчас приподнялся на носки: тело предприняло машинальную попытку свести ноги и добилось только того, что еще сильнее уперлось в покрывшую пах горячую ладонь. Серж внезапно забыл значения всех когда-либо изученных им слов и непроизвольно потерся о щеку с легкой щетиной. Ненужные разговоры, они требуют сил и изводят, вместе с тем держа что-то внутри в приятной железной хватке.       Каждый миллиметр горел, изнывал, требовал и требовал настырно, капризничая и не терпя. Они были в одежде, столь близко и так далеко одновременно. Простые, обыкновенные ласки кружили голову, и страшно и желанно было представить, что будет далее.       И тут в клетке из тел вспорхнуло исступленной птицей «да». «Да, да, да, да, да» — о, это безудержное, отчаянное «да», стоившее обладателю всего.       Воздух в легких Владимира по-странному повис: так океан тих перед штормом. Молчание дома, вновь до тошноты резко приобретшего предметность, неожиданно ударило по ушам хлопком.       Все еще обожженная тканью рука невесомо проползла с паха на щеку и зафиксировала положение головы: большой палец уперся в кость под глазом, мизинец с чрезмерной осторожностью нащупал сонную артерию — остальные же прутьями тот же час затвердели на лице.       Тихо.       — У тебя феноменальная память, Серж, — балансируя на грани язвительности, прошептал голос. — В таком случае не составит труда вспомнить, какие пошлые взгляды ты кидал на меня. Только кидал украдкой, воровато, когда маска приличия трескалась и все извращенное вытекало наружу.       Казалось, даже кровь в жилах Сержа застыла.       Пауза.       Дальнейшие слова густым чернильным пятном стремительно разрослись в районе сердца.       Впереди урывками темнело.       — Милый Сережа, «щенок главреда», у хозяина на коротком поводке: здесь за него упросит, тут порычит, возьмет сверхурочные, проведет совершенно не свою встречу, полетит на другой конец города и даже за кофе, как какая-то чертова секретарша, сбегает без пререканий! (Оглушительный рык сорвался с цепи). Но щеночек вдобавок любознательный: раз при коллегах уронит вопрос, другой: что хозяин за человек, сколько работает, чем занимался — все интересно Сереже. Сережа расстраивается, когда хозяин уезжает (голос вдруг надломился), Сережа грустно рыскает по партеру, амфитеатру, ложам и vip-зонам — не пришел в прошлую пятницу, не пришел и сегодня (Владимир сжал в кулаке ворот футболки и потянул на себя). Наконец, Сережа в отсутствие хозяина, по-видимому не сдержавшись, устраивается в его кресле и как-то напряженно проводит руками по собственным бедрам, талии, плечам, схватывает шею, и Бог знает, что происходит в мыслях этого бесноватого щеночка… Щеночка… «Ще-нок глав-ре-да». (По слогам, прижавшись вплотную, обморозил ухо шепот). Забыл ли я что, Серж? Или начальник клевещет на бедного мальчика? А?       Судорожные вдохи и выдохи — единственное, что слышал Владимир в течение нескольких мазутных минут.       — Нет. Не забыли.       Пальцы поддели подбородок и принудили посмотреть прямо в глаза. В душе Владимира звенели противоборствующие мечи.       — Так значит, что ты щенок, Серж?       Зубы сдавили друг дружку, как под прессом. Глаза-сверла, глаза-гвозди.       — Значит… щенок.       Ударила молния. Машины, обезумев, завизжали. Гром догнал слова Владимира, в которых треснутое удовольствие хрустнуло с голосом рассудка:       — Ты должен был сказать не это. Не это, Серж.       Словно физическая боль скривила рот Владимира. От греха подальше он скинул руки на плечи Сержа и сдержал силу в предплечьях, так, что мышцы окаменели и прорисовали рельеф. Жгло в груди, жгло неописуемо, и виски сдавило железными раскаленными клешнями. Дыхание было глубоко, будто страдание вперемешку со злобой разрывало клыками все его существо.       Холодный страх съедал Сержа — не за себя страх. Чудилось, что сердце раздавили каблуком; обида, унижение, горечь, непонимание и боль без горизонта прошибли его с головы до пят, однако нечто, думалось Сержу, нечто встократ пугающее по своему разрушению и трагедии происходило в человеке напротив.       — Ты должен уйти сейчас, господи, должен просто уйти. Не уйдешь — будешь винить себя до конца своих дней. Моя жажда власти никогда не будет удовлетворена: я подчиню тебя, превращу в собственность и стану владеть, распоряжаться и пользоваться тобою, как собственностью. Я сделаю тебя своим, и ты будешь моим до тех пор, пока один из нас не умрет. Я жестокий, порочный и страшный человек, которого рано или поздно ты возненавидишь, но не сможешь никуда от него деться. Останешься, и я не отступлюсь никогда: где бы ты ни был, с кем бы ты ни был, ты всегда будешь ощущать мою хватку на своем плече. Всегда. Ты больше не будешь принадлежать себе, и твоя жизнь — тоже. Ты станешь моим. И никто не сможет тебе помочь. Но ты выше вещи. И сейчас я вызову тебе такси, и тебя больше никогда не будет ни в этом доме, ни где бы то ни было еще рядом. Я дам тебе верхнюю одежду, можешь не возвращать — это неважно, боже. Я говорю претенциозно, пафосно, я знаю, я все это знаю, но также я знаю себя, и ты должен поверить мне, как всегда веришь.       Хотел сказать Владимир, но не сказал.       Он вдруг случайно посмотрел на свои руки, все еще лежащие на плечах Сержа.       И как же все-таки хорошо его красивые руки выглядели на них, таких аккуратных и правильных, не костлявых, но и не жилистых. Идеальных. Самый раз. Прелесть. Мелочь! Но как же это было… хорошо, до безумия… хорошо, как же… Ведь эти плечи сами оказались в его руках? Они — его. Ясно как день, что все это только его и уже так давно, но…       Пустое!! Все пустое!! К чему теперь?! Так близко, очень близко, одни, и ему можно абсолютно все… И как это хорошо, дьявол, никогда ведь не было так хорошо! Черт, черт, черт!! Надо брать! брать!!! Молча, сейчас же брать! «Да», «точно», «щенок»… Таким брать!!       Как же ему хорошо.       Внутри рта белизна зубов очернилась кровью.       Серж почувствовал ее металлический вкус.              Сергей больно прокусил изнутри губу — это его отрезвило. Холодный уличный воздух издевался над ним: он не был отрадой, а только углем для печи, и пальто казалось тяжелым тулупом в тридцатиградусную жару. Он извернулся, и никто его не удержал, потому что в этом уже не было никакой необходимости.       Хмуро отвернув взгляд, Сергей сделал пару уверенных и будто бы окончательных шагов прочь, но тут же возвратился на место в закипающем бешенстве. Лацканы темно-синего пиджака несколько удивились доныне не виданной наглости.       — Зачем ты сейчас здесь? Для чего? Я ясно, ясно дал понять, что мы со всем покончили. Я видеть, тебя видеть не желаю, мр… тв… Уходи. Убирайся, мне плохо делается от одного твоего лица. — Он в злобе отпустил лацканы, нервно ступил два шага и опять приблизился, сжимая и разжимая кулаки и быком раздувая ноздри. — Да как ты смеешь заявляться? Четыре года прошло…       — А виделись точно вчера.       Сергей прерывисто дышал через рот и насупившись тяжело и болезненно разглядывал сущие спокойствие и величавость напротив. Сам он был в полнейшей растерянности, которая столь легко читалась. Он ни разу не хотел этой встречи и оттого так часто себе ее представлял, но это не было похоже ни на один из прописанных им сценариев: и декорации были не те, и ощущал он себя не так, как думалось, и Владимир был не такой, как предполагалось… Все было не так. Все всмятку. Сергей больно расчесал висок, провел короткими ногтями за ухом и по шее. Что он сказал? Кажется, бессмыслицу. А что еще можно выпалить, когда внутри полнейшая катастрофа? Пожар. Как же душно.       Гром в небе не сдержался и низко захохотал.       — Я тоже скучал по тебе, Серж.       — Я не скучал по тебе! Мне тебя не надо, — оскалился Сергей, однако глубоко вдохнул и на секунду понурил голову, чтобы на выдохе запрокинуть подбородок повыше и прямо посмотреть в ненавистные глаза. — Больше не надо. Как ты вообще представляешь скуку по такому, как ты, после всего, что ты делал? Ты разрушил меня и мою жизнь, которую затем я пытался построить сызнова… Без тебя. Без твоих манипуляций и одержимости подчинять, без твоего… сумасшествия. И грязи. Огромной кучи дерьма, которым ты и подобные тебе заполнены. Я помню все. Столько лет твоего гнета, что я, глупец, так долго не сознавал, — все. И я рад, что этого всего уже больше нет. Я стал свободен. Я правда свободен, свободен от тебя, тебя, распущенный, низкий, подлый, бесчестный, лживый, алчный, жадный, предавший слово, предавший наш священный труд ради денег и власти, предавший стольких людей, которые нам верили, подлизывающий правительству… выродок. Ты представить себе не можешь, как я счастлив без тебя. Я дышу полной грудью. Твоя клетка мала для меня, Володя. И что бы ты ни хотел, за чем бы ни явился — зря. Я другой. Другой теперь, Володя. И ты ни хрена не получишь. Возомнил себя хозяином, который может так просто вернуть «свое»? Я говорил тебе это тогда и скажу сейчас: это жалко. Ты жалок. Исчезни.       Тот стержень, который он оттачивал все это время, вдруг уперся ему меж ребер острым напоминанием о том, что он больше не унизится перед этим человеком. Сергей теперь верил своим словам. Хоть его губы и едва заметно дрожали, он развернулся и пошел прямо — на этот раз уже без возврата. Сергей внутренне чувствовал, что этот нелепый разговор кончен. Триумф, должный сдвинуть камень в груди, был близко и уже катился с неба...       Но, настигая, менял свой лик.       — Сегодня не корми Макса. Он ел в восьмом часу, — обыденно сказал Владимир и медленно поджег и закурил сигарету.       Это был не триумф. Это был страх, вспоровший живот и выпотрошивший все внутренности.       Сергей замер. Он не мог ни идти дальше, ни обернуться. Прежнее, до ужаса знакомое чувство безысходности вырвало ему язык с корнем. Почти захлебнулся.       — Ты так смело говоришь мне о своей независимости, даже позволяя себе называть меня выродком. Наверняка ты гордишься собою, упиваешься моральным превосходством надо мной, и, право, мне даже несколько неловко разочаровывать тебя. Только ответь на один-единственный мой вопрос, и если справишься, то позволишь себе пойти. Вопрос: как ты можешь называть себя свободным, когда сейчас ты носишь одежду, которую выбрал тебе я; когда в твоей спальне висят обои, которые выбрал я; когда ты смотришь спектакли, которые выбрал тебе я; когда ты живешь с собакой, которую выбрал я, и когда ты трахаешься с суками, которых отобрал тебе я? Как ты можешь называть себя свободным, когда печать твоей книги зависит от меня и даже когда сама эта книга — это то, что дал тебе я? Как ты можешь называть себя свободным, когда ты свободен исключительно потому, что мне это было надо? Серж, скажи мне как.       Ответа долго не следовало.       Владимир отпустил окурок наземь.       — Это блеф.       — Что — блеф? Что блондинистая консультантка уговаривала тебя, мягкотелого, купить это пальто с «изумительными» пуговицами и свободным кроем, а толстяк извинялся, что заказанного тобой черного мрака все-таки нет на складе? Блеф то, что ты пришел сюда и на другие спектакли по подаренным билетам? Или что коллега умолял взять осиротевшего щенка? А может, блеф Алиса с пирсингом на сосках? Посмотришь на нее и ведь даже не скажешь, что ебет парней в задницу дилдо! А почему тебе отказывают издательства? Разве твоя книга не опыт, полученный только со мной? Я подарил тебе галерею характеров, я познакомил тебя с самыми разнообразными людьми, я провел тебя в свет и спустился с тобою на самое дно. Я показал тебе так много. Я оттачивал твой ум, я скармливал тебе то, что сам считал нужным. Я моделировал и воплощал ситуации, которые видел необходимыми для тебя и твоего таланта, и даже когда я оставлял тебя наедине с пьяным быдлом и позволял ему избивать тебя, то только затем, что знал, что ни черта гениального у тебя не выйдет без настоящего переживания того, о чем пишешь. Я дал тебе все и как будто оставил тебя, потому что так было надо, ведь я смущал тебя, ведь ты не мог писать, чувствуя меня над собой. Но теперь же ты понимаешь? Твоя свобода кончается там, где начинается моя воля, Серж. Ответь на мой простецкий вопрос. Только не задерживайся: мы должны быть в ресторане в половине одиннадцатого. Машина та же. Я жду.       Спектакль кончился.       Толпа хлынула из театра, залив площадь. Во тьме неба блеснула молния и разорвала исполненные мукой тучи. Они взревели раненым зверем — мелкие капли прозрачной крови брызнули на окаменелое тело города. Сергей посмотрел вверх. Затем на парковку, на здание позади и на всех этих незнакомых, слипшихся воедино, но обязательно счастливых людей. Он бессмысленно хватал взгляды и как-то виновато, будто заранее за себя извиняясь, удерживал их до самого последнего мига, точно именно в этот миг кто-нибудь все поймет. Но никто не понимал, да и не мог, разумеется, понять. Все разошлись.       Сергей стоял на площади.