Семья

       Всё пропало. Джейн бежит по полю, где чёрная трава режет кожу голых пальцев. Босые ноги болят от холода. Поле тёмное и глубокое, болотистое и морозное. Джейн нужно добежать до конца, нужно пересечь границы и попасть в лес: верхушки сосен отдаляются и отдаляются. Чем быстрее Джейн пытается бежать, тем дальше лес тянется. Красная волна шепчется позади, шёпот настигает, слышится всё громче и громче, скребётся по ушам, но Джейн бежит. Резче двигает ногами, глубже дышит содранным от холодного воздуха горлом.       — Джейн! — кричит Джефф. Его голос в пустоте ночи расходится стаей ворон. Джейн бежит, не оборачиваясь, потому что знает — Джеффа нет. Нет. Не существует в пространстве. Нет ни одного доказательства его жизни, он — миф, который Джейн себе придумала, чтобы заиметь повод бежать. Мир не выбрал Джеффа, и Джеффа в мире нет. Рыхлая скользкая земля под ногами ледяная, Джейн не чувствует ног, но сил в ней столько, что бежать она будет ещё декаду лет, не переводя дух.       — Джейн! Джейн останавливается резко, почти что врезается в стену воздуха, когда на плечо ложится ладонь, так, будто Джефф парил следом по воздуху, или она не сдвинулась ни на метр, сколько бы не гналась вперёд.       — Подожди меня, — в темноте его белая кожа отливает светом, Джейн оборачивается, тяжело дыша полной грудью, мокрые волосы липнут к вспотевшему телу, она грязная: в крови и в земле. И в этом ощущении неприкаянности.       — Тогда давай быстрее! — ей хочется звучать грозно, с вызовом, она смотрит за плечо Джеффа, где красный густой туман рассеивается и клубнями ползет по земле во все стороны, — Если ты жить хочешь. Джейн дёргается, но не двигается с места: рука стискавает шею. Улыбка Джеффа притворна в своей мнительной доброте — он наклоняет голову, линия подбородка заостряется. Джейн хочет плюнуть, выскользнуть и рвануть, но не успевает, Джефф перехватывает её за руку и посильно тянет на себя. За собой. Джефф сильный. Такой сильный, что Джейн кажется, что на неё налетает бурый медведь.       — Отпусти меня! — она рычит, вырывается — без толку, Джефф, как армейский дикий пёс, готовый бросится телом на нож, — Сука, отпусти! Не отпустит. Не отпускает. Не отпустил. Джейн дерётся, выкручивает Джеффу руки, его лицо кривится, глаза наливаются кровью — она спасает себя секунды жизни, бьёт ногой в живот, выкручивается после попытки снова быть схваченной, валит его на землю и бьёт в грудь ногой. Джефф хрипит, от его кашля у неё в груди дыра растёт — так больно, что ноги немеют. Ей так холодно от адреналина. От скорости движений Джеффа у Джейн плывёт в глазах, она хочет вся из себя метнуться обратно к лесу, но он хватает за ногу, валит на землю, придавливает руки над головой и грозно наваливается сверху — тяжелая яростная ноша. Джейн верещит.       — Ты не сбежишь от меня, — он улыбается. Красный туман слезоточит глаза.

***

Простыня под ногтями колется, пыльная. Джейн вскидывает голову, волосы лезут по сторонам, подбитая щека больше не болит. Пахнет горячей трухой, темнотой и сырыми углами. Пахнет пустотой и одинокой слезинкой в уголке глаз. Пахнет грязью под ногтями, забитыми комьями земли в горле, кровавыми ошметками вместо кожи — пахнет Джеффом. Поднявшись на руках, Джейн сипло хрипит и обреченно бьётся головой о подушку, облако серой пыли летит. Комната маленькая, рыхлая, тёмная. Ногам холодно касаться пола, и Джейн укутывается в перешитые дважды неровными стяжками плед, греясь. Бледные ступни не урезаны рубцами, чистые, только старая кровь пристыла к коже, еще не отмыта. В комнате Джеффа дурно, но так знакомо. Джейн щелкает языком — так на неё похоже. Она смотрит на дверь — замок не вскрыт и заперт, значит, пришла по ночи в бреду сама, без носилок-рук. Сон был явью? Явились ли монстры из-под кровати на званный ужин, порубленные и жаждущие смерти? Джейн не понимает, но яростно хочет понять; она думает громко и дышит жадно, чтобы совладать с собой. Силы снова на её стороны, кровь бурлит, пробужденная, и Джейн по одури сильно хочется вспрыгнуть и угрозами выбить ответы. Тишина. Полная и гнетущая, такая склизкая и морозящая, что пальцы дрожат. На самом деле это от злости, её Джейн таит и лелеет внутри себя, оберегает, нежно гладит и взращивает до лучших времен. Джейн ступает наружу бесшумно, но когда под её ногой с хрустом ломается доска паркета, она с шипением озирается. Это ничего. Дом молчит и скорбит, но не отзывается. В теле фантомно болят кости. У Джека в комнате не лучше, стены крошатся, свист гуляет. Джек не смотрит на неё, продолжает лежать, подложив руку под голову, подперев стенку шкафа ногами. Притаился и отдыхает, зверь.       — Зачем ты пришла?       — У тебя было открыто.       — Не думал, что ты страдаешь приступами одиночества. Осень? Хандра? Страдаешь по бывшему? Кости стучат о пол — Джейн садится напротив, предварительно щелкнув замком двери. Трогать Джека она не будет, даже прикоснуться воротит, но иллюзия безопасности утешает её хрупкое маленькое человеческое «я». Джеку и на этот — контекстуально угрожающий — жест всё равно; если захочет убить, Джейн — любимица вселенского зла — сделает это и с гноящейся дырой в животе, и с подбитыми ногами, и изнывающая от усталости бытия, потому что сильная. И немощная. Какая же она, сука, гадкая в своем мнимом величии ...       — Ты заметила, — Джек приподнимается, разминает плечи, — Что вокруг резко перестало вонять? — Ответы Джеку не нужны, он риторичен. — Вот и я заметил, что клоунов давно не видно. Всех троих, получается. Раздаётся стук о стекло. Джейн не поворачивается, но остро сжимает зубы. Лицо Джека остаётся непреступно умиротворенными и мирным, потому что он ничего не слышит.       — Неужели их съел серый волчок? Ответа Джек не ждёт, ему нужно только поле для манёвра разговора: будет оплетать уши, мариновать ударными речами, а потом откусит и не подавится, пальцем хрящ из зубов выковорит. Джейн через плечо смотрит в серое, грязное снаружи от пыли окно. Джефф смотрит в ответ. Джейн сглатывает кровь лопнувшего сосуда, и снова смотрит прямо.       — Сначала Вудс, потом Тоби, а теперь Джек и Джилл. Остаётся так мало человек, интересно, кто станет следующим и есть ли у нас выход? — Джек перебирает пальцы, рассматривает маникюр: под ногтями осталась спекшаяся кровь, — Мастер игры такой хитрый уёбок, но почему-то считает нас дураками. Мне это так неприятно, я буду с тобой откровенен, я ведь так много думаю обо всей этой ситуации. Джейн слышит только отдельные звуки: голос Джека дробится и распадается пеленой на фоне. Джек говорит странно и изворотливо. Пытается скрываться. Джейн ссутуливается, обнимая ноги, смотрит на него вопросительно и пытливо, настойчиво игнорируя образ Джеффа в зеркале напротив. Хочется разбить обратной стороной локтя, но у Джейн нет новых бинтов.       — Ты помнишь вчерашний вечер? — Она, наконец, спрашивает то, что искренне интересует, хотя и неестественным образом робеет перед хладным спокойствием Джека. — Когда … Появились все они?       — Ага. Я-то был уверен, что прикончил Нину с концами, а эта сучка вернулась, — Джек улыбается, оборачиваясь. В его глазах благосклонная невосприимчивая надменность и смех. — Видимо, это правда была любовь. Нина Джейн никогда не нравилась: охочая до внимания крикливая истеричка. Джейн, может, встречалась с ней два раза, прежде чем эта пурпурная чёлка последний раз мелькнула за окном и скрылась во тьме Шервуда. Об их отношениях с Джеком не было известно никому и ничего, разве только то, что она добровольно позволяла пить своей крови до тех пор, пока подвал окончательно не ушел под воду. В трещину на потолке скребётся ноготь пальца, Джейн игнорирует.       — Почему они вернулись? Зачем он прислал их?       — Я не думаю, что это сделал Человек, Джейн. Он нас принимает за свой скот, который нужно оберегать. Я уважаю его честность! Из коридора раздаётся протяжный скулящий вой: одинокая душа пробуждается. Дверь в комнату Натали была открыта нараспашку, но когда Джейн стояла в коридоре и яростно всматривалась, не подходя ближе, изнутри раздавалась только тишина.       — Кто-то украл мой пистолет, — вспоминает Джейн некстати и становится тоскливо. Лицо Джека сияет от изумлённого смеха: он спрыгивает с кровати, подползает и садится на коленях напротив.       — Так у тебя всё это время был пистолет? Бля, Джейн, ты могла нам всем так облегчить жизнь, — он чешет по-собачьи её макушку, — Плохая девочка. Джейн отмахивается от руки — прикосновение к коже холодит всё её тело, — толкает Джека подальше от себя и снова прячется, обхватив колени руками. Как бы она не пыталась, Джек не верит этой гротескной женственности. Джейн ему не жалко, какой бы слабой она не выглядела. Как бы по наивному не надувала губы, Джеку в эту глотку хочется только воткнуть нож поглубже.       — Я общался с Тимом сегодня, — звучит абсурдно, но смеха ради Джейн слушает, — Говорить со мной он не горел особенным желанием, но ты же знаешь, что я легко возвращаю себе тёплое расположение людей, даже если мы оказывается ситуационными врагами. Пустые слова. Джейн с большей радостью послушала бы кровавые молитвы полоумной Джуди или писк воплей Натали. Джейн вспоминает о том, с какой едкой спесью Джек вытирал о раненую щеку Тоби скальпель. Теперь, получается, общался с его видовым соплеменником за глаза? Лицемер.       — Говори.       — Для тебя приятных новостей нет, — Джек откидывается на спину, ложится на пыльный пол, собрав руки на груди домиком. Обманчиво-доверительная поза, но Джейн не шевелится, — Он и Брайан больше не ищут малыша Джеффри, — Джейн против воли скрежещет зубами и устало стряхивает с лица волосы. Дерьмо. — Приоритет номер один теперь — это клоуны. Он в крайней степени обеспокоен их уходом.       — Уходом? Они добровольно ушли?       — Представь себе, — Джек цокает языком. По оконной раме ползёт большой чёрный паук, его красные хищные глаза привлекают внимание Джейн, она скользит взглядом по длинным лапам на белой подсохшей краске. — Жизнь такая несправедливая, да? Наши хулиганы всех снова переиграли и съебались.       — Или Покровитель Джуди предложил им что-то посущественнее.       — Но что может быть существеннее семьи, да? А ещё охота ночью не отменяется. Он хочет, чтобы мы не выпадали из ритма жизни. Проговаривать очевидное Джейн ненавидит, но, смотря на Джека, может с чуть трепещущей уверенностью сказать: они невербально выбирают держаться друг друга, потому что больше не на кого опираться. Никого не осталось. Невидимая сила кукловода медленно толкает с доски людей, оставляя в игре только самые стойкие фигуры. Джейн лестно, что она всё еще здесь: в рассудке и жива. Джейн тошно, что её главный соплеменник сошел с дистанции до старта. Джефф бы это сказал, что его пропажа и запустила игру.

***

Хелен Отис отпечатывается у Джуди под веками. Каждая попытка распахнуть глаза оборачивается кровавыми слезами. Ангел плачет, ему больно и отвратительно: земля вернула к жизни его смысл и в тот же момент отобрала.       — Ангел, не печалься, — у Повелителя ласковый трепетно-громкий голос, его тяжелая когтистая рука нежно гладит Джуди по голове, — Тот, кто отнял твою любовь поплатится за это жизнью. Джуди всхлипывает и поднимает голову, чужая рука позволительно отодвигается, но всегда остаётся рядом с её шеей, обручем стискивая кожу.       — Мой повелитель, Джуди готова на всё.       — Я знаю, — когтистая рука сильнее сдавливает. Джуди прогладывает писк боли, сжимая губы, пытается отречься от чувств и сосредоточить внимание на пространстве: красный жесткий свет обнимает всё её тело. Свет горячий, обжигающий и сухой — от него остаются храмы на белой мраморной коже.       — Тот, кто уничтожил твою любовь, ещё не поплатился сполна. Он думает, что ему сойдут с рук твои слёзы. Он думает, что может безнаказанно заставить ангела страдать, но это не так. Голос Покровителя оседает пеплом в груди Джуди. Она всё отчаянно пытается надышаться этим острым воздухом, пока слушает и делает медленные вздохи: рука не покидает шеи.       — Крылья ангела созданы, чтобы позволять ему парить, порхать над землей и спасать жизни людей. Но кто спасёт самого ангела? Приподнявшись на больных коленях, Джуди трепетнее сжимает в дрожащих пальцах подол платья.       — Ты спасешь Джуди, мой Повелитель?       — Я здесь для этого, ангел. Я вернулся, чтобы спасти тебя и твою любовь.       — Пожалуйста, Джуди молит тебя, Повелитель, спаси её душу. Под ногами течёт едкое красное — вино или кровью. Джуди неловко ёрзает, пытаясь собраться кучнее, пока на голых ободранных пальцах ног кожа не стала, плавясь, сходить с костей. Жесткая грубая рука, медленно поднимается, хватает за трогательный подбородок и дёргает вверх. Джуди с неожиданным вздохом едва успевает прикрыть глаза: красный свет глаз Повелителя слепит её больные склеры.       — Я спасу тебя, ангел. Я обязательно сделаю это. Мне лишь нужно, чтобы ты помогла мне. Ты поможешь? — голос Покровителя падает, скребет, в уши Джуди будто сыплется песок, но она продолжает слушать. — Поможешь убить мучителя твоей любви? Поможешь избавиться от того, кто делает тебе больно?       — Что угодно, Повелитель, Джуди сделает, что угодно, — грязный коготь неспешно царапает бледную щеку, Джуди едва не обмякает от усталости в чужих руках.

***

Руны загораются в полночь. Джейн не спешит выходить в полесье, до последней минуты прячется под навесом крыши, чтобы не промокнуть. Отправляться на охоту сейчас — это скверное страшное дело, создающее иллюзию порядка. Будто ничего не происходит. Будто их дом — без того отчаянно стонущий от боли своих потерь, — два дня назад не истекал кровью много лет назад павших жителей. Джейн плотно курит, перед её глазами только смерть: Нина, Лу, Энн, Сэди — скольким из них было предрешено умереть, едва нога пресекла пород его дома? На виду появляется Натали. Источающая кислый серный запах гниения, она выходит через центральные двери, не оборачивается, бежит в лес, не дрожа от холода и ветра. Натали идёт на охоту одна. И Джейн за это почти скорбно, но она не собирается ничего с этим делать: она боится подходить к Натали сейчас. Её кровоточащий силуэт быстро скрывается во тьме Шервуда. Дождевая вода быстро стирает следы на сырой чёрной земле, ни оставляя и тени. Джейн бы с легкостью поверила, что Натали была её галлюцинацией на почте раздраженной совести. Джек перехватывает почти докуренную сигарету прямо из-под губ Джейн. Она и за меньшее ломала пальцы. Тёмные глаза блестят азартом и подмигивают.       — Боишься намокнуть, ведьма? Бледная щека подсвечивается слабым красным светом. Джейн и Джек синхронно оборачиваются: земля горит под свежей огненной руной, разрезающей шторм ночи. Свет её такой интенсивный, что густой лес позади становится не виден. Джек идёт первый. Отбросив в траву окурок, он натягивает на голову капюшон и, спрятав руки в карманы, не дожидаясь Джейн, двигается в сторону руны. Длинный худой силуэт искажается, искривляется и плавится. Как бы Джейн не оттягивала, её участь — идти следом. И она идёт.        Их выплёвывает грудой тел в пустоту. Переход по рунам становится всё тяжелее и тяжелее. Джейн долго откашливает вязкое чувство удушения в горле, бьет себя в грудь, пока Джек, группируясь, быстро осматривается по сторонам. Вокруг только ночь, она будто тянется вслед прямиком из Шервуда. На долю момента кажется, что никуда они из леса не делись, а руны треснули по пути, но потом вблизи сигналит и проезжает машина, заставляя Джейн и Джека пригнуться и слиться с высокой травой. Дорога — это хорошо. Дорога ведёт к людям. Им не везёт. Первый свет, до которого они добредают, идя по сырому пустому шоссе мимо болотной вязкой чащи леса, оказывается в трёх милях. Из-за нескончаемого градового дождя приходится молчать и постоянно пугливо оборачиваться. Чувство, будто вот-вот что-то выпрыгнет, не покидает. Серый волчок наблюдает красными гразами из-под кустов. Джейн успокаивает мысль, что это она и Джек — монстры, которые должны преследовать, а значит бояться некого. Верно? Город начинается из пустоты, резко обрушивается на Джейн и Джека стеной кирпичных стен и обволакивающей тишиной.       — Что за хуйня … — говорит на скудном выдохе Джек, когда им встречаются первые оплоты цивилизации. Пустые. Дома с выбитыми стеклами окон, чернеющие от гнили крыльца, сломанные детские площадки — обезоруженные скошенные стены. Чёрно-белое полотно хрустит в глазах и першит в ушах, Джейн не слышит и не чувствует жизни ни вокруг, ни внутри себя. Она решительно ничего не понимает. Ощущение мокрой тёжелой одежды давит, хочется вырыть себе могилу в холодной земле. Они больше не прячутся в тени, выходят на главную дорогу, переходя на бег, пытаясь обнаружить первые человеческие души, но кроме редких ворон и крыс остаются сами по себе. Дома теснятся, настолько низкие, покосившиеся, жмущиеся друг к другу от страха. Из окон торчат рваные тряпки, окна сбиты, в дверях — глубокие чёрные провалы, за которыми скрывается пропасть. Старые крыши оседают, дождь смывает последние следы краски. Воздух плотный: пахнет ржавчиной и чем-то разложенным, жестяным, тяжело дышать. Джейн морщит нос и кривится. Асфальт под ногами пузырится, разбухший от воды, местами провален до глины. Из трещин тянет теплом, под городом кто-то дышит. Джек идёт впереди, сбивает капли с куртки, ругается вполголоса, чтобы не слышать эту громадную тишину. Джек сходит натурально с ума, когда долго голодает. Джейн его не слушает. Ветер гонит мусор, в лицо летит мокрая газетная страница — размокшая, грязная, липнет к пальцам. На ней кричит расплывшееся детское бледное лицо: такое смутно знакомое, как будто явившееся из сна, и под ним по-жирному выведено: пропала. Джейн сминает бумагу, выбрасывает. Пальцы дрожат.       — Что за хуйня, где мы, — выдыхает она, — Он не мог нас сюда отправить по ошибке. Джек не отвечает. Только вскидывает воротник и идёт дальше. Детская площадка. Остов. Качели без сидений; цепи дрожат, скрипят: кто-то только что слез. Горка перекошена, ржавая, на ней сидит чёрно-синяя ворона без глаза. Моргнув, гаркнув клювом в их сторону, улетает. Остаётся только тень, мгновение — нет и её.       — Не думал, что могу такое произнеси вслух, — начинает невнятно Джек, но голос уходит в гул, — Но этот город меня пугает. Нужно либо расходиться и искать, либо оставаться ждать руны. Джейн не двигается. В окне ближайшего маленького дома мерещятся два серых блёклых силуэта — они расплывчатые и едва двигающиеся. Она моргает, и нет ничего, только грязь на стекле и перекошенные деревянные рамы. Калитка развалена, дикий вьюнок обвивает рважые поручни. Дверь, к которой Джейн двигает на полусогнутых готовых к бегу ногам, поддаётся с первого толчка. Внутри таится мрак, пыль и холод; стены облупились, штукатурка обвалилась слоями. На полу валяется иссуженая битая посуда, выброшены вещи, как после паники скорого побега. На стене у порога висят в невинных рамочках детские рисунки: солнце, дом и две фигуры, у одной — белое лицо, у другого — нож. Джейн клинёт, она быстро поворачивается к Джеку:       — Ты это видишь? Но рисунков больше нет, стены голые и грязыне, остатки содранных обоев бьются в ноги. Джек фыркает, усмехается:       — Паранойешь, ведьма. Они больше не скрываются. Выползают из дома, оборачиваясь на каждый искусственный вознящийся шум и бредут в молчании. Автобусная остановка, скамейка, расколотое стекло, под ногами вдруг мокнет плюшевый заяц, о который Джек чуть не спотыкается, весь в грязи. Он в отвращении поддевает его ботинком, и заяц падает лицом в лужу.       — Ебаный город-призрак, — говорит он мрачно, — Ненавижу. Джейн молчит. Глаза бегают по серым фасадам домов. Одинаковые. Кажется, будто они петляют кругами. глаза быстро адаптируются к темноте, но Джейн тоскует по свету. Внутри всё зудит. На перекрёстке стоит аптека. Вывеска перекошена, буквы облупились, но читаются. Джейн взволнованно трёт виски. Улицы безмолвны и пусты. Административные центры, больница, десятки одинаковых посеревших от дождя домов вниз по улице встречают гостей грузным густым молчанием — город потух задолго до их прихода. Джейн, не веря себе, продолжает дёргать любые попавшиеся им на пути двери, врывается туда, где, как ей кажется, еще должна теплиться жизнь. Бестолку. Каждая квартира как предыдущая: изъедена покинутостью своих обитателей. Джейн возмущена и немного испугана, повсюду ей мерещится большой страшный дух наблюдателя, прячущегося за поворотами в паутине. Давно ночь не чудилась такой зябкой.       — Никого, — отмахивается Джек, возвращаясь из опустевшего торгового центра. Его тёмный силуэт дрожит в терпком свете полной луны. Отовсюду раздаются шумы: ветер гуляет разбросанный мусор, тревожно ворошит разросшиеся деревья, рвущие оставшиеся линии проводов. Дождь прекращается. Джейн садится на перекошенный бордюр, поджав морозящиеся под джинсой колени. Она злится. Руны оказались сломанными. Пикап ехал в противоположную сторону. Они свернули не на ту дорогу. Где-то была совершена большая ошибка, стоящая им целой охоты. От досады Джейн хочет взвыть и выдрать себе волосы, а потом кое-что привлекает её заострённое больное внимание.       — Я пытаюсь думать логически: он не мог отправить нас в заброшенный город, иначе это халатное отношение к своему скоту, — Джек как собака трясёт головой. Он весь в воде, одежда неприятно липнет к коже и стягивает движения, — Либо это был не он, и тогда нам пиздец, Джейни. Могу я напоследок тебя укусить? Джейн стягивает волосы в хвост ободранными о стекольные рамы руками. Джека она игнорирует, взгляд прикован к одной единственной точке — в нескольких ярдах под тухлым фонарным столбом стоит доска объявлений. Ветром колышет несколько старых посеревших от воды листков, а на ними, пропечатанные многолетней резьбой по дереву, едва заметные в полуночных сумерках буквы: M A D I S O N Мэдисон. Тело особенно остро ощущается инородным. Мэдисон. Тишина, аккурат ползущая внутри головы Джейн, обесточивает и пронзает. Мэдисон. Джейн несколько раз моргает, не понимая, что движет ею теперь, когда встает на неожиданно сильные уверенные ноги и ведёт себя ими ближе к доске.       — Ты чего? Увидела кого-то? Она не отвечает, только завороженно подползает к вывеске и проводит белыми пальцами по букве, одна за одной.       — Мэдисон, — читает Джейн, не слыша собственного голоса. Внутри что-то с особым треморный напряжением натягивается — голова начинает кружиться, Джейн будто снова оказывается под толщей воды, откуда ни в одну из сторон не увидеть сущи. — Мэдисон. Луна, трепетно освещавшая им дорогу, растекается в злобной острой хищной улыбке. Джейн смотрит на неё, не веря себе. Обрывочные хлипкие воспоминания муравьями ползут по телу. Джейн начинает судорожно дышать, пытаясь смахнуть их с себя, но не получается: внутри образуется толстый слой налёта памяти. Джейн хватается рукой за щит, вспышки воспоминаний душат её. Эта вымощенная дорога, ползущая вниз по горбатому склону до елового лесного массива. Это здание средней школы, на которую они смотрели последние двадцать минут, с колоннами у западного крыла. Эта антенная заброшенная вышка, где под кровлей крыши на первом этаже спрятана пачка сигарет. Джейн судорожно моргает. Один раз, второй. Она вспыхивает жадным узнаванием. Джек яростно требует от неё ответов, подходит, пытаясь тряхнуть, но Джейн отшатывается от его летящей руки — она маниакально вертится на месте, глотая вспыхивающие как звёзды образы прошлого, пока, наконец, не озаряется тем самым. Земля дрожит под ногами, твердь плывёт и плавится. Посреди тьмы вспыхивают красные фонари — лопнувшие лампочки кроваво позвякивают. Дорога для Джейн озаряется мутным алым светом, указывающим путь, и она рвёт на себе кожу, но срывается с места. До судорожных всхлипов из груди бежит. Каждое красное свечение обжигает, в ушах стреляет от ледяного порыва ветра в лицо, кровы деревьев опасно накреняются, скрипя. Джейн бежит, не чувствуя себя. Нет ни кричащего вслед Джека, ни оков семьи, ни демонического нависшего образа него. Нет воды, нет удушья, нет горящего тела. Есть только Джейн Аркенсоу — она гонится вслед за тонкой нитью веры в своё прошлое, и ноги несут. Джейн вздрагивает, когда туман, густеющий и безжалостный окутывает её тело. Мир вокруг нее растворяется, стихают звуки, остаётся только громкое биение сердца. Земля под ногами теряет твёрдость, будто водяная гладь расстилается. В темноте, сквозь размытые силуэты деревьев, продолжает пробиваться красный свет — яркий и безжизненный, как мрак, что затмевает всё на своём пути. Сквозь кошмар Джейн видятся неясные образы: скользящие резкие фигуры и искажённые гримасой отчаянной смеющейся боли лица. Среди агонии Джейн вычерчивает его. Джеффа. Он смотрит неотрывисто, грубо, опасливо опустив подбородок, как будто вот-вот сорвётся, чтобы накинуться. Этот же Джефф душил Джейн во сне, заставлял остаться внутри рябинового тумана навсегда. От этого Джеффа Джейн пыталась сбежать, а теперь стремится навстречу.       — Где ты, Джефф? — рьяно спрашивает Джейн, пытаясь приблизиться к нему. Только бы схватить за горло. — Где ты?! Джейн делает быстрый шаг, и воздух становится гуще. Звук собственного дыхания распадается на медленные, чужие отзвуки эхо. Фонари вдоль дороги яростнее пульсируют красным светом, будто зовут её, направляют, дразнят. Каждый вспыхивает на мгновение — и гаснет, когда Джейн подходит всё ближе и ближе. Асфальт под подошвами неожиданно тёплый, словно живая человеческая кожа. Из-за поворота доносится тихий детский смех: звенящий и чистый. Джефф улыбается. И в этой улыбке есть всё: и угроза, и обречённость, и странная, тихая просьба — не подходи ко мне. Смех становится громче. Мир плавится: дома подгибаются, как воск, деревья вытягиваются ввысь, превращаясь в серые безликие демонические фигуры. На горизонте проступает смутно узнаваемая калитка. Ржавая, перекошенная, с обломанной петлёй. Джейн узнаёт её сразу — инстинктом, не разумом, как сердце вспоминает старую рану. За калиткой покоится старый двор, едва различимый сквозь мутную дымку. Всё вокруг будто криво вырезано тупыми ножницами из памяти и частично вырвано — слишком знакомое, слишком далёкое. Джейн замирает. За калиткой двое. Джейн определяет их мгновенно: по голосам и лицам. В застиранной серой толстовке, с тёмными мокрыми от дождя волосами, падающими на глаза и всё время сдёргиваемыми чуть нервным дёрганным жестом, сидит Джефф. Маленький ребёнок с голубыми раскрасневшимися глазами и такой дерзкой утещающей улыбкой. Рот беззвучно открывается и произносит слова, но Джейн их не слышит. Маленькая Джейн — с растрёпанной драной косой, в пыльных кедах, с исцарапанными руками смеётся. Мир становится тихим. Даже ветер стихает, будто боится спугнуть.       — Джефф … — шепчет Джейн, не узнавая собственного голоса. Её тошнит от слабости, и она вцепляется руками в калитку, чтобы не упасть. Дети сидят на холодной бетонной ступенке, бросают камни в дорогу. Джейн слышит их голоса, приглушённые, будто из-под толщи воды.       — Моя мама убьёт меня.       — Пусть только попробует. Джейн тянет руку к ним — и забор чуть качается, тихо скрипит. Девчонка быстро оборачивается. На её свежем детском лице такая же улыбка, что и у Джейн когда-то. Но глаза … Такие красивые, яркие, зелёные. Мальчик поднимает взгляд, и его зрачки расплываются в бесцветную голубую пелену. Улыбка медленно растворяется, как смываемая дождём краска на дороге. Наступает тишина. Потом льется тихий лоснящийся грубый шёпот, из самой тьмы, из трещин воздуха: «Ты ведь так хотела увидеть его, Джейн Аркенсоу». Мир дергается и скулит, инывается на ней. Калитка трескается пополам под нервными руками. Джейн падает. Лица детей искажаются, как отражения в кривом стекле: глаза превращаются в пустые чёрные впадины, улыбки — в рваные прорези. Красный свет взрывается ослепительной вспышкой. Джейн отшатывается, закрывая лицо. Когда она в следующий открывает глаза, двор оказывается безнадёжно пуст. Только калитка качается на ржавых петлях, тихо звеня.

***

Солнце садится медленно, будто неохотно. Кроваво-красный отблеск ложится на ступеньки, растекается по суховатым трещинам бетона, заливает руки, колени, волосы. Воздух тяжёлый, пахнет пылью и мокрой травой — сегодня был дождь. Джефф сидит рядом, его щёку разбило, губа вспухла, а на пальцах — подсыхающая кровь, подсыхающая, собственная. Джейн аккуратно протирает ему лицо краем рукава порванной рубашки. Она такая злая, но ничего не может поделать со своей злостью.       — Мама меня убьёт, — говорит Джейн. Голос у неё тонкий, девчачий и абсолютно уставший. Джейн испытывает большой спект чувств, негативных и тяжелых, не держит их внутри себя.       — Пусть только попробует, — фыркает Джефф и щурится. Он усмехается, но его усмешка кривая, в ней больше боли, чем бравады. Джефф смотрит на Джейн с нечеловеческой собачьией трепетной преданностью, и только поэтому Джейн Аркенсоу не уходит. И не высказывает отчаянных злых слов. Они молчат. Тишина густая, гулкая. Где-то на заднем дворе стрекочет кузнечик, в окнах дома Вудсов-Ходеков напротив отражается закат. Джейн поднимает голову — в небе плывёт облако, красное снизу, как будто подожжённое.       — Я же говорила тебе не лезть к ним, — тихо шипит она, — Меня раздражает твоя беспечность       — Но ты всё равно пришла, — отвечает он, не глядя, ковыряя ногтем ободранный край плитки. — Опять. Джейн не улыбается:       — Кому ты ещё будешь нужен?       — Как же хочется куда-то съебаться из этой дыры. Джефф вытягивает ноги, запрокидывает голову на перила, закрывает глаза. Джейн смотрит на его профиль — бледное лицо с горбатым носом и свежей ссадиной поперёк. Руки исцарапаны, волосы, слипшиеся от пота и дождя, хочется стряхнуть в сторону. Что-то упорно нашептывает Джейн: так должно быть, так будет всегда — Джефф никогда не будет существовать отдельно от проблем, Джейн никогда не будет существовать отдельно от Джеффа. Солнце тонет за дом Ходдеков-Вудсов, красный свет преломляется на стёклах, разливается полосами по двору и по траве. И вдруг появляется это нехитрое колкое ощущение, что за ними кто-то наблюдает: не близко, на отдалении. Смотрит и агрессивно дышит. Джейн оборачивается, но никого нет. Джефф напевает себе под нос сбивчивый ритм. Похоронный марш? Джейн вслушивается, и сердце у неё поднимается в горло. Воздух становится плотнее, и на миг ей кажется, что кто-то издалека, скрываясь за молодыми свежими листьями , глядит прямо в её душу.       — Что там? — спрашивает Джефф, чувствуя её напряженный взгляд.       — Ничего, — шепчет Джейн, отворачиваясь. — Просто показалось. И красный закат пульсирует между ними, как свежая рана на его плече.