Семья

       Джейн плескается в мягком приторном чувстве дежавю. В её комнате гуляет глухая тишина, Джейн охватывает всё пространство взглядом полным отвращения и презрения. Это её дом. И кто-то имеет наглость в него вваливаться. У Джейн больше нет пистолета — досадно, — но есть руки, рвущие мясо как бумагу; есть умная голова, которую кто-то отчаянно пытается прошить неряшливыми стяжками; есть чувство собственного тела — прежде инородного, но теперь сливающегося с ней в одно целое «я». В окне снова является дух. Красный, лепленный из вязкого жженого света, он приходит к Джейн в образе Джеффа, словно играется и пытается заставить потерять равновесие.       — Иди ты нахуй, — плюет Джейн в пустоту. Пустота раздражается звериным хохотом. Настоящий Джефф отдал бы руку на отсечение, только бы не терроризировал её на каждом шагу. У настоящего Джеффа было доблестное чувство самообладания — он бы и сам Джейн зубочисток под ногти повставлял, если бы она чаще положенного на глаза появлялась. Раздаётся стук. Джейн дико озирается:       — Я же тебе сказала! — она вскакивает на ноги и распахивает дверь, готовая ударить, — Иди нахуй! Натали смотрит в ответ безучастливо, кривит губы — старые шрамы дрожат, — и проходит внутрь без приглашения, толкая. Джейн пропускает, громко дыша через нос, сдёргивает с лица липнущие волосы, она физической болью ощущает злость, но чувствует, что не имеет права высказывать её Натали. Бутылка рома со звоном опускается на стол, Натали падает на кровать, роется в карманах кожаного плаща — украла на прошлой охоте, — и вынимает мятую пачку сигарет. В её поведении кроется подозрительное нервное спокойствие, пальцы не ободраны. Джейн молча сопровождает каждое действие; Натали на неё не смотрит, ей вообще всё равно, она достает тонкую сигарету, лопает кнопку и закуривает прямо в комнате, чиркнув спичкой.       — В доме нельзя курить, — сипит Джейн. Из протянутой упаковки тоже достает сигарету.       — Ну раз повод есть, — Натали выдыхает без спешки дым, смотря на Джейн с толикой отчужденного наслаждения и усталости красных от слёз глаз, — То почему бы и не покурить? Впрочем. Джейн не пререкается. Вид Натали не внушает доверия, но Джейн принимает игру: её эмоциональное состояние может быть крайне нестабильным, лишний раз провоцировать нельзя. Натали слабее Джейн, но от ударов в спину не защищён никто. Джейн садится на пол, приложившись к двери. С недавних времён это её любимая позиция — контролировать вход и выход крайне важно на вражеской территории. Из коридора раздаётся звериный вой. Кажется, у Джека началась ломка. Сначала Джейн хочет отказаться пить, она явственно ощущает, что собственное сознание помутнено и расстроенно, но Натали не позволяет:       — Пей, не выделывайся, — её усмешка сухая и безжизненная. У Джейн дежавю.       — Спасибо, Нат, — давит из себя и делает первый глоток.       — За почивших бойфрендов, — говорит Натали и алкоголь лезет из Джейн обратно, — Надеюсь, что хотя бы из чувства солидарности Джефф сдох. Джейн бы хотела надеяться тоже, но у неё не получается довериться этому чувству. Реальность ускользает сквозь пальцы, и уже не понятно совсем: что происходит, кто — враг, а кто — соплеменник. У Натали в целом глазу краснеют два лопнувших капилляра, рубцы на щеках кажутся раздраженными, будто она их чесала или пыталась по-новому разодрать. Может, поэтому и кричала. Курить и пить одновременно, чередуя глоток с затяжкой кажется Джейн такой вздорной юношеской забавой. Как будто она снова подросток — из той, параллельной чужой жизни, которой никогда не случалось, — и впервые курит траву. В той не существовавшей жизни голосом разума для Джейн был Лью. Льюс Ходек-Вудс. Где и как он сейчас?       — Знаешь, Нат, я, кажется, теперь по-настоящему схожу с ума.       — Верю. И хотя Джейн отчаянно сопротивляется этой мысли, нрав Натали кажется ей неестественным и притворным. Она наблюдает с притаившейся осторожностью, пряча внимательность за бутылкой. Натали затягивается, внимательно глядя в одну точку на стене. Дым тянется по комнате, тает в полумраке. В её единственном живом глазу — разительная пустота, с которой прежде Джейн не сталкивалась.       — Чего ты так на меня смотришь? — Натали перехватывает взгляд, усмехается. — Ждёшь, что начну реветь в подушку? Джейн протяжно вымучено молчит, забирает ром и делает большой глоток, от горечи алкоголя щиплёт глаза. Ровный механический голос Натали напоминает тембр редкого опасного голоса Брайана. Неужели Тоби не только склеил ласты, но и частичку гаденькой подчинённой души оставился в её, Натали Оулетт, душе?       — Ты странная сегодня, — говорит Джейн.       — Я обычная, — Натали усмехается, — Просто ты не замечаешь, у тебя постоянно только этот гандон в голове, а я так, фон. Джейн закашливается, бьёт себя в грудь кулаком и возмущенно смотрит, готовая с боём отбиваться от слов.       — Неправда!       — Да ладно, — Натали отмахивается, но жест слишком резкий, — Я не в претензии. У каждого своя ноша. У меня — циферблат вместо глаза тикает, слышишь? — Джейн запрокидывает голову к плечу, растекается в прозрачной умилительной улыбке. В ледяных стенах дома становится чуть теплее.       — Да. Только как он работает, не пойму. Расскажешь?              

***

      — Больно? Джефф хмыкает, но звучит хрипло и глухо. Джейн отряхивает с лица волосы, шумно дышит. Она не кричит и мученически терпит, Джефф продолжает резать свою ладонь. Джейн смотрит с извращенным изумлением, ужасом и тихим обожанием на то, как собственная треклято-белая кожа пачкается густой кровью. Первая капля стекает по среднему пальцу. Джефф на свою руку не смотрит, следит как пёс сторожевой за ней, за Джейн. По лбу Джейн стекает испарина, но она продолжает глотать напряжение и упорно молчать.       — Терпимо. По лестнице раздаются шаги. Джефф не сводит с Джейн взгляда, Джейн продолжает рассматривает шлейки крови, задирает руку, капли стекают по локтю.       — А ты сломай безымянный, — из-за спины тенью высовывается Джек, прислоняется грудью с дивану и ловко перехватывает из руки Джеффа стекло, невзначай задев палец, — Будете как обрученные, обречённые. Пузырь лопается. Джейн выдыхает, скидывает с плеч наваждение и вытирает кровь о край свитера. Смотрит на Джека так, будто впервые видит его серые синяки под глазами и дёргающихся в нервной улыбке рот. Джек радушно салютует ей и с меньшим азартом — Джеффу. Хочет произнести что-то тупое ещё, но оказывается нагло прерван.       — Бля, вы че, с-с-снова? — круглая светлая бликующая голова Бена является из неоткуда. Он оборачивается телесной оболочкой и с озорным вниманием разглядывает пятна крови на диване. Джейн вскакивает, как испуганная кошка. — Прикол! Есть такой раздел порно — с-с-садо-мазо.       — Они не знают, что такое «порно», Бен, — Джек крутит в руках осколок и лениво подумывает, откуда тот взялся. Ночью ни одно стекло разбито не было, никто из окна не выпадал. — Детишки только познают свои тела. Ожидаемый всплеск агрессии не случается, Джефф откидывается на спинку. Раненую ладонь на пробу сжимает в кулак, кровь сочится. Он быстро смотрит на Джейн и улыбается. Она хочет схватить его за волосы и с размаху ударить о стол головой, выбить хрящ в носу, сломать передние зубы, только бы молчал. Джек распознаёт их переглядывание с полутона и растягивает пересохшие губы, облизываясь.       — А меня в следующий раз позовёте?       — Куда поз-з-зовёте? — голова Бена отрывается от плеч и прокручивается по часовой стрелке, Джейн от этого вида тошнит, она отпихивает его от себя, но рука проходится сквозь тело. — Фу, женщина! Не трогай меня. Как будто Джека и Бена оказывается мало на их тридцати квадратных метров этажа — громкие тяжелые шаги заставляют всех осечься и обернуться: Тим и Брайан, притаившиеся в стенах дома, выходят на свет. Лицо Брайана скрыто маской и не поддается анализу, Джейн поджимается вся, холодок бежит по шее. Расслабленное тело Джеффа вмиг напрягается, готовое с разительной спесью обороняться — прокси не принимаемы членами семьи за немилую душу. Они снова переглядываются с Джейн.       — Тим, Брайан, — голос Джека сочится приторной сладостью, — Как дела?       — Он требует тишины, — голос Тима звучит ровно, без интонаций, пока смотрит на Джейн в упор. Он проходит вглубь первого этажа, Брайан почему-то остаётся у лестницы громоздкой тенью, быть зажатой с двух стон прокси ощущается тревожно, некуда бежать, — Сегодня снова охота. Джек сдавленно стонет, сжимая мягкие края обивки дивана. Едва он открывает рот, чтобы возмутиться из-за несросшихся швов в животе, как Тимоти пресекает любые попытки к препирательству, тыкая в грудь пальцем:       — Лучше молчи.       — Тимми, милый, я подбираю красивые слова, репетирую по ночам реплики, а ты мне — «молчи»?       — Найрас, заткнись, — рявкает Брайан, и это заставляет лицо Джека скукожиться от отвращения.       — Простите. Я забыл, что ваша воля превалирует над моей. Тимоти игнорирует его и делает это с чрезвычайной холодной манерностью. Джейн бы посмеялась, но за ней закреплена роль серьезной молчаливой души, которой она с охотой поддаётся. Неожиданная охота серьезно пугает, у Джейн ужасно болят кости, мужик был такой ретивый и бешеный, что успел несколько раз приложить её спиной к стене, прежде чем издохся, вопя. Джефф себе что-то надорвал в ноге, Джейн не уверена, что конкретно, но наступать на коленку она может с переменным успехом, не содрогаясь от волны горячих судорог.       — Джефф, остаёшься дома. Джейн стреляет в него взглядом, перетирает зубы и шумно вдыхает воздух через нос. Джефф не смотрит в ответ, он ждёт, что Тим продолжит говорить, но тот натягивает на голову капюшон и собирается выходить наружу, чтобы пропасть в Шервуде долгие часы.       — Пусть Джейн останется. Тимоти замирает:       — Мне наплевать, кто это будет, — и исчезает, не видимый даже в окне. Брайан, уже стоящий в дверях, медленно поворачивает голову. Маска скрывает половину лица, но в том, как он задерживает взгляд на Джеффе — на секунду дольше, чем на остальных, — читается что-то тяжёлое и давящее. От его неподвижности веет могильным холодом. Воздух вокруг прокси всегда густеет, становится вязким и трудно дышится. Брайан не двигается, не говорит, просто смотрит — в его взгляде даже через маску столько немой угрозы, что Джейн забывает о возмущениях, — а потом он так же медленно отворачивается и выходит вслед за Тимом. Дверь захлопывается, пыль оседает, флёр присутствия прокси долго висит в воздухе. От Брайана пахнет послепожарной гарью.       — Засунь свою жалость себе в глотку, Вудс, — Джейн толкает Джеффа в раненое плечо и тенью скрывается на втором этаже. В спину упрямо упираются два голубых глаза. Джек распыляется в хохоте.       — Джеффри, ты великолепный! Тупой, но великолепный. Деланно молчащий всё время Бен пугает их своим резким светом:       — Удачи на охоте, с-с-смертные.              

***

Израненная босая нога ступает на каменистую иссушенную холодом землю. Тело сотрясает мелкая протяжная дрожь, похожая на отголосок былого небытия. Телу холодно. Глаза моргают вяло, неуверенно. Свет слишком резкий, слишком белый — он ранит, впервые касается век таящегося во сумраке. Глаза моргают с промедлением и не могут привыкнуть к болезненной яркости мира. Где я? Тело медленно поднимает руки, рассматривает с пристальным неверящим интересом ссадины на обветренной коже, сухие пятна крови, грязь под ногтями. Телу дискомфортно, но по-наивному интересно и трепетно — лес сгущается вокруг тела, накреняется, пытается коснуться кронами тонких плеч. Кто я? Мысль приходит медленно, тяжело, будто продирается сквозь железные прутья, которыми были забиты все щели сознания. Пальцы дрожат крупной, неконтролируемой дрожью. Или это не пальцы, а пространство вокруг беззлобным смехом упивается? Тело смотрит на мир вокруг себя и делает большой вздох, наполняя грудь запахом хвои, земли и мертвенной покойности. Лес сегодня не шумит, лес встречает с нежной сладостью своего гостя — лес рад телу. Внутри что-то клокочет, тело испуганно кладёт ладонь на грудь — в ней бьётся сердце. Тело замирает, прикрыв глаза, с наслаждением и мирным восторгом слушает гладкий ритм. Стук. Стук. Стук. Сердце бьётся гладко, уверенно и требовательно. Тело живое. Лица касается скромный луч солнца, бьющийся сквозь тучи. Лицо подставляется ему целиком, лицо улыбается, трещина на нижней губе лопается и капля крови течет по подбородку. И в это хрупкое мгновение возрождения лес содрогается от крика. Беспечная раненая душа зовёт и молит о помощи. Тело озирается на крик резко, с надрывом в мышца. Яростный тягостный крик раздаётся из глубины гущи. Его сила заставляет задрожать ветви, отдёрнуться от тела в судорожном испуге. Тело внимательно всматривается в чёрную густоту, ощетинивается и напрягается. Кто-то посмел потревожить покой леса. Лес замолкает. Замирает. Слушает вместе с ней.              

***

Салли делает настороженный шаг. Её физическое плотное тело не проваливается сквозь деревянный пол, и к такому не всегда получается привыкнуть с первой попытки. Она искренне старается, ведёт себя предельно мило и по-доброму, и ожидает такого же отношения в ответ. Салли любит справедливость!       — Салли, что тебе нужно? — Джефф редко с ней разговаривает. Салли поджимает губы и прячет глупую улыбку, рассматривая его широкую спину и чёрные длинные волосы, как у большой-большой лохматой собаки. Джефф никогда не даёт себя причесать, а Салли бы сплела две милые косички. Джефф не дожидается ответа и оборачивается, скрипя старым стулом по полу. Салли хихикает. Большая собака Джефф!       — Привет, Джефф! Он не отвечает и смотрит по-унывному грозно, пытается спугнуть. Салли иногда очень боится Джеффа, но сейчас, такой одиноко сидящий за столом в кухне, окруженный серым скупым пасмурным светом из окна, он выглядит нестрашно и жалко. Трогательно зажатый в детских руках Тедди глядит на Джеффа с отвращением из-за разрезанного поперёк головы рта, из которого комками вылетает синтепон. Салли бросает Тедди на стол и не с первой попытки залезает на свободный стул с края. Тедди неряшливо падает на пол, и она слезает, поднимает его, снова забирается на стул. Джефф наблюдает молча.       — Если ты переживаешь, Джефф, то я не злюсь на тебя! И Тедди тебя уже простил. Спесивая спокойность Джеффа Салли только раззадоривает.       — Папа всегда говорит, что прощать — это правильно. Что только так можно, — Салли морщит лоб, вспоминает, — Нанести самый глубокий удар, вот!       — И что, получается у тебя нанести удар?       — Нет! Я не хочу тебя бить, ты сидишь тут один, мне за тебя грустно. Джефф расплывается в улыбке. Салли обращает внимание на стол и деланно изумляется. В доме редко можно найти бинты и марлевые повязки, они — на вес золото, братья и сестры редко зализывают раны и полагаются на помощь папочки в вопросах своего здоровья, ложатся побитые, а просыпаются здоровые. Салли тянется, чтобы схватить розовую вату, но Джефф хлопает её по рукам. Салли надувается, заламывает локти на груди и принимается рассматривать, как Джефф монотонно перетягивает кровавым бинтом плечо, его левая рука обессилено опущена на стол, беспокойные бледные пальцы нервно поддергиваются, на ладони тянется затянувшийся белый порез. На столе рядом с ним стоит пепельница, переполнена — Джефф курит в доме, хотя это запрещено, но ему плевать. Салли не думает, что это делает Джеффа крутым.       — Ты поранился? — Ей не усидеться на месте ровно. Она пододвигается ближе, заглядывает в лицо снизу вверх, как любопытный щенок. Джефф поднимает голову, встречается с её огромными кукольными зелёными глазами, увенченными следами спекшейся чёрной кровь. Глаза слишком яркие, слепят. Слишком нечеловеческие. От Салли веет необычным дремучим холодом — тем, от которого внутри всё попереломно сжимается и стягивает; это холод не тела, а долгой смерти. Джефф человек, он остро чувствует это каждой клеткой, и рефлексы кричат: опасно, не приближайся. Джефф игнорирует.       — Это Джек на тебя напал, да? — он снова поднимает голову, — Джек бывает такой злюкой. Салли не замечает напряжения, она не умеет считывать комнату. Она садится на корточки рядом со стулом, обхватывает свои колени руками и всё продолжает раглядывать Джеффа снизу вверх с неподдельным ребяческим интересом. Розовое платье расползается по грязному полу. Джефф молчит, затягивает узел, проверяет, не сползёт ли.       — А он должен был на меня напасть? — голос звучит ровно.       — Джек не простил тебя за Тедди. В хрустальном чистом мелодичном голосе Салли нет злости. Джефф рассматривает Салли с напряженным свистом в голове — хочется свернуть её тонкую шею, чтобы этот ребяческих гул не зудел в ушах. На секунду их взгляды встречаются, и он видит в её глазах что-то древнее, отчего внутри шевелится неуютное чувство. Салли не боится Джеффа. Совершенно. Для неё Джефф — часть дома, ещё один брат, большой чёрный алабай, которого до сих пор не привили от бешенства и держат на цепи. Джефф отворачивается, тянется за тлеющей сигаретой. От потери крови дрожат неконтролируемые пальцы. Он эферными волнами ощущает стойкое звериное опасение Джейн, находящейся где-то в засаде.       — Тедди я зашью, — Салли запрыгивает обратно на стул и болтает ногами, — У меня есть нитки. Джек обещал помочь, но он всё время занят. А ты умеешь шить?       — Нет.       — А Джек говорит, что ты постоянно зашиваешь своё тело и тело Джейн. Вот пиздун ёбаный. Джефф затягивается и выдыхает дым в потолок. За окном темнеет, и в стекле отражается только тусклый свет лампы да его собственный силуэт, рядом с которым — размытое пятно розового без контуров и целей в жизни. В смерти.       — Салли, — голос у него хриплый, усталый, — Тебе нечем заняться?       — Мне часто нечем заняться, — она отчаянно пожимает плечами, — Бен пропал. Джек на охоте. Ты тут сидишь. Джейн постоянно дёргананя. Джуди странная. Джефф трёт лицо ладонью, в висках пульсирует боль. Поэтому Джефф молчит. Смотрит в стену. Салли сидит рядом, всё болтает ногами, стул под ней слишком естественно скрипит, и в тишине слышно только, как её пятки стучат по ножке.       — Тук-тук-тук, — тихо напевает она себе под нос с явным намерением привлечь его внимание, — Тук-тук-тук. Джефф закрывает глаза.       — Салли.       — А?       — Заткнись. Она замирает. Секунду смотрит на него обиженно, но обида быстро проходит — она уже привыкла, что взрослые, как Джефф, иногда бывают неприятными. Потом спрыгивает со стула, подхватывает Тедди, идёт к двери. У порога оборачивается:       — Ты всё-таки злой, как адская собачка, но я на тебя не обижаюсь. И исчезает в темноте коридора. Джефф остаётся один, смотрит на дверь, за которой только что растворилась Салли, потом — на свою руку; бинт размашисто пропитался кровью, надо перевязать заново.              

***

Джек не стучится, он распахивает дверь одним широким жестом. Джейн и Натали на мгновение замирают, с испуганными злыми лицами встречают его на пороге и не спешат прогнать.       — Дамы. Какой хороший вечер. Не стоило тешить себя иллюзиями, что Джек бы их не нашел, не приполз на запах двух разморенных женских тел. Джейн опасно прищуривается, рассматривает его взлохмаченную голову и пробитое холодным потом лицо, и потому разрешает войти. На её языке это означает, что Джейн не кидает в Джека нож из ботинка, а только глубже в носок его толкает.       — Выглядишь жалко, — Натали двигается, приложившись спиной к спинке, позволяя сесть рядом с собой. Джейн, хоть и возмущена, но не высказывается вслух, надеясь, что в Джеке останется больше эмпатии. Их в доме становится так мало, что каждая открытая комната может быть твоей. Иногда у Джейн не хватало пальцев их всех пересчитать, теперь ему можно отрубить ей руку, и всё равно хватит.       — Жалко? — Джек задорно хмыкает, смахивая пот со лба, — Спасибо, Нат. Впервые слышу от тебя доброе слово, сегодня праздник? Он садится рядом. Чуть ближе, чем Натали бы сочла приемлемым. Матрас прогибается, и Натали на секунду морщится — то ли от густого запаха мускуса и пота, то ли от ядерного ощущения присутствия каннибала поблизости, то ли от всего сразу.       — От тебя несёт помоями, — шипит Натали, а яблочный ром сушит её разодранное криками горло, — По дороге заглянул на могильник?       — Ага, — Джек ухмыляется шире, чем прежде, — Дорогая, проверял, как твой бывший себя чувствует. И почему «помоями»? Я в пиковой форме. Натали закатывает глаза, откидываясь к стене, обиженная. Она смиряет Джека таким давящим взглядом, что ему становится почти не по себе.       — Твоя пиковая форма случится, когда Джейн всё-таки решится пырнуть тебя ножом, — говорит Натали, — И то, блять, ты, наверное, не сдохнешь. Сука, в этом доме кто угодно ласты откинет, только не ваше священное триединство. — Джейн всё еще считает пальцы. — Если ты хочешь выпить, то знай: у нас тут не благотворительность. И кормить голодных каннибалов, упаси Господь бедную душу Нины, никто тоже не будет. Джек ухмыляется уголком губ.       — А ты, я смотрю, уже в кондиции. Джейни, — Джейн достаётся хищный взгляд, и она вопросительно клонит подбородок, диковато отвлеченная от всех разговоров, — А от тебя сегодня лекция о вреде курения или алкоголя?       — О вреде лишнего пиздабольства, — Джейн сощуривается. В чёрных глазах блеск, но не пьяный, а опасный, алкоголь чуть-чуть позволяет Джейн отвлечься от насущных проблем, — Умоляю, Найрас, — она обводит Джека критичным взглядом, — Не лезь ко мне. Натали подскакивает и спрашивает слишком громко:       — А я могу лезть?       — Ты? — Джейн щурится, думает. Сказать она хочет конкретное, но не решается, — Можешь. Натали этим ответом удовлетворена. Она улыбается чуть скошено, и в этой улыбке что-то Джейн кажется параноидально-едким и неестественным. Настолько неестественным, насколько гуманоидное существо со шрамами на щеках и вставленными механическими часами вместо глазного яблока могло бы улыбаться. Джейн улыбается в ответ.              

***

У Тоби дёргается глаз — нервность колется в венах. Шервуд ночью перестаёт быть просто лесом. Он обретает сознание, становится живым, дышащим пространством, в котором каждый ствол кажется продолжением мрачной вытянутой тени без лица. Воздух, такой густой, влажный, пропитанный запахом прелой листвы, клубится кусками в легких. Тим ритмично работает молча. Лопата в его руках входит в землю с механической точностью. Он не останавливается, не вытирает пот, не смотрит по сторонам. Кажется, ему вообще не нужно дышать, чтобы функционировать, не нужно есть и пить — совершенный механизм, приобщенный к грязному физическому труду. Яма под его ногами растёт быстро. Брайан стоит в десяти метрах, прислонившись к стволу старого дуба. Маска вздёрнута, в иссушенных губах зажата сигарета. Очередь копать Тима, поэтому Брайан наблюдает, следит за лесом и за гуляющими тенями попятам — внемлет, если Он вдруг захочет взглянуть на их работу. Рядом с ямой, на куче свежевырытой земли, сидит Тоби. Он сжимает в руках край носилок, на которых лежит разморенной быстрой смертью тело — молодой парень, может, лет двадцати, с перерезанным горлом и пустыми закатанными глазами, уставившимися в чёрное небо. Тоби смотрит на него и не может отвести взгляд, кусает под маской израненную щеку.       — Тим, — голос у Тоби срывается, слишком громкий для этой треклятой тишины. Ветки вздрагивают, лес вслушивается в его слова, где-то ухает ворона. Брайан медленно поворачивает. — Может, хватит на сегодня? Тим не отвечает. Лопата продолжает взрезаться в землю. Тоби сглатывает мерное раздражение и смотрит на Брайана — тот стоит неподвижно, даже сигарета в его пальцах не дрожит, только сизый дым тянется вверх, медленный, тягучий, к небу. Брайан смотрит не на Тоби, а сквозь него, куда-то в лес, и Тоби не знает, следит ли он за душами или просто игнорирует его жалкое волочащаеся существование.       — Брайан, — Тоби пытается навскидку привлечь внимание, — Ты хоть слово скажи. Но Брайан молчит, ему до пизды противны лишние скрипучие голоса, невпопад раздающиеся. Сигарета догорает почти до фильтра, но он не торопится её выбрасывать, просто стоит, вросший в темноту. Тим выпрямляется, и лопата замирает, занесенная к плечу. Он с мрачной злобой смотрит на Тоби.       — Ты закончил ныть? — голос у Тима ровный, без интонаций, но всё-таки человеческая усталость от монотонной быстрой нагрузки слышится.       — Я не ною, — Тоби сжимает край носилок так, что костяшки белеют, — Я спрашиваю. Это, — он кивает на парня, — Третий за ночь, мы уже за полосу ушли, тут даже Он не-       — Он везде, — перебивает Тим не терпящим возражений тоном, будто говорит с невротичным неконтролируюемым ребенком. Тоби испытывает натуральную злость по отношению к ним обоими, он не принимаем прокси, он с клеймом отверженного дикаря-самодура. Тоби смотрит вниз на тело: у парня были светлые волосы, сейчас они слиплись от крови и грязи, глаза открыты, и в них отражается мутное небо — Тоби видит в нём себя, попавшего в лапы монстра бедного запуганного мальчика, но которого почему-то не умилостивили смертью, продолжают играться.       — Помоги, — Тим указывает на носилки. Тоби встаёт, хотя колени противно дрожат, но он заставляет себя двигаться. Берёт тело за плечи, Тим подхватывает ноги, они раскачивают труп и сбрасывают в яму. Звук соприкосновения костей и земли глухой и влажный. Тоби передёргивает. Брайан не глядя выбрасывает окурок. Подходит к яме, берёт лопату, которую Тим воткнул в землю, и начинает закапывать. Тим механически отходит в сторону, сам достаёт сигарету, закуривает. Смотрит на Тоби выжидательно и вдруг улыбается.       — Ты слишком громко думаешь для прокси, — говорит со снисходительным смешком, — Он тебя слышит отовсюду и проверяет. Тоби оглядывается на лес. Между стволами мелькают пёстрые чёрные силуэты, или ветер качает ветки. Тоби не знает наверняка. И не хочет знать, потому что правда может его убить.       — Я ничего такого не думаю, — бормочет, но голос звучит неуверенно даже для него самого. Тим не отвечает, ему не нужны ответы. Просто курит, глядя куда-то в сторону дома. Дом далеко, в десятке километров, но его дух по воздуху гуляет, всё сводится к дому, всё живое тянется к дому. Брайан закапывает быстро, умело, без лишних случайных движений. Лопата в его руках работает ритмично, как поршень. Брайан ни разу не посмотрел на потрошенных людей: ни когда тащили, ни когда сбрасывали, ни сейчас. Людские тела, лишенные живого тепла и румянца, для Брайана — мусор, пустая обесточенная оболочка, которую использовали и утилизировали во имя Него. Тоби хочет его позвать, но снова упирается взглядом в больные красные глаза Тимоти. В состоянии ломки, в котором Тим пребывает чаще положенного, он немного больше отдаёт усталым замученным человеком.       — Он тебе не ответит, — говорит Тим, затягиваясь, распознавая мысли на щелчок, — Если Он не говорит через него, то Брайан молчит. Тоби смотрит на Брайана, он продолжает копать.       — А как ты понимаешь, чего он хочет? — спрашивает Тоби. Тим выбрасывает окурок в траву. Тот шипит и гаснет. Жмёт плечами.       — Понимать не надо, — говорит Тим зловеще и предостерегающе, — Надо делать. И тебе пора научиться, иначе ты здесь не задержишься. Прокси не возвращаются в ряды членов семьи, если ты не знал. Брайан заканчивает закапывать, утрамбовывает землю ногой, коротко переглядывается с Тимом и абсолютно игнорирует присутствие третьего лица. Тим едва заметно, почти неуловимо кивает. Брайан отходит в сторону, подбирает пустые носилки, сворачивает их. Тоби смотрит на эту сцену с животным страхом, яро чувствует себя лишним. Они работают как одно целое, как слаженный механизм, обременённый ясной сверхзадачей.       — Надо возвращаться, — Тим поправляет капюшон, — Рассвет скоро.       — Тим, — спрашивает Тоби, — Когда Он говорит через тебя, как ты об этом узнаешь? Тим не оборачивается. Идёт дальше.       — Я не узнаю, — доносится, — Никого и ничего. Я просто делаю. Грудь сдавливает тугое муторное напряжение, от которого Тоби замирает. Смотрит на уходящие в лес спины.              

***

              Джек остаётся в её комнате. Джейн не просит, но, видимо, что-то в дёрганности движений выдает её с потрохами. Натали улетучилась среди дымки очень скоро, в одное моргание она была, в другое — нет. Джейн всё еще не берёт алкоголь, но доза стресса делает её не вовлеченной в реальность. Сумерки опускаются стремительно, красные просветы больше не удивляют. Под меланхоличное напевание под нос от Джека, Джейн телом скатывается с кровати, бредёт к окну и настежь открывает створы. Холодно, пиздец. От ветра колышутся волосы, Джейн одёргивает по-собачьи головой и запрыгивает на подоконник с ногами. Джек смотрит безучастно, но с толикой нежности произносит:       — Дорогая, успокой мою душу, не прыгай.       — Иди нахуй. Джейн достаёт из ботинка припрятанную последнюю сигарету, которую украла у Натали. Спичечный огонёк появляется из неоткуда — Джейн думает, что дом умоляет его сжечь и поставляет пламя прямо в ладонь. О, Джейн бы поигралась с огнём вдоволь, если бы была уверена, что, выйдя из пепла, увидела перед собой обгорелое мёртвое тело Джеффа. Они не говорят про Мэдисон. Мэдисона не существует. Не существует детей, солнца, семьи. Джейн испытывает робкую трогательную боязненность, что на самом деле не было ничего: не было красных рун, не было разрушенного города — она не спрашивает Джека ни о чём, а Джек — ебучая собака — молчит и молчанием своим подтверждает все её догадки. Ночь наступает стремительно и быстро.       — Когда в прошлый раз мы с Натали пили, на меня в коридоре напали Джек и Джилл.       — Ты только что об этом говорила.       — Да? — Джейн оглядывается, неверяще хмуро сдвигая брови. Джек сидит на полу, вытянув ноги, и смотрит на неё с разочарованным напряжением.       — Да. Джейн от злости кидает в него окурок. Не долетает. Тлеющая гильза падает на пол, и Джек лениво тушит её подошвой       — Знаешь, — голос у него тягучий и усыпляющий, льётся патокой, — Мне так интересно, кто же следующий? Джефф пропал, Тоби мёртв, — он делает паузу, усмехается, — Джек и Джилл съебались, а мы тут сидим и считаем трещины в потолке.       — Что?       — Дом скоро развалится, — он милостливо разъясняется. Джейн молчит. Смотрит в окно, за которым чернеет Шервуд. Где-то там во тьме сейчас бродит Джефф. Или не бродит, волочит своё жалкое существование среди границ миров, тянется, пытается, брыкается, но никак не дохнет. Джейн ничего не знает о нём и о себе, и какое же это обезоруживающее чувство.       — Что ему надо? — спрашивает она тихо, — Чего покровитель Джуди добивается?       — Хочет власти, — Джек пожимает плечами, — Чего ещё хотеть таким, как он? Хочет сожрать Человека, обычные демонические амбиции.       — А мы?       — А мы пешки и расходный материал, — Джек говорит со снисходительным спокойствием души, будто о погоде. Джейн сжимает кулаки. Белая кожа на костяшках натягивается до хруста. Сколько себя помнит, она полагается на судьбу и ей вверяется без возможности самоуправства.       — Меня это не устраивает.       — О, — Джек театрально вскидывает брови, — Джейн Аркенсоу не устраивает роль расходного материала? Какие у тебя высокие запросы. А что ты предлагаешь? Пойти и плюнуть черту в лицо? — в голосе Джека проскальзывает мученическая усталость, Джейн злобно сводит брови, — Идиотка, ты даже не представляешь, с чем мы имеем дело. Это не очередной бес из подвала. Это какое-то больше разумное существо, которое хочет нас всех убить. Или сделать что похуже. Джейн хочет скинуться с подоконника, подползти и ему врезать. Но сил нет. Она продолжает сидеть, смотрит в темноту, и чувствует, как внутри разливается что-то тяжёлое, липкое — предчувствие. Джейн достаёт из ботинка нож, медленно проводит кончиком по ладони — боль жжется в висках, нервные окончания колет током. Старый след от шрама Джеффа почти зарубцевался. Тишина висит в воздухе плотная и горькая. Слышно, как ветер шуршит опавшей сухой листвой за окном, в недрах дома скрипят половицы: дом не спит, дом слушает, дом ждёт. Джейн прислоняется спиной к стене и прикрывает глаза. Гладкая ровная нерушимая чернота и покой убаюкивают, Джейн обнимает себя за плечи, жесткий перестиранный свитер колется в локтях. Джек тихо свистит, и что-то легкое едва ощутимо целует Джейн в лоб, она отпускает мысли, чувства, себя — она доверяется этому мимолётному ощущению покоя перед надвигающейся бурей. Джейн мерно и глубоко дышит. Ветер утихает. Шервуд замирает, тревожно прислушивается к чему-то, чего Джейн не может расслышать. Мысли текут медленно. Джейн снова думает о Джеффе, Натали была права. Но мыслит она о том, какой он структуры — о его сложной судьбе, его тяжёлом взгляде исподлобья, его зверином собранном молчании в моменты затишья перед атакой. Веки тяжелеют. Свист Джека утихает, отдаляется, лоснится, будто Джек уходит, оставляя её одну в этом тёплом, вязком покое. Или это она уходит? Джейн не знает. Руки безвольно лежат на коленях, голова клонится к плечу. Чёрные волосы падают на лицо, закрывая от тусклого красного света луны. Где-то глубоко внутри бьётся заведомо проигрышная мысль, что нельзя спать, что нужно оставаться настороже, что враг близко и горячо дышит над ухом. Но эта мысль слабая и далёкая, Джейн отмахивается, не шевелясь. Раскат раздавшего в стенах дома выстрела заставляет очнуться.