Когда зацветет полынь

Впервые Сакура увидела его еще в детстве, когда отец взял ее с собой на ярмарку в Коноху. Сакуре было около семи, и новому знакомому на вид примерно столько же. Столица оказалась невероятно большой и шумной. Родная крохотная деревенька по сравнению с Конохой была настоящей глушью. Даже во время праздников на улицах не было столько людей, украшений, лавок со всевозможными товарами и лакомствами. Отец тогда купил ей невероятно вкусный шоколад с зеленым чаем — до того Сакура даже не знала, что такой существует. Они прибыли ранним утром, когда съехавшиеся со всей Страны Огня ремесленники и повара еще устанавливали свои палатки. Чем ближе к главной улице, тем дороже стоило место — отец смог позволить себе арендовать такое лишь на задворках. Покупатели обычно не доходили до отдаленных лавок, но эта ярмарка была возможностью заработать хоть что-нибудь. Надежда была на то, что хорошее снаряжение всегда в цене, — жизнь шиноби зависела от острия кунаев, сюрикенов и сенбонов качественного сплава. Отец разрешал Сакуре касаться только кунаев и только за рукоять — боялся, что она поранится. Она помогала ему раскладывать товар, с каким-то благоговением ощущая в руке тяжесть металла. Позже, повзрослев, она без спросу брала из его мастерской не только кунаи, но и сюрикены, и пробовала учиться их метанию — с годами получалось все лучше и лучше. Это придавало Сакуре уверенности в том, что она, если вдруг что, сможет защитить семью. Из-за постоянных войн с соседними странами времена были неспокойные, случалось, что вражеские шиноби грабили деревни и насиловали женщин. Благодаря тому, что ее деревня находилась не так близко к границе, местным жителям с этим сталкиваться не приходилось, но они всегда оставались начеку. Среди них не было ни одного шиноби, и они ничего не смогли бы противопоставить даже самому среднему бойцу. А пока из Конохи прибыла бы помощь — было бы уже поздно. Правда, как-то раз один из местных пареньков заметил, что деревья у поляны, где Сакура тренировалась, исполосованы, и забил тревогу. Тогда-то ей и пришлось раскрыть свой секрет — родители заметно встревожились, мама даже заплакала, но обронила, что, может, оно и к лучшему. Девушке нужно уметь себя защитить, сказала она тогда. Но маленькая Сакура, перебиравшая кунаи, раскладывающая их ровной стопкой, не думала о таких серьезных вещах. Не думала о том, что какой-нибудь из этих кунаев может оборвать жизнь вражеского шиноби. И в тот же миг она почувствовала, словно острейшее лезвие вонзилось уже в ее сердце. Тогда Сакура не знала, что это за ощущение, но оно пригвоздило ее к месту. Черные глубокие глаза, которые позже будут ей сниться, такого же цвета растрепанные жесткие волосы, простая рубашка и шорты — обычный мальчишка, который стал для нее самым особенным. Он деловито подошел к их лавке, и Сакура отчего-то сразу засмущалась. Сердце ее застучало быстро-быстро, так и норовя выскочить, и она машинально прижала руки к груди. Сакура не знала, почему отец не прогнал любопытного мальчишку сразу же, — вряд ли он смог бы что-то купить, да и был слишком мал, чтобы интересоваться оружием. Но он явно от них отличался. Грубая, с узелками, ткань их одежды — и тонкий шелковистый хлопок его, как будто бы простой на вид. Отец сразу подметил это: ведь Мебуки была швеей и часто сетовала на то, как ответственно работать для состоятельных людей. Не дай Ками испортить ткань. — Привет, — наконец сказал мальчишка, когда ему надоело разглядывать оружие, и посмотрел Сакуре прямо в глаза. — У тебя необычный цвет волос. Как тебя зовут? — С-сакура, — покраснела она. — А тебя? — Хару, — слегка призадумавшись, ответил он. Отец смотрел на него слегка неодобрительно, но в разговор не вмешивался. — Ты не местная, да? — спросил Хару. — В первый раз в Конохе? Как тебе здесь? — Очень красиво! — выпалила Сакура. — Дома такие высокие, а скала с лицами хокаге… раньше я о ней только слышала! И тут же смутилась — наверное, он подумал, что она настоящая деревенщина. Но вместо этого Хару мягко рассмеялся. И смех его, и голос были очень приятными. — Я могу показать тебе свои любимые места… парк Сенджу, храм, замок Кикео — там очень красиво! Как только Сакура представила, что гуляет по романтичным местам с этим красивым мальчиком, ее сердце снова забилось быстрее. Она уже готова была согласиться, как вдруг осеклась. — Я должна помогать папе, — немного виновато ответила она. — Ярмарка скоро откроется. Должно быть, Кизаши понял, что для Сакуры эта поездка — самое невероятное событие в ее недолгой жизни, возможность хотя бы одним глазком посмотреть на мир. Поэтому взгляд его потеплел, и он сказал, обращаясь к Хару: — Погуляйте, ничего страшного не случится — я справлюсь и один. Только смотри, Хару, чтобы привел ее обратно целехонькой! Тот усмехнулся и, уверенно взяв Сакуру за руку, повел ее вглубь деревни. В тот день она краснела и смеялась так много, как никогда раньше. Хару даже угостил ее мороженым. Он явно наслаждался вниманием к себе и ощущением собственного положения знатока — рассказывал Сакуре о том, как в красивом тенистом парке летними месяцами прячутся от зноя, а в храме устраивают пышные свадьбы. На секунду Сакура, взглянув на красные тории, даже размечталась. Прогулка их продолжалась всего пару часов, но она берегла в сердце воспоминание о ней долгих десять лет. Пока они не увиделись снова. Когда Сакуре исполнилось семнадцать, она стала настоящей красавицей. Деревенские парни пытались добиться ее расположения, но она была вежлива с ними — не более. Никто из них не вызывал у нее чувств, хотя бы отдаленно похожих на то, что ей довелось испытать в детстве. Все эти годы отец больше не ездил на ярмарки: не было денег на аренду даже самого дальнего места для лавки. Он продавал оружие заезжим торговцам, которые затем перепродавали его шиноби втридорога. Но Кизаши никогда не жаловался, только работал все усерднее, чтобы прокормить семью. К этому времени свою лепту стала вносить и Сакура. Местная знахарка, Цунаде, заметила ее потенциал и стала обучать ее мастерству сбора трав и изготовления лечебных зелий. Цунаде держала аптеку, и к ней приезжали специально — ее настойки и мази ценились далеко за пределами деревни. Однажды к ним зашел столичный покупатель. Уже бросив на прилавок монеты и сметя флаконы в сумку, он вдруг с издевкой спросил: — Вы-то хоть в своей глуши знаете, что в Конохе вчера избрали нового хокаге? Посмотрев на их шокированные лица, он самодовольно подтвердил: — Хирузен решил, что уже слишком стар для того, чтобы руководить. Теперь его место занял Минато Намикадзе, сколько бы недовольства это ни вызвало у клана Учиха. Через неделю будем гулять на инаугурации. Давно не было такого праздника… Новость мгновенно разлетелась по всей деревне. Когда Сакура пришла домой, Мебуки сразу заметила, что она грустит. Сакура думала о том, что где-то там, в Конохе, на этом большом празднике будет веселиться Хару… Может, он уже ее и не помнит вовсе. Интересно, как он выглядит? Отдал ли он кому-нибудь свое сердце? В тот вечер родители, так и не добившись от нее объяснений — мама оставила расспросы после пятой попытки, — что-то долго обсуждали на кухне. Наконец отец зашел к Сакуре в комнату и присел на край футона. Она попыталась сделать вид, что спит, но бесполезно. — Мы тут подумали, — начал Кизаши. — Может, поедем в Коноху на праздник? Мать будет на хозяйстве — сама знаешь, пустым дом оставлять нельзя. А мы с тобой проведем там денек — и сразу обратно. Как считаешь? Сакура привстала на локте. — А как же деньги? Из наших никто в столицу не ездит… Своих лошадей и телеги у нас нет — как мы заплатим, чтобы у кого-нибудь взять? — Кое-что у нас все-таки скоплено, — Кизаши улыбнулся как будто бы виновато. — Не волнуйся, дочка. Всю неделю Сакура была как на иголках и не могла приготовить даже простейшие микстуры. Цунаде хмурилась и качала головой — это совсем не было похоже на ее старательную ученицу. А в голове у Сакуры роились вопросы: увидит ли она Хару? Удастся ли с ним поговорить? Наверняка в толпе, что соберется на праздник, шансы встретить его ничтожные. Но все вопросы растворились, когда она встретилась взглядом с бездонными черными глазами. Сакура, конечно, представляла Хару взрослым, но он был еще красивее, чем в самых смелых ее мечтах. Широкоплечий, статный, с сильными руками — наверняка девушки вешались на него гроздьями. Он сидел на скамейке со скучающим видом — в такой же, как в прошлый раз, незамысловатой одежде. Всю церемонию инаугурации Сакура безуспешно высматривала в толпе призрак прошлого. А потом отец встретил старого знакомого, с которым когда-то вместе учился кузнечному мастерству, и зашел в идзакаю неподалеку, чтобы пропустить стаканчик. Сакура заверила его, что скучать не будет и прогуляется, и пошла по тем же местам, что Хару когда-то водил ее. И вот теперь — около парка — увидела его. Значит, он по-прежнему любит проводить здесь время. Сакура решилась подойти к нему, хотя всю ее охватила мелкая дрожь. — Привет, Хару, — сказала она. — Помнишь меня? Хару посмотрел на нее, будто не узнал, но затем взгляд его скользнул по розовым волосам, и он слегка поморщился: — Конечно. Ты… — Сакура. Он все-таки не забыл ее! Хару кивнул и улыбнулся так обезоруживающе, что у Сакуры зашлось сердце. — Не хочешь прогуляться? В центре сегодня слишком шумно, а здесь… спокойно. К тому же не так жарко. Сакура неторопливо шла с ним рядом, и у нее в груди словно что-то расцветало. Редкие прохожие косились на них, а девушки смотрели со злой завистью: явно хотели оказаться на ее месте. Хару был притягательным в своей загадочности — говорил о себе немного, больше спрашивал. Сакура, смущаясь, рассказала ему о родных местах — какие там густые леса, луга с душистыми травами, озера с чистейшей водой. Как она попала в подмастерья к Цунаде и стала лечить местных, которые не могут позволить себе обратиться к врачу из ближайшего крупного поселения. Хару, как ей казалось, слушал очень внимательно, и сердце Сакуры таяло — он был совершенно непохож на парней, которые, даже не пытаясь узнать ее поближе, навязывались и старались добиться, просто чтобы похвастаться потом трофеем перед друзьями. — С тобой интересно разговаривать, — сказал наконец Хару, когда они дошли до конца аллеи. — Но мне уже пора. Приезжай в Коноху снова — отведу тебя на скалу, откуда видна вся деревня. Сакура не знала, водит ли он на эту скалу всех кого ни попадя. Ей показалось, что она для него — особенная, как и он для нее. — Приеду, — она не верила своему счастью. — Но как я найду тебя? — Не волнуйся, — хмыкнул Хару. — В Конохе нет ни одной розоволосой девушки. Когда ты приедешь, я непременно об этом узнаю.

***

Из забытья, похожего на огромную чёрную пропасть, Сакуру выдернул резкий хлопок. Она подскочила, как ошпаренная, и не сразу поняла, где находится. Лицо Хару, его взгляд и улыбка все еще стояли перед ее глазами. Прошел год с их последней встречи тогда, в Конохе, но Сакура так ясно помнила Хару, словно они не разлучались друг с другом вовсе. Раздавшийся звук, подумалось ей, это сдвинувшиеся сёдзи. Сейчас она обернется, взглянет на проем и застанет там мягко улыбающегося отца. Скажет ли он, что у них вновь выдалась возможность отправиться на ярмарку в Коноху? Сумеет ли Сакура найти в незнакомых и шумных закоулках Хару?.. Хару. Волосы липли к лицу, от тянущей боли ныли, не прекращая, мышцы ног. Сакуре с трудом удавалось сосредоточиться, но в тот миг она не засомневалась: перед ней именно он… — Хару… — Вижу, ты пришла в себя. Служанки тебя отмыли и привели в порядок. Сухой, бездушный голос. Вошедший прошагал вперед, и желтоватый свет от зажженного тётина коснулся его бледного лица. В голове Сакуры будто бы что-то рассыпалось, больно кольнув по вискам, — воспоминания яркими вспышками пронеслись перед глазами. Напротив нее стоял не Хару, а Учиха Итачи. Учиха Итачи, выбравший ее на роль своей будущей супруги. Тело сковало холодом и липким страхом. Казалось, Сакура осталась наедине с диким зверем, и даже будь у нее в руке заточенное до скрежета лезвие куная — с таким противником ей бы справиться не удалось, сколько усилий ни приложи. — Через несколько часов тебя осмотрит наш лекарь, — сказал Итачи. Он остановился напротив ее футона и безучастно взглянул сверху вниз. — Ты можешь чувствовать слабость, потому что тебе дали снотворного. У Сакуры путались мысли: ей никак не удавалось понять, вежлив ли он с ней или ему безразлично все, что с ней связано. — Итачи-сама… — начала было она. Но Итачи ее перебил: — С того момента, как тебя забрали из дома, твоя судьба тебе не принадлежит, хочешь ты этого или нет. Пытаться что-то изменить — неразумно. Так ты себе только навредишь. — Пожалуйста… — Сакура сглотнула саднящий горло ком. Ей делалось так горько, как никогда раньше. — Выслушайте… — Теперь ты принадлежишь этим стенам и этому клану, — он с лёгкостью, каким-то даже изяществом опустился и сел перед ней на полусогнутых ногах; резкий запах трав зашелся вслед за его движениями, — поэтому впредь ты не должна поступать так, как поступила до этого. На последних словах в голосе Итачи проступили отзвуки стали — неявные, словно скрыть это нужно было в первую очередь от самого себя. Он был так близко к ней, что Сакура видела точеную челюсть и прямой нос, напряженно сомкнутые губы. Чувствовала на себе его мягко-мерное дыхание. Хару и Итачи были похожи, но в то же время разница между ними могла бы заполнить глухую пропасть. — Окна твоих комнат, — медленно проговорил Итачи, глядя словно сквозь нее, — всегда будут открыты только для того, чтобы не подрывать здоровье и душевное равновесие. И ты всегда можешь выйти в сад, чтобы не чувствовать себя совсем безвольной. Сердце Сакуры пропустило болезненный удар от двусмысленной игры его слов. Он обвивал их вокруг нее, как паутину. Но хуже всего ей стало вовсе не от этого — когда Итачи приблизился, наклонился ужасающе близко, Сакуре захотелось вжаться в угол. Исчезнуть, стать невидимой. В интимной близости, в безлюдной комнате, со всевластием, что есть у Итачи, ему ничего не стоило взять ее прямо здесь и сейчас, на этом скользком футоне. Он, казалось, давал ей это понять, пройдясь холодно-безразличным взглядом к шее и дальше, вниз. — Твой побег, — произнес Итачи, наклонившись к ее уху, — я думаю, показал тебе, что даже с иллюзией свободы теперь тебе никуда отсюда не деться. Сакура вся сжалась и подобралась. Во рту у нее пересохло, а в груди застрял сотрясающий все тело вздох. Ей хотелось плакать от собственного бессилия. Если она окажет сопротивление, навредит ли это родителям?.. Сакура не раз слышала о мстительности клана Учиха, об их жажде крови. Но все же… Ведь пока она еще не стала супругой Итачи. Они не произносили перед богами клятв, она не выказывала почтения его родителям. Как и любой Учиха, обрядности и традициям Итачи наверняка отдает должное. И только Сакура хотела все это выпалить ему в лицо, как горький запах трав и тепло дыхания Итачи ускользнули. Она выдохнула, распахнула глаза. Пальцы рук подрагивали не то от гнева, не то от удержанного в глубине себя страха. — Я не знаю, кто такой Хару. Свет тётина лег Итачи на лицо и осветил форменную одежду шиноби — сплошь вязкая и тягучая чернота, подобно тому, что представляет собой их наполненная одной только болью и пустотой жизнь. Он снова возвышался над ней, и его точеные мышцы рук, обнаженные в безрукавной водолазке, были точно бы стянуты, как от сдерживаемого напряжения. — Но теперь ты не имеешь права его вспоминать. Пустые, не наполненные жизнью слова. Итачи волновала не Сакура, а какие-то мысли, стремительно проносящиеся в его холодной голове, — она отчетливо видела это по погруженному вглубь себя взгляду. Итачи не было до нее дела. Итачи было нужно, чтобы она ему принадлежала. Когда он ушел, оставив Сакуру наедине с таящими воспоминаниями о прошлом, аромат трав смешался с запахом гари от огня, потухшего в тётине.