Когда зацветет полынь

Сакура бежала сквозь лес, задыхаясь, как загнанный зверь. Легкие болели от недостатка воздуха, ветви хлестали ее по лицу. В голове стучало отчаянное желание оторваться от преследователей, уйти от них как можно дальше. Ведь если у нее не получится, вся ее жизнь будет разрушена. Она не думала о том, куда пойдет после, — с собой у нее была только небольшая сумка с вещами и немного денег. Но это неважно. Сакура была уверена, что как-нибудь сумеет выжить, зарабатывая на жизнь целительством. Благодаря тому, что деревенская знахарка часто брала ее с собой собирать травы и учила мастерству создавать целебные зелья, Сакура умела лечить людей. Жаль только, что у нее не получалось облегчить боль от собственных душевных ран. Сакуре показалось, что ей наконец удалось оторваться. У нее ни за что не получилось бы убежать от шиноби, если бы она не знала этот лес как свои пять пальцев: именно здесь Сакура обычно собирала травы. Преследующие ее шиноби жили в самой большой деревне страны, Конохе, где она была всего несколько раз — на праздниках и ярмарках, куда ее брал с собой отец. Он был кузнецом и ковал для шиноби оружие. Правда, много зарабатывать на этом не получалось — жили они более чем скромно. Мать была швеей, но ее занятие приносило копейки, а Сакура часто лечила тех, кто обращался к ней за помощью, бесплатно — просто не могла брать деньги со стариков, для которых оставалась последней надеждой. Она спряталась под лапами высокой ели и попыталась отдышаться. Ее нехитрый скарб включал в себя несколько зелий, которые можно было бы продать в ближайшей деревне, куда она надеялась добраться; немного еды и воды. У нее не было времени для того, чтобы собраться. Одежда на ней была простая: грубая льняная рубаха и штаны. Внезапно Сакура поняла, что если преследователи начнут шерстить близлежащие деревни, то быстро ее найдут. От природы у нее был редкий цвет волос — нежно-розовый, — это всегда бросалось людям в глаза. Сакура зачерпнула пригоршню грязи (земля была мокрой и вязкой после недавнего дождя) и стала яростно втирать ее в волосы. Нужно будет как можно скорее добыть в ремесленной лавке какой-нибудь краситель. Хоть чернила каракатицы. На мысли об этом Сакуру передернуло — с черными волосами она будет выглядеть совсем как гнавшиеся за ней люди из клана Учиха. Учихи были самыми влиятельными людьми в Конохе и, соответственно, Стране Огня. Поговаривали, им подчинялся даже феодал; и что благодаря силе своих глаз они могли влиять на ход мыслей человека и убеждать других поступать так, как им того хочется. Сакура не знала, правда ли это, но понимала, что люди из этого клана пойдут на все, чтобы добиться желаемого: безусловной власти. Веками они вступали в браки друг с другом, желая сохранить секреты своего клана. Однако несколько поколений назад из-за этого начались проблемы: многие дети умирали младенцами или рождались с серьезными отклонениями. Поняв это, Учихи решили, что лучше всего будет брать в жены простых женщин — не куноичи, а обычных деревенских девушек. Они опасались, что столичные жительницы могут сговориться с представителями других влиятельных кланов и выведывать для них нужную информацию, что создало бы опасную ситуацию. Они отбирали девушек, как каких-нибудь породистых животных: значение для них имела внешность, крепкое здоровье, молодой, но не слишком юный возраст. Едва пришло время жениться наследнику клана Учиха — Итачи, — и старейшины стали искать подходящую кандидатуру по всей Стране Огня. Когда они находились в родной деревушке Сакуры, ей не повезло вернуться из леса, где она собирала сырье для лекарств. Учихи уже собирались покинуть деревню, как вдруг увидели Сакуру. Один из них подлетел к ней и вцепился в нее испытующим взглядом. — Интересный экземпляр, — хмыкнул мужчина со страшным шрамом, оглядывая ее розовые волосы и ладную фигуру. — Кто ты? — Сакура, — вздрогнула она. — Я ученица нашей знахарки, Цунаде. — Занятно, — ответил он, криво улыбаясь. — Я тебя запомню. Мужчина со шрамом не просто запомнил — через полчаса, когда Сакура уже добежала до дома и принялась под пристальным взглядом матери разбирать собранные для знахарства травы, он явился к ним вместе с ее отцом. Лицо Кизаши было белым, подобно холсту бумаги, а во взгляде сквозила жгучая вина. Правда, смотреть на Сакуру он избегал. Она догадалась сразу: оказавшийся в безвыходном положении, отец не сумел противиться воле сильнейших шиноби Страны Огня. Чем именно ему пригрозили, Сакура не знала наверняка, но, должно быть, никакие словесные угрозы и не звучали вовсе — достаточно увидеть красно-белый веер, вышитый на хаори, чтобы пойти на попятную. Только так ты и твоя семья могут остаться в живых. — Нет… — голос мамы дрогнул, застыл в нерешительности. Сакура не видела ее лица, но представила, как поджались в тонкую линию губы и как наполнились мгновенно слезами глаза. — Она еще юна. И посмотрите, господин, до чего худа. Итачи-сама не выберет ее, не стоит зря тратить его время… Сакура не раз слышала истории о том, как гражданских девушек насильно забирали в дома почитаемых кланов шиноби. Истории эти казались ей до того невероятными, далекими, что она не находила в себе силы для того, чтобы ими проникнуться. Однако сейчас все ее тело сковало свинцовой тяжестью, в глазах поплыло и потемнело. Разумеется, Итачи-сама ее не выберет. Но в таком случае дадут ли ей вернуться домой? Тех, кого Учихи не забирали в качестве жен, они оставляли в услужении, для помощи в хозяйстве, и доступ в реальный мир, в мир, где существуют стены отчего дома, оставался закрыт для таких девушек навсегда. — Мне жаль, Харуно-сан. Но вы не вправе выказывать никаких возражений, — несмотря на вежливость, шиноби со шрамом косо усмехнулся. Хотя и обращался к Мебуки, взглядом он впивался в Сакуру, и с такой неотрывностью, словно в жены она должна была попасть не к Итачи-сама, а к нему. Ее замутило. Но Сакура с оцепенелой легкостью согласилась с тем, что преподнесла ей судьба, — стоило перед мысленным взором возникнуть измученным от ниндзюцу телам родителей, как всякие возражения, застревавшие в горле, меркли и не находили своего выхода. Вспотевшими пальцами она завернула травы в лоскут холщовой ткани, не глядя произнесла, что соберет самые необходимые вещи, и направилась в свою комнатушку, на отшибе старого дома со скрипучими татами. Все, что ей запомнилось, это аромат пожухлого гинкго, проникавший из раскрытого окна, и дрожь в пальцах, которую она не могла унять. Потом — пряный запах мамы, ее холодные касания к щеке, взгляд отца, отправляющего единственного ребенка в лапы жестоких и беспощадных убийц. Дорогу до Конохи Сакура не запомнила совсем. Оказавшись там, за громоздкими, оглушительно скрипнувшими воротами, она невольно встрепенулась: черепичные крыши, нелепо-разноцветные дома всегда казались ей удивительными и совершенно ни на что не похожими. Вдалеке, в лучах взошедшего солнца, виднелся высеченный монумент с изображениями четырех мужских лиц — хокаге, все поколения правителей Конохи. Но трепет, пускай и невольный, испарился, стоило шиноби со шрамом провести ее дальше вглубь закоулистых улиц. Здесь и воздух сделался точно бы гуще, тени криптомерий закрывали собой всю яркость дня, уводили все дальше по вымощенной камнем дороге, и, когда Сакура затормозила вслед за своим провожатым у мона, где на ветру развевался вышитый на ткани символ клана Учиха, ее сердце пропустило болезненный удар. Там все и началось, с этих ворот. Внутри квартала ей встретились пустые взгляды бесконечно черных глаз, спустя несколько десятков шагов — четыре оставшихся девушки, отобранных из других близлежащих поселений. Их испуганные взгляды вызвали у Сакуры машинальное сочувствие, но главным оказалось другое — девушки были столь невероятно красивы, что сомнений быть не могло: Итачи-сама, член благородного клана, привыкший к красоте во всех ее проявлениях, никогда не выберет ее среди таких кандидаток. В отличие от Сакуры, они выглядели отдохнувшими, под их глазами не залегали глубокие тени, фарфоровые лица излучали живость, а одежда отличалась удивительной опрятностью даже после долгой пешей дороги. Всех их завели в трехэтажный дом с изогнутой крышей из хиноки. Никогда раньше Сакура не оказывалась в стенах столь строгого и огромного жилища — в ее родной деревне даже самые зажиточные жители не могли позволить себе фусума с плотной деревянной рамой, провощенной до той меры, что при скольжении двери не издавали ни звука; выглаженного татами без единой тростинки, выбившейся от ветхости ввысь. Должно быть, сам феодал жил в месте более скромном. В просторной гостиной ее и других девушек оставили одних. Вокруг стоял полумрак, у токономы догорала, изливаясь восковыми каплями, свеча. Молчание делалось оглушительным, давило на Сакуру сбившимся дыханием. И когда сёдзи раскрылись, когда послышались одинокие шаги, она едва удержалась, чтобы не зажмуриться. Как будто стоит закрыть глаза — и вернешься снова в тот далекий день, где под солнечными лучами весеннего сезона на нее взглянул человек, которому она безоговорочно вручила свое сердце. Сакура опустила взгляд вниз, на свои испачканные пылью таби. Ее сердце сковало тяжестью. Нельзя, чтобы Итачи-сама, принесший собой холод и горький, едва уловимый запах полыни, обратил на нее внимание — иначе она ни за что себя не простит. — Сколько тебе лет? От тихой силы его голоса, казалось, встрепыхнулись в дверях прозрачные васи. Он обращался к кому-то из девушек, и мысли Сакуры смешались: если Итачи желает заговорить с каждой, то рано или поздно доберется и до нее. — Девятнадцать, господин, — едва слышно ответила девушка. — Чему ты обучена? — Шитью. Умею готовить. И… девушки моего рода всегда вынашивают сильных мужчин. Моя мама, бабушка… — Достаточно, — прервал Итачи. Даже не повышая голос, ему удавалось приказывать — точно он вил вокруг собеседника хитроумную паутину, суть которой никто, кроме него, понять никогда бы не сумел. Слушать дальше Сакура была не в силах. Все звуки смешались в нарастающий шум. Когда перед глазами всполохнулось размазанное пятно его одежды — черные брюки и бинты на щиколотках, как обычно носят шиноби, — она выпалила заготовленный ответ, не дав ему сказать и слова: — В роду моей матери всегда рождались одни женщины. Я не обучена хозяйству. Все, что я умею, это знахарство и целительство. Вот и все, подумала Сакура. Ни один мужчина с фамилией Учиха (а тем более — сын главы клана) не станет засматриваться на ту, что не может дать ему крепкого потомства. Ничто, кроме силы и перемножения этой силы в будущих поколениях, их не интересовало. Однако вопреки ее ожиданиям Итачи остался стоять на месте и, заговорив, проявил неожиданную требовательность: — Как тебя зовут? Кровь в жилах Сакуры распалилась. От волнения вспотели ладони. — Харуно Сакура, — сбивчиво пролепетала она. — Подними лицо. Только потом Сакура подумает, что подчиняться не стоило. В конце концов, у нее оставались пути отступления — повалиться ему в ноги, продемонстрировать слабое здоровье не словом, а делом. Но само присутствие Итачи словно вынудило ее безропотно подчиниться — она вскинула голову вверх и… замерла. На какое-то мгновение Сакуре почудилось, что она вновь вернулась в запоздалую весну, когда встретила того человека, — так сильно Итачи оказался на него похож. Но наваждение это растаяло почти сразу: приглядевшись, Сакура заметила не то болезненные, не то врожденные борозды под глазами, отличавшие Итачи от мужчины, ради которого билось ее сердце, и более сухой, скользкий, испытующий взгляд. Он словно смотрел не на нее, а куда-то сквозь — и это неминуемо его злило. Более Итачи ничего не сказал — выскользнул, как черная тень, за двери, оставив кандидаток на роль его супруги в совершенном одиночестве. Тогда еще Сакура смела надеяться, что ей удалось спасти чувства, которые она берегла в своем сердце, и что злость Итачи, обращенная к ней, стала свидетельством его незаинтересованности. Минуты текли вяло и густо, прыгающий огонь свечи трепыхался оголенной тенью, но все замерло в нерешительности, когда сёдзи снова разъехались и на пороге появился шиноби со шрамом. Его взгляд устремился на Сакуру тут же, и от горького, уверенного осознания она едва не задохнулась. Учиха Итачи выбрал ее, и теперь она должна отдаться человеку, к которому не испытывает ничего, кроме ослепляющего страха, и тем самым предать свою единственную, лелеемую годами любовь.

***

Сакура и сама не понимала, как ей удалось бежать. Комната, куда ее завели слуги, была просторной, скромно обставленной, и там ей встретился выход — распахнутое окно, ведущее к тихому саду. Минуты потекли за мечущимися в голове мыслями. Сакура схватилась за эту отчаянную попытку, ни на что особо не рассчитывая. Переодевшись в льняную одежду и собрав предметы первой необходимости, она ринулась на волю. Вечерний ветер ударил нахлестом в лицо. Она бежала отчаянно, рассчитывая, что у ворот ее задержит стража и возвратит обратно в дом, но сад вывел ее прямиком к лесу, а на пути так и не встретилось ни единой души. Лишь спустя пару сотен метров Сакура услышала за спиной характерное шкрябание сандалий о ветви — шиноби погнались за ней, хотя и с опозданием. Лес казался живым, будто высокие кроны деревьев, обступая, преследовали ее так же, как и группа отправленных за ней ниндзя из клана Учиха. Легкие горели в неутихающей агонии. Ей думалось, что если не остановиться, то сердце ее болезненно заглохнет в ребрах. Капли грязи стекали с волос по спине, холодили кожу и стали нитью, связующей с реальностью. — Стой, где стоишь. Тот же голос, что настиг ее в деревне. Голос шиноби со шрамом. От страха безвольно подкосились ноги, и Сакура повалилась во влажную листву. Скулу чем-то царапнуло, во рту встал привкус металла. Силы ее покинули. Путь, ведущий на свободу, размылся за слабостью и беспомощностью. Сакура погрузилась во тьму.