В краю несметного блаженства

I.

      С момента оказания Фландером (так звали мужчину) помощи Веху и Рокси прошло два часа. Было семь утра, темнота начала растворяться, но по-прежнему концентрировалась на мрачном небесном полукруге. Вех не рухнул в постель с набитым мягким сеном матрасом, выделенную ради него и девушки для восстановления сил, нет, он только ещё сильнее оживился и чувствовал таинственный прилив дополнительных сил, поэтому, когда они вместе с Фландером освободили Рокси от мокрой зимней одежды и уложили её под густое одеяло, он взялся за разговор.       Перво-наперво Фландер принёс из погреба дровишек, подкинул их в уже растопленную большую печь с двумя конфорками на ней, наполнил овальную кастрюльку водой из накрытой крышкой бочки, стоявшей в уголке, и поставил греться. Когда закипело – разлил по кружкам (себе и Веху) и в каждую кружку бросил чайный пакетик. У него был огромный запас пакетированного чая. Кипяток принял чёрный окрас и остывал, извергая витиеватый прозрачный пар. Фландер отпил, не боясь обжечься. Вех ждал, пока чай не станет тёплым. Они разместились на кухоньке на первом этаже, под лестницей наверх, за столом, который вечно наклонялся на одну сторону, где ножка была чуть короче, и трясся.       - У нас имеется чайник, – прокомментировал Фландер, выпустив изо рта горячий чайный воздух, – но он громко свистит; не хочу разбудить родных. Пускай чуть-чуть понежатся в кроватках.       - Кто у вас? – проявил интерес Вех к составу семьи Фландера.       - Жена и дочка. Марта и Вельгма. Женская компания.       - А лет вам всем сколько? Вы уж извините за такие бестолковые вопросы. У меня столько всего, что нужно выяснить, и столько всего, что хочется рассказать.       - Не переживай, я не кусаюсь. Всё понимаю. Мне – сорок четыре, Марте – сорок, Вельгме – недавно исполнилось девятнадцать… Ну-с, теперь твоя очередь отвечать. Кто ты? Кто твоя спутница? К нам нечасто заносит далёких гостей, но за последний месяц, стоит заметить, число этих новоприбывших увеличилось. Мы тут, скажем, слегка изолированы от остального мира, в частности – зимой. Всех своих в лицо знаем.       - Позвольте задать встречный вопрос, прежде чем я возьмусь за ответ.       - Слушаю.       - Вы проживаете здесь постоянно? То бишь вы не сбегали из страны? Вы – здешний?       - Нет, ниоткуда я не сбегал и живу на этом месте всю свою жизнь. И родители мои жили, и прадеды с прабабушками, а вот что насчёт дальнейших поколений моей семьи – я ответить не могу. Вероятно, кто-то искал да нашёл это место, счёл его подходящим для своих нужд, для своей жизни, поселился здесь… Не могли же мы народиться в чистом поле без всего, без, так сказать, фундамента. Но некоторые другие жители, в том числе и мои хорошие знакомые, насчитывают по пять, даже по шесть поколений, проживавших на этой территории столетиями.       - Я вас понял. Про знакомых, как и в целом про других жителей вашего поселения (ещё подходя к этому дому, я заметил, что вы тут не одни) – давайте потом. Успеем, думаю, встретиться, пообщаться…       Исполнив обещание, Вех поведал Фландеру свою непростую историю, конечно, не без сокращений и скачков с одной темы на другую, иначе данное повествование могло бы занять добрых два часа, а хотелось рассказать как можно больше и как можно быстрее.       - …И ты с ней на руках, – Фландер указал на лежавшую под одеялом девушку, – ты с ней проделал путь до границы, а от границы – до нашего поселения? Я просто в это не верю. Ладно бы – с остановками, с ночлегом, неспешно, а ты – за одну ночь? Господи, вот это я задам жару на следующей встрече, когда расскажу мужикам о твоём марафоне! Точно не врёшь? – сощурил он глаза и тыкнул на Веха пальцем.       - Не вру… Разве по мне не скажешь?       - Что удивительно – нет, не скажешь. На твоём месте я бы после такого расстояния без лишних слов упал в кровать и не вставал с неё неделю.       - Не каркайте. Быть может, это впереди.       - Ничего. Пей чай. Захочешь спать – ложись и спи. Вы, сони, семейную нашу идиллию не нарушите… Нет, я в шоке! Отсюда до границы – четыре километра. Плюс двенадцать километров от столбов до железной дороги… Шестнадцать километров по бездорожью, по чистому снегу! Как так? Без отдыха! С волками! С девушкой на плечах! Пожми мне руку, умоляю.       Вех пожал.       - Ты не подумай, я не издеваюсь. Ты действительно проделал невозможное. Однажды по весне, когда растаял снег, высохла земля и стало тепло, мы с приятелем договорились сходить к железной дороге. Короче, мы за весь день дотуда не добрались. Благо я додумался захватить палатку; заночевали, наутро дошли до путей – и обратно, тоже почти весь день затратили, но обратно идти было легче.       - Ваше государство поставляет вам сюда помощь? – не желая останавливаться на достигнутом, сменил тему Вех. – Ну, продовольствие, стройматериалы и тому подобное? Для более комфортной жизни.       - Наше государство? – удивился Фландер.       - Да… я же пересёк границу… и оказался в другой стране… Разве не так? Или вы настолько отдалены от неё, что совсем позабыли о таком понятии, как страна?       Выпив чаю, мужчина посмотрел на Веха, как на неандертальца, но всё же вошёл в его положение и доходчиво разъяснил:       - Вех, то, что ты пересёк границу, не означает, что ты автоматически попал в другую страну. Существуют и пограничные зоны. В нашем случае зона не пограничная, а межграничная, как её у нас называют. То есть со стороны как твоей, так и якобы нашей страны есть неиспользуемое малоохраняемое пространство. Здесь оно достигает тридцати пяти километров в ширину! Хочешь сбежать в ту страну? Вперёд, ещё тридцать километров на север по выжженной, покрытой снежным пеплом пустыне! Разумеется, наши рьяные жители и туда забирались, но там ничего интересного не нашли.       - Получается, – зашевелился Вех, – поселение ваше – автономное?       - Как понимать – автономное?       - Самостоятельное, независимое? Не принадлежащее ни одной из стран?       - Ах да. Получается, так. – Фландер улыбнулся. – Но, я слышал, бывали времена, когда границы расширялись, и таким образом мы автоматически поглощались страной, входили в её состав. Тем не менее к нам никто ни разу не приставал. Десятью километрами западнее расположен небольшой пограничный пункт. Время от времени оттуда приезжают пограничники, летом на вездеходах, зимой – на снегоходах, привозят угощения. Мне вот, например, достался чай. Завозят одежду, консервы, целые сухие пайки. В общем, помогают. И мы им в ответ – куриные яйца, молоко, скоропортящиеся продукты, которых им недостаёт. Так и живём. Но с недавних пор они почти не появляются. Судя по тому, что ты наговорил о ситуации в стране, о государственном перевороте, можно предположить, что живётся им сейчас несладко. Забыли про них… Голодают, ничего нести к нам не хотят. Сами хомячат, хе-хе.       - Главное – чтобы к вам не сунулись. Храните ружья наготове.       - Я и храню, хотя особо не боюсь. Услыхал посреди ночи твои пистолетные выстрелы – приготовился, всю ночь держал ухо востро.       Вех почувствовал, что ему нехорошо. Голос Фландера стал двоиться и растягиваться, как при долгом нажатии на клавишу пианино. Чай перестал литься в горло, и чаепитие превратилось в сущую пытку.       - Подождите секундочку… – Поднявшись, он шатнулся и зашевелился к постели. Фландер следовал за ним, придерживая его за плечи. – Я немножко посплю, ладно? Вы разрешаете поспать? Я ненадолго, на пару часиков… Проснёмся и ещё поговорим…       - Ложись-ложись. Видимо, всё-таки я накаркал, – замялся мужчина. Пока Вех снимал верхнюю одежду, он помог ему снять сапоги. Парень лёг на бок, поближе к Рокси, залез под одеяло и, будучи не в силах больше находиться в бодрствовании, моментально улетел в царство сна.       Ему снились жуткие сны, по сюжету которых на него и Рокси в опустевшем городе нападали разъярённые волки, а ему было нечем от них отбиться. В итоге Рокси съедали, локация менялась и девушка оживала, но то же самое происходило и в другом месте, снова и снова. Самое страшное – Вех не мог пробудиться. Между сном и реальностью выросла непреодолимая преграда. Обычно после пережитого во сне кошмара человек ошарашенно вскакивает с горячей головой. Это необходимо, дабы не сойти с ума от впечатлений и вовремя сообразить, что кошмар был не на самом деле, но за последний месяц Вех чересчур активно злоупотреблял возможностями своего организма и расходовал его на полную мощность, подчас забывая о малейшем отдыхе. То невероятная, в самом плохом смысле этого слова, кинопремьера, то беготня по городу в поисках Донована, то увеличение продолжительности рабочего дня в Центре Послесмертия до восьми часов, то выполнение дополнительных поручений Барна Вигеля, то вредная пища, то скорбь о смерти мамы, то бессонницы, то наркотические сигарки, то наркотический сорокадвухкилометровый марафон по городу, то отключки, то сильнейшие перегрузки между сном и бодрствованием, то зимнее путешествие с Рокси на руках длиной в сутки! – всё это вынудило организм отстраниться от парня, сделаться самостоятельной независимой частью и взять управление над собственным выживанием в свои невидимые руки. Вех должен был постепенно, кропотливо отсыпаться и восстанавливаться, насильно абстрагировавшись, отключившись от жизни, и поэтому остановить цикл кошмарных сновидений было нереально. Такое наказание уготовил ему организм.       Всё же он просыпался раз в шесть часов, однако едва открывал глаза и не шевелился. В это время светловолосая Вельгма, назначенная отцом следить за состоянием заблудших путников, замечала движение его дрожавших век, поднимала над подушкой нетяжёлую его голову, подносила к его губам чашку и потихоньку заливала внутрь тёплый чай. Часть напитка выливалась наружу, но остальной чай более-менее усваивался.       Пролежав сутки без признаков пробуждения, Рокси впала в тот же цикл шестичасового сна, что и Вех. Её не терзали кошмары, и сон её протекал легче и невесомее. Она вставала не на пару минут, как парень, а на десять или пятнадцать, сама брала предложенную Вельгмой чашку и наслаждалась чаем, с утра и вечером – поднималась на слабые ноги и совершала прогулку по дому. Она не знала, где она, кто эти люди, собравшиеся вокруг неё, и почему Вех непрерывно спит. Не то чтобы её не интересовали все эти моменты – нет, ей было бы любопытно об этом узнать, – но ввиду слабости, продолжавшей бушевать внутри неё с момента нападения хищного зверя, она спокойно могла обойтись без данной информации и потому беззаботно жила (спала) на иждивении семьи Фландера.       Неслись сутки: первые, вторые, третьи, четвёртые… Вельгму заменила Марта. Пятым утром Вех, полностью восстановившийся и как следует отоспавшийся, наконец покинул постель. Изумлённая Марта поднесла к нему очередную чашку, но парень скрестил руки и ответил, что не хочет.       - Мне бы пройтись, – добавил он и посмотрел на Рокси. Душа его скомкалась, будто хлипкая бумажка, он нагнулся, прильнул к девушке и заговорил в слезах: – Что я наделал, Ро, девочка? В какую даль я тебя забросил? На какие муки обрёк? Оторвал тебя от родителей, от всего, что было тебе дорого! Как я посмел? Ты ведь предупреждала, а я не внял этим словам, посчитав их творением твоего юного легкомыслия! Горе и смерть мне, горе и смерть, если ты не очнёшься! Вечные адские страдания! Невыносимые сны с ликом нерождённого твоего малыша! Я готов познать эту участь, готов стать её жертвой, но, как бы я ни хотел замолить свой несмываемый грех, твоя жертва всегда будет печальнее, тяжелее и обойдётся в тысячу раз дороже. Но прошу: не оставляй меня. Что я отвечу твоим родителям, которые непременно отправят в этот край письмо? Я разорвусь на части, Ро! Я сдеру с себя кожу! Умоляю…       Напоследок он расцеловал её щёки, её тепловатый лоб, а к губам притрагиваться не стал, не посмел. Мать с дочерью, спрятавшись в тени под лестницей, следили за сердечным эпизодом. Трогательными взглядами они проводили парня, который собрал слёзы ладонью, поспешно оделся и вышел на веранду.       На неогороженном участке вокруг дома имелся прямоугольный сарай из брёвен и рядом – хлев. Эти постройки, тогда не замеченные Вехом в ночной тьме, находились на заднем дворе. В просторном и опрятном хлеву с несколькими утеплёнными оконцами, распределённые по отсекам, жили две козы и бородатый козёл. Они жевали сено, попутно издавая прерывистые блеяния. Вместе с козами, в противоположном углу, в красном сетчатом птичнике с мягким соломенным полом содержались куры. Птицы воротили солому, перемещались по своему вольерчику, клевали зёрнышки – короче говоря, занимались обыденными куриными делами. В хлев Вех не зашёл, а посетил сарай, в котором он случайным образом обнаружил Фландера. Стоя над верстаком, Фландер заострял лезвие топора точильным камнем. Из-под его носа вылетали противные слуху звуки.       - Здорово, Вех! – воскликнул он, отвлёкся от работы и протянул парню руку, как хорошему приятелю. – Давненько не видел тебя на ногах, аж подпрыгнул от неожиданности, когда ты вошёл. Ну что, выспался?       - Да, выспался. Сколько дней я проспал?       - Пятый день пошёл. Четверо суток. Сегодня четвёртое декабря.       - Спасибо… Простите за резкость, Фландер, но я очень беспокоюсь за Рокси. Как она? Вы приглядывали за ней?       - А как иначе? Марта с Вельгмой этим занимаются. Признаться, мы между собой рассчитывали, что первой полноценно проснётся именно девушка. Она пробуждалась, пила чай и даже ходила по дому, пока ты почти всё время лежал в отключке и подобным не промышлял.       - Пробуждалась? Ходила? – оживился Вех от этих слов. – Я думал, она по сей день беспробудно покоится под одеялом! Вы меня обнадёжили, Фландер!       - Что ж, в таком случае я рад. Значит, скоро и твоя Рокси к нам присоединится, коль уже и ты встал.       - Зачем топор точите?       - Пора заняться заготовкой дров на следующую зиму, а то не высушатся. Есть у нас одно местечко, где можно нарубить. Не желаешь прогуляться вместе со мной?       - Желаю! Пойдёмте.       - Возьми колун на всякий случай. – Фландер передал Веху длинный и тяжёлый топор, не тот, который он точил, а другой. – Не волнуйся, сейчас в тачку положишь, нести не заставлю.       Спустя минуту они вышли с топорами наперевес. Фландер выкатил из сарая глубокую тачку и положил в неё свой инструмент. Вех поступил так же. Ширина раскопанных лопатой тропинок позволяла беспрепятственно катить двухколёсного помощника по гладкому слою твёрдого снега. Вёз тачку парень, вёз топорно, пытаясь не задеть шедшего спереди Фландера. Оба они удалялись от дома на восток, вследствие чего чёрные точки остальных домов поселения, неизведанных Вехом, оставались на равноудалённом значительном расстоянии. Двадцать минут спустя пришли к зачатку огромного восточного разношёрстного леса – к полосе, состоявшей из десятка рядов деревьев. На участке подле тропинки большинство деревьев были срублены и спилены. Валялись стволы, в основном берёзовые, наполовину окунувшись в снег.       - Нам нужны не шибко толстые деревья, – пояснял Фландер. – Увидишь подходящий срубленный ствол – обрубай ветви и затем руби оголённый ствол на поленья размером с пни. Сбрасывай в тачку. Я углублюсь чуть дальше в лес.       Оставив Веха одного, мужчина пошёл вперёд по сугробу, высоко поднимая колени. Вех чуть-чуть порыскал по кладбищу деревьев, нашёл не толстый и не тонкий берёзовый ствол, покоившийся в снежном наряде, и очистил его от снега, покрепче обхватил гладкое топорище, прицелился лезвием на середину ствола, совершил пару репетиционных движений и на третий раз вдарил по древесной плоти, предварительно замахнувшись. Ничего не вышло, ствол отделался продолговатой раной, но не разделился на две части. Вех был слаб и вообще орудовал топором (колун Фландер забрал с собой) впервые. Подсобравшись, он снова поднял орудие над собой и попытался нанести удар в уже образовавшуюся рану, но промахнулся и получил вторую полосу рядом с первой. Он не сдавался и из раза в раз продолжал засаживать лезвие в намеченную область. Посыпались и полетели первые щепки. Громкие стуки, казалось, слышала вся округа. Под натиском постоянных ударов ствол начал хрустеть, и уже чувствовалась его неминуемая готовность разломиться. На десятом или одиннадцатом ударе и без того мёртвое дерево было одолено, и последние его ткани, доселе умудрявшиеся сохранять целостность и не поддаваться разъединению, всё же разорвались. Нижнюю половину ствола, не обременённую ветками, Вех нашпиговал сталью топора в трёх местах, и теперь лежали перед ним три равные по длине полена, которые он, едва не надорвавшись, перенёс и бросил в тачку.       Глухие удары со стороны леса также прекратились. Навстречу вышел Фландер, с охапкой дров в согнутых руках и колуном на её вершине, норовившим упасть в снег.       - Берёзовый пень разрубил, – поделился мужчина, пронёсшись мимо Веха и сбросив в тачку дровяной балласт. – Ты, я смотрю, тоже без дела не сидел – хорошей берёзки добыл. Тачка выдержит, давай ещё поработаем! Пару поленьев – и поедем!       Парень вернулся к своему расчленённому дереву, топором избавил его верхушку от веток и, приложив достаточные усилия, разрубил берёзу ещё на две половины, а потом эти половины – уже на четвертинки, взял две четвертинки и положил их на остальные собранные в тачку поленья. Фландер принёс такое же светло-серое полено с коричневыми вкраплениями и перпендикулярно торчавшим сучком и забросил его на самый верх получившейся пирамиды. Он же повёз заполненную дровами тачку обратно, освободив Веха от всех забот, кроме одной – нести два топора.       - Потрудились что надо, – донеслась хвальба из его уст и поднялись густые чёрные брови.       - Мне понравилось. С удовольствием бы сходил ещё раз.       - Такая возможность тебе подвернётся, если пожелаешь у нас остаться. Хоть завтра бери топор и иди. Ты же останешься, верно? Ну, когда твоя подруга оклемается.       - А вы разрешите?       - Спрашиваешь! Не зря же ты сюда из столицы своей страны прибыл, не зря с волками сражался, не зря всю ночь с девушкой на плечах шёл. В стране бардак – ты ехал сюда спастись, я догадываюсь. Как можно вас выгнать, а главное – куда? Максимум – можно передать вас соседям, но с нашей семьи не убудет, оставайтесь. Ты славный парень, Вех, сильный и трудолюбивый. На вес золота.       - Насчёт трудолюбивого я бы поспорил. Вам кажется. Я плохо учился в институте и работал – так себе.       - Значит, на то была судьба. Не твоё это. Сама жизнь подсказывает. Я вижу, тебе доставляет дрова рубить. Вот твоё предназначение! Дровосек! – Фландер рассмеялся и чуть не опрокинул тачку на бок.       - Звучит как оправдание собственной лени.       - Это тебе самому решать, кто ты: лентяй или же работяга, но которому банально не повезло определиться с профессией. Кем ты там работал? Учёным в центре смерти?       - Ха-ха, нет, в Центре Послесмертия. Я вам уже фрагментарно рассказал, что послесмертие из себя представляет.       - А ты расскажи не фрагментарно! Я ни черта не понял.       - Я сам ни черта не понимаю. Давайте забудем об этом, умоляю. Это осталось позади, там, в городе. На новой земле я хочу предаться природному энтузиазму.       - Во что хотя бы ты веришь? В аспекте жизни и смерти. Ответь – и я отстану.       - Ни во что, честное слово! Я устал верить.       - Врёшь. Ты веришь в хорошее. Ты ищешь хорошее, а плохое низвергаешь, отстраняешь его от себя. Не будь это правдой – ты бы не отправился сюда. В стране твоей фашизм – ну и что? Ты бы с лёгкостью приспособился к фашистской жизни. Уверен, у тебя был шанс, и тебе предлагали стать на сторону зла. По-другому быть не может. Само по себе зло никогда не распространяется подобно инфекции. Оно действует точечными ударами, прибирает к своим дьявольским рукам верных сподвижников и работает с ними, я так считаю. И когда определённая цифра таких преданных сотрудников достигается, только тогда зло активизируется и набирает обороты. Без управленческой структуры зло не способно прижиться и пустить корни. Общественная масса, как-никак, в большинстве своём излучает добро и отстаивает идеалы справедливости. У кого ни спроси – каждый хочет, чтобы всё в мире цвело и стремилось к совершенству. Редко кто ответит тебе, что хочет поработить людей или уничтожить планету. После того как собрана управленческая структура зла, она информационно воздействует на общество. Зло мимикрирует под добро, потому что, опять же, самостоятельно, в качестве отдельного, независимого элемента, оно по определению не существует. Зло противоестественно, а всё, что противоестественно, поглощается мирозданием как вредоносный организм. Неважно, моментально ли или через тысячу лет, – зло всегда будет поглощено, и скорость его поглощения зависит от людей: как быстро они осознают воздействие зла, переварят его и вернутся к вечной добродетели. Конечно, люди могут отстраниться от работы над собой и всецело отдаться злу, но в таком случае их всё равно ждёт крах. Рано или поздно мироздание смоет их в океан исторической дряни. Так вот, информационное воздействие зла на общество носит уже бесструктурный характер. Да, существуют филиалы зла – всеразличные организации, – но открываются они не по чьей-то указке, а в автоматическом порядке, как бы сами по себе. Верховной управленческой структуре невыгодно держать все эти организации при себе, ибо контролировать каждую из этих мелких конторок очень трудно, если не невозможно. Гораздо проще поставить систему в режим автопилота, когда всё управляется самостоятельно, но в русле зла, в том русле, которое тебе необходимо. Основной труд – запустить автопилот. Для этого стоит ввести общество в определённое состояние. Ежели общество живёт припеваючи, пребывает в благополучии, то зло со своими планами изначально обречено. Ты мне, Вех, поведал, что всё началось с кинопремьеры. Вот отправная точка! Людей возбудили мерзким фильмом, нарушили их покой, повредили их веру в государственную правду. Далее – как по накатанной: беспорядки, государственный переворот и установление фашизма под красивыми «народными» лозунгами. А теперь представь, что никакой кинопремьеры не было. Выходят на площадь сотрудники управленческой структуры зла и открыто заявляют: «Мы – власть! Мы расставим меж улиц баррикады, запрём вас по домам, а самых непослушных будем убивать!» Как ты думаешь, через сколько мгновений их поймают, побьют (справедливо) и забросят в тюремную камеру за розжиг ненависти? Правильно, это произойдёт почти что сразу. Общество нужно было расшатать.       - Откуда вы всё это знаете? – поразился Вех.       - Скажу по секрету: это не мои мысли. Моих мыслей тут десять процентов, не более. Один умный человек изложил мне свои взгляды, которые близки к объективным закономерностям жизни, и я их запомнил.       - Кто этот гений? Он – житель вашего поселения?       - Он так же, как и ты, из столицы. Старик. Живёт на противоположной стороне поселения, в другой семье, уже две недели. Рассказывал, что успел обрести связи с одной государственной военной структурой и в середине ноября покинул город на специальном поезде, перевозившем пограничников по их пунктам. Прибыл на этот пограничный пункт, и оттуда его на снегоходе привезли в наше поселение.       - Я хочу встретиться с этим человеком, так как разделяю его идеи. Они близки мне. Как его зовут?       - Он представился Кларенсом.       От знакомого имени у Веха ёкнуло сердце, и неожиданная тревога заполнила его тело изнутри.       - Вы сказали… Кларенс?       - Забавное имя, не так ли?.. Вех, что стало с твоим лицом? – ахнул Фландер, поразившись мертвенно-бледной белизне лица парня. – Ты в порядке?       - Да, да, всё хорошо, Фландер, просто какое-то помутнение на секунду ударило в голову.       - Сегодня в шесть вечера все мы, здешние жители, собираемся на еженедельном собрании в нашем клубе. Я предлагаю тебе пойти вместе со мной и с Мартой. Вельгма останется дома и присмотрит за Рокси. В клубе ты познакомишься с главой поселения – господином Бором, а также со многими жителями, если повезёт. Думаю, они тобой непременно заинтересуются, особенно после невероятной истории о том, как ты к нам добирался.       - Что за место – клуб? Некое место сбора?       - Да, и не только. Клуб – это наш общий длинный одноэтажный дом, в котором коллективно решаются организационные вопросы и где при этом имеется множество развлечений и способов занимательно провести свободное время. Мы собираемся в кружки, читаем, что-то сочиняем сами, обмениваемся друг с другом вещами и играем в игры.       - Обязательно схожу с вами.       Дошли до дома. Тачку подняли на веранду и оставили её сбоку от двери, а поленья и охапку дров занесли в дом и поместили в сухой погреб, который по своим размерам оказался чуть ли не отдельным подземным этажом. Были и деревянные полки с бесчисленными банками солений, было место и для мешков с хранимым до весны картофелем, был и отдельный угол для сушки и хранения дров. Для заморозки ягод служило отверстие в одной из стен с металлической дверцей, ведшей к покрытому с четырёх сторон льдом отсеку, где лежали, собранные по кучкам, ягоды малины, клубники, ежевики и земляники.       Марта пожарила картошку и достала банку маринованной капусты. Вчетвером (к ним присоединилась и Вельгма) они отобедали. Вех с Фландером, согреваясь после холода, гоняли чаи. Рокси ворочалась в кровати. После обеда Фландер ушёл менять рогатым сено, а пернатым – подсыпать зерно. Мама и дочь собрались погулять. Уставший Вех частично разделся, принял лежачее положение возле девушки и бесцельно валялся, обдумывая кое-какие моменты из своей памяти, которые всплывали наружу как рыбы, оглушённые взрывом динамита, брошенным в воду проворным рыбаком. Из одной стабильности, городской, он переместился в стабильность незнакомую и неизведанную, в которой жизнь шла иным чередом и к которой он не привык. Его чувства были схожи с тем гнетущим чувством, что возникает от попадания в новый коллектив, когда ты невольно задаёшься вопросом: «А что я тут делаю?» Но любое действие лучше бездействия, считал Вех, и по этой причине он готов был встать с надоевшей постели, на которой он и так непозволительно долго проспал, и взяться за любое дело, какое только можно было для себя организовать: нарушить уединённую прогулку Марты и Вельгмы, догнав их, и заодно поинтересоваться, как им здесь живётся (женской половине он уделил, как ему казалось, недостаточно внимания, то есть не уделил внимания совсем); сходить в лес, даже не с целью рубить дрова, а, как он до этого выразился, «предаться природному энтузиазму»; наконец помочь Фландеру, казалось бы, с работой, которую нельзя ещё сильнее облегчить, – с кормёжкой животных; проявить инициативу и дойти до основной части поселения, взглянуть на клуб, встретиться с местными жителями… Однако Вех, как всегда, не рассчитал своих сил. От бесконечных взмахов топора и его натужных обрушений парня одолела боль, прошедшаяся по всей правой руке и особо проявившая себя в области запястья и плеча. Левая рука тоже заметно ослабла. Ощутив общее недомогание, Вех так никуда и не поднялся, а закрыл глаза и сладко задремал, вдыхая запах не домашнего уюта, а зимнего леса, прочно застоявшийся в ноздрях.

II.

      Он шёл посередине, недавно разбуженный, а справа и слева от него шли родители Вельгмы, которая осталась в доме за главную. Темнота ослепляла глаза, размывала зрение, но больше всего она пугала и нервировала. Хруст снега под ногами напоминал хруст перемолотых костей, а ветер неумолимо гнал вперёд, отвешивая увесистые воздушные подзатыльники. Вечерняя тишина походила на вечную тишину, проникающую в душу в короткий миг разрыва с жизнью. Но весь этот ужас Веху, Фландеру и Марте был не так страшен. Он, безусловно, присутствовал подле них, парил над их головами, стремился втесниться в их тёплое пространство, но снова и снова терпел поражение. Собравшись втроём, герои противопоставили себя демонической тьме и вполне успешно. Они согревались друг другом, черпали положительную энергию из общего источника, объединённого для них в один большой магический сосуд, и преодолевали страх. Кроме этого источника у них был и другой источник – дальний прямоугольный свет, исходивший из многочисленных окошек домов, в том числе и из клуба, желтоватый и такой приятный сердцу свет, в особенности когда до Веха, Фландера и Марты доходило, что каждый из этих ярких прямоугольников – есть признак проживания в доме семьи, признак присутствия гостей, признак чей-то собственной жизни, миниатюрной, если взглянуть издалека, но такой обширной при тщательном рассмотрении. И как раз миниатюрные жизненные ячейки и образовывали общее течение бытия, которое с виду казалось самобытным чудовищем, пожирающим время и вместе с ним – людей. Муж с женой и их новый друг шагали до клуба молча. Слова были ни к чему.       Они вошли в центр поселения. Вех с жадностью бросался глазами на всё, что видел перед собой: на узкие протоптанные дорожки, бывшие ответвлениями основной улицы, на дома, в большинстве своём одноэтажные, еловые и минималистичные, но каждый со своей выделявшейся изюминкой, на появившихся в поле зрения жителей, сверху донизу закутанных в зимнюю одежду. Неподалёку доносился частый собачий лай. Улица тускло освещалась выделениями света из жилищ, а спереди – ярко разгоревшимся костром, кем-то разведённым поодаль от построек. Фландер замахал рукой своим знакомым, которые собрались за заборчиком на чьём-то участке. Они ответили ему взаимностью и вдобавок что-то проголосили. Марта тоже не осталась безучастной и в свою очередь поздоровалась со старухой, знаменитой местной жительницей и вместе с тем – самой старой женщиной поселения (но не самым старым человеком; был один старичок на год её старше), неспешно прогуливавшейся мимо. Также она встретила нескольких своих подруг и не оставила их без внимания. Кратковременное ощущение одиночества поразило Веха, но быстро исчезло. Так или иначе сейчас ему было бы комфортнее видеть рядом с собой Рокси, держать её за руку и наслаждаться тем, что она сопровождает его по пути к клубу, и тогда, возможно, вместе с ней никакого одиночества он бы не испытывал.       Улица упиралась в клуб, но не завершалась тупиком, а раздваивалась и устремлялась влево и вправо, огибая деревянное здание словно некое препятствие посреди дороги. Клуб был выкрашен в голубой цвет и имел два входа: один, основной, через веранду, растянувшуюся почти всей передней стороне, и второй, дополнительный, через боковое крылечко. Воспользовавшись верандой, Вех поднялся к тяжёлой двери с табличкой «КЛУБ» и ручкой в виде кольца, потянул на себя, пропустил Марту с Фландером и зашёл за ними.       Их встретили бревенчатые стены и широкие проходы. Внутри было натоплено, верхняя одежда не требовалась, вошедшие сняли с себя куртки и повесили их на свободные крючки, вколоченные в брёвна. Многие из крючков уже были заняты одеждой. Слышались различные людские голоса.       - Нам сюда, – остановила Марта Веха, который, раздевшись, шагнул в противоположную от нужной сторону. Парень повернул голову и взглядом наткнулся на вытянутый зал, занимавший половину клуба, освещённый керосиновыми лампами и полупустой. Семь рядов стульев, расставленных в шахматном порядке, и чуть приподнятая сцена с кафедрой – таково было его небогатое содержание. Кафедра пустовала, зато на стульях успели разместиться жители. Трёх свободных мест подряд не оказалось, и Веху, Фландеру и Марте пришлось разделиться. Парень занял стульчик в предпоследнем ряду, пока его сопроводители расхаживали по залу и со всеми здоровались.       С приходом нового лица начались беспорядочные повороты головами и телами, шипения и переговоры между сидевшими. Персоне Веха уделялось неимоверное внимание. Все вдруг сочли своим долгом выведать, кто этот впервые появившийся у них на глазах молодой человек. Ситуацию накалял хитрый Фландер, ехидно молчавший, не реагировавший на вопросы, которые сыпались на него отовсюду, и к тому же запретивший вмешиваться Марте.       - Всё узнаете попозже, друзья, утихомирьтесь, – максимально спокойно отвечал он и улыбался как ни в чём не бывало.       Вех слышал эти разговоры и был готов провалиться под землю, лишь бы они прекратились. Он покраснел и уткнулся головой в колени, обхватив ладонями лицо. Тем временем в зале не осталось свободных мест, и все последующие люди, кто пришёл на еженедельное собрание, вынуждены были столпиться на входе.       Как только настенные часы за спиной Веха своими стрелками достигли цифры «6», в зал, пробравшись сквозь толпу жителей, прошёл господин Бор. Звания «господин» он никогда не носил, но в знак уважения именно так его нарёк Фландер, когда объявлял парню, и именно так Вех его и запомнил – господин Бор. Это был седовласый старик с густыми усами и тонкой линией губ под ними, всегда задранной в лёгкую улыбочку. Сняв с головы меховую ушанку выцветшего рыжего цвета, он бросил её сушиться на край сцены, а сам бодро взлетел по двум ступенькам и занял кафедру. Прежде всего он запел, что ни для кого, за исключением Веха, не явилось сюрпризом:       «Требую, гости, внимания!       Все мы пришли на собрание!       Труд мы домашний отбросим –       Будем решать мы вопросы!       Что накопилось в неделе?       Выясним новое дело,       Распределим по порядку       И исключим неполадки!»       Зал активно подпевал ему, принимая участие в традиционной церемонии открытия собрания. Вех же дёргал губами и делал вид, что поёт. По окончании двух вступительных четверостиший все повставали со стульев, поаплодировали главе поселения, отдельно поаплодировали друг другу и сели.       - Хочу признаться, – продолжал господин Бор, как только перевёл дыхание, – что сегодня, собрав вас на очередном еженедельном собрании, я толком к нему не подготовился. И не потому, что продрых весь день на печи и вообще забыл о нашем мероприятии… Так, перестаньте смеяться! – шутливо прервался он. – Это случалось со мной всего один раз когда-то давным-давно. Нехорошо унижать бедного дедушку! Сегодня действительно всё было иначе. Дело в том, что зима как время года мало насыщена событиями, разумеется, кроме Нового года, но о нём – через неделю, не ранее. И я бы мог в сотый раз произнести уже заученную и замученную речь о хозяйстве и обо всём прочем. Но – оно вам разве надо? Неужто вы, взрослые люди, не разберётесь без советов того, кто даже за своим домом, ввиду пожилого возраста, полноценно присматривать не может? Вы видите во мне атрибут, символ этого места, да называйте как хотите! Я для вас – удовольствие эстетическое, нежели практическое. Я приятен вашим глазам. Надеюсь, не прозвучало эгоистично. Простите, кого задел.       - Не извиняйтесь, многоуважаемый Бор! – возразил зал. – Так и есть, как вы сказали!       - Спасибо, спасибо, мои родные. Итак, в общем, выходя сегодня на эту сцену, я подумывал о том, чтобы выдать пару фраз и затем, не мучая никого из вас своей старческой болтовнёй, организовать классическую клубную вечеринку, но непостижимая судьба пошла наперекор этому плану и уготовила нам кое-что интересное. Да, друзья, я вижу, что вы возбуждены, что вы хотите что-то сообщить и лица ваши источают животное любопытство, но не стоит ничего мне сообщать! Я вместе с вами! И моё, и ваше внимание привлечено новым лицом, сидящим в зале. Зрение не подводит. Юноша в шестом ряду! Кто же вы, таинственный источник нашего всеобщего напряжения? Поднимитесь, покажите себя!       Вех подчинился и поспешно покинул свой стул, протиснулся вдоль стены к сцене и запрыгнул на неё. Сперва он пожал главе поселения руку. Все действия выполнялись им без его участия, бессознательно, в то время как внутри себя он нервничал и едва не паниковал. Обширная аудитория развернулась перед ним. Зал, изначально казавшийся средних размеров помещеньицем в одноэтажном деревенском домике, расширился на глазах и превратился в многотысячный круглый стадион, с трибун которого на него пялились взбудораженные болельщики. Вех проморгался. Стадиона больше не было, однако стулья с жителями остались.       - Как ваше имя? – спросил господин Бор.       - Меня зовут Вех. – В голосе его доминировала неуверенность.       - И как же вы попали к нам, Вех?       - Фландер с Мартой знают. Они помогли мне. Хочу выразить им отдельную благодарность.       В зале поднялся свист, в адрес мужа и жены полетели хлопки и тёплые слова.       - Как попал? – не останавливался парень. – Мы с девушкой (я не один) тайно покинули столицу в одном из товарных вагонов, ехали всю ночь и наутро спрыгнули с поезда в двенадцати километрах от границы. Шли весь день. Вечером на нас напала мелкая стая волков. От испуга моя Рокси потеряла сознание. У меня был пистолет. Расстреляв магазин и избавившись от зверей, я водрузил Рокси себе на плечи и продолжил путь. Пересёк границу и под утро добрался до поселения, точнее – до дома Фландера, где и нашёл приют. Четыре дня я отсыпался и сегодня окончательно пробудился. Рокси по-прежнему не встала. Вот почему сейчас её нет рядом со мной, о чём я сильно печалюсь.       - Герой! – крикнул Фландер, и вслед за ним прокричал весь зал: – Герой!       - Я бы добавил – богатырь! – поддержал жителей Бор. – Как вам только удалось выбраться из столь опасного приключения без единой царапинки? Как вы столько прошли? Я поражён. Берите пример! – дал он совет мужской половине. – Это вам не в лесочек прошвырнуться!       - Царапинка есть, – улыбнулся Вех. – Вернее будет называть её следом от волчьего укуса в области бедра. Не волнуйтесь, рана не глубокая и успела зажить, пока я восстанавливался. Да и бешенства я не подхватил.       - Герой! – повторили люди. – Герой!       Парень открыл рот и приготовился говорить, но старик Бор остановил его и взялся за обращение:       - Уважаемый наш Вех, извольте чуть-чуть отдохнуть от беседы и дать слово мне. Я хочу сделать заявление.       - Никаких проблем, господин Бор.       - Благодарю вас. Я обращаюсь к вам, постоянным жителям, которые связаны с этой землёй целыми поколениями, которых эта земля вскормила и поставила на ноги. Как вы можете видеть, иммиграция, вызванная, как было выяснено ещё полмесяца назад, государственным переворотом в соседней стране, распространяется и принимает характер систематический. Когда сюда посыпались первые люди, мы всё же не могли заявить о нашествии, но отныне нам следует называть это так, как оно и есть. Вех – далеко не первый наш гость, не десятый, не пятидесятый… Число иммигрантов вот-вот перевалит за сотню. Я понимаю, что не все они пойдут в наше поселение. Насколько мне известно, многие добираются до здешнего пограничного пункта, оттуда, минуя нас, в компании пограничников или без них идут покорять север и достигают северной границы, где их подбирают пограничники и жители тамошней страны. Но земля наша также наполняется людьми. Вот Вех. До него – Эми, до неё – Танор, до него – дуралей Кларенс и так далее. А на дворе – зима, ресурсы наши серьёзно ограничены… Поймите, я ни на что не намекаю, ничего не хочу добиться, никоим образом не хочу на вас повлиять, друзья. Это констатация фактов. И вы, Вех, на мои слова не обижайтесь. Я не требую вашего ухода, нет, особенно после экстремального путешествия, граничившего со смертью, и на качество нашей жизни вы один тоже не повлияете. Я говорю про сложившуюся проблему в общем, без переходов на личности. Так что будем делать, народ?       Зал, естественно, разделился на два мнения: перестать принимать к себе новых людей (такой позиции придерживались почти все молодые люди) или оставить всё как прежде, мол, уживёмся и с новыми обитателями (эту сторону заняли старики). Достичь компромисса при идеально равном соотношении сторон Бору было не под силу. Он заохал и, в то время как в зале шли бурные споры между двумя поколениями, тихо признался Веху:       - Не знаю, как поступить дальше. Вот бы нас кто-нибудь рассудил, вот бы произошло событие, от нас не зависящее, такое, чтобы и те и те успокоились, вздохнули и во всём обвинили судьбу-злодейку, но не друг друга! Я сам не хочу прогонять пришельцев, понимаю – тяжело им, не погостить ведь сюда приехали, а спрятаться от беды, укрыться от неё. Ты можешь идти, Вех. Эта распря между нами продлится до самой ночи, а после ночи перебросится и на день. Не тебе в ней участвовать. Отдыхай. Отправляйся к своей девушке, ей, пусть и спящей беспокойным сном, нужен ты.       - Ещё кое-что, господин Бор, – продлил беседу парень. – Отчего вы называете Кларенса дуралеем?       - Я утрирую, называя его так. Он помладше меня и очень умён. Но понимаешь, Вех, его философия… слишком запутанна и сложна. Мы, деревенские жители, не глупые, но привыкшие более к физическому труду, нежели к философскому, хотя и сами посочинять любим. Кларенс же, от столичной суеты или по собственной природе, любую информацию воспринимает как источник вдохновения для своих научных систем. Я общался с ним и чуть с ума не сошёл. Ему говоришь одно – он тебе в ответ бросает в десять раз больше, что-то разъясняет, вечно приводит какие-то доказательства, бубнит про ваш государственный переворот, теории заговора выстраивает. Мутный человек. Неужели тебя так зацепил тот факт, что я обозвал неизвестного тебе человека? Должно быть, ты очень добр, Вех. И ничего, что я с тобой перешёл на «ты»?       - Ничего, вы старше меня, я вам во внуки гожусь. А что насчёт дуралея – да, не люблю, знаете ли, когда кого-то обижают.       - Кларенс не обидится, хе-хе. На еженедельные собрания он не ходит, подселился к одинокой тётушке Мирле, наверняка ей докучает, несмотря на то что никаких жалоб на него от тётушки Мирлы я не слыхал.       - Где располагается её дом?       - Хочешь навестить Кларенса? – спросил в ответ Бор и рассмеялся: – Самоубийца! Выходишь из клуба, огибаешь его и по тропинке на север до последних домов, до границы поселения. С правой стороны будут три домика. Средний, бревенчатый жёлтый дом – и есть жилище Мирлы. Предупреждаю: она могла лечь спать, зимой всегда так рано ложится, а просыпается за пять часов до рассвета.       - Спасибо.       Господин Бор нарочито громко прохрипел на весь зал и, повысив голос, возгласил:       - Дамы и господа! Прошу на минутку оставить разногласия, уняться и затихнуть. Наш почтенный гость Вех объявил мне, что желает провести остаток вечера с Рокси и своим присутствием помочь ей поскорее пробудиться. Это благородная цель, которую я поддерживаю всем сердцем и посему освобождаю Веха от дальнейшего участия в нашем собрании. Вы согласны со мной?       Отвлёкшись от дискуссии, народ многоголосно ответил: «Да!» и взглядами проводил Веха. Фландер вытянул улыбку и подмигнул ему. Парень сошёл со сцены и, пропущенный толпой у выхода, вышел из зала. Одно стремление поглощало его разум – стремление встретиться с Кларенсом.

III.

      На подходе к дому тётушки Мирлы Вех разглядел, что свет в нём горит только в одном боковом окошке, и поэтому не пошёл стучаться в дверь, а решил сначала заглянуть в освещённую комнату. Дом был со всех сторон, кроме передней, окружён и завален снегом. Пожертвовав сухостью своих сапог, Вех попал в сугроб и приблизился к окошку. Оно было пятнистым, покрытым снежно-ледяной плёнкой, из-за чего вся внутренность комнаты при смотрении в него становилась размытой и неразборчивой. Парень напрягся и высмотрел в этом большом мыльном пятне очертания Кларенса, конкретнее – его объёмной меховой бороды. Борода была наклонена над предметом, напоминавшим книгу, и скрупулёзно висела над страницами. Вех постучал по стеклу согнутыми пальцами. Борода дёрнулась, видимо от неожиданности, и прошло долгих полторы минуты, прежде чем она подошла к окну. Кларенс увидел Веха, Вех – Кларенса. Оба они были потрясены тем, что здесь и сейчас видят друг друга, однако, впрочем, бородатого мужичка потрясение коснулось в меньшей степени, ибо воспоминание о Вехе практически стёрлось из его памяти и осталась лишь незначительная информационная оболочка где-то в дебрях подсознания. И парень, и мужичок попробовали пообщаться через окно, но ни слова не поняли – слишком толстым было стекло. Бросив дурацкую затею с двусторонними переговорами, Кларенс показал жестами, что собирается пойти открыть Веху входную дверь, и удалился из комнаты. Вех проследовал вдоль дома в обратном направлении. Там уже было открыто. В дверном проёме стоял Кларенс, весь в шерстяной одежде и, поверх одежды, в длинном халате причудливой формы. Лицо его было скрыто в темноте.       - За мной, – коротко шепнул он. – Хозяйка спит. Не разбуди.       Когда Вех зашёл в дом, Кларенс подобрался к двери, пошуршал у замка ключом и повёл парня за собой. Дорога была простой – прямо по коридорчику, налево и в комнату, – но из-за кромешной тьмы создавалось ложное впечатление, что площадь дома не имеет границ, что нет ни стен, ни комнат, ни углов. Наконец оранжевый свет комнаты озарил двух старых знакомых. В ней, в этих шести квадратных метрах (по приблизительному вычислению Веха) имелась жёсткая кровать, которая на самом деле была не кроватью, а тремя соединёнными вместе тумбами со специально сломанными ножками и матрасом на них, древнее креслице, столик впереди него, хлипкий шкаф и просто баснословное количество нависших над головой деревянных резных полок с плотно укомплектованными пыльными книгами. Расхаживать по столь обделённой лишним пространством комнате было, мягко говоря, неудобно. Приходилось перескакивать с одного предмета мебели на другой, с кресла на кровать, с кровати к шкафу, от шкафа к двери и прочее. Освещался скромный интерьер несколькими свечами на столе и несколькими – на вершинах полок. Из-за свечей воздух был душноват, но в то же время и ароматен. Кларенс переместился на свою импровизированную кровать из тумб и пригласил парня занять место в кресле, заодно прибавив:       - На столе в кастрюле – ягодный компот. Тёплый. Мирла сварила, перед тем как отправилась на боковую. Добродушная женщина. Выпей. Стаканы – в шкафу.       Не успев опробовать кресло на предмет удобства, Вех нашёл стакан, наполнил его алым компотом и отпил. Сладкий с кислинкой вкус просочился в организм.       - Сказать, что я был удивлён, как только увидел тебя – ничего не сказать, – обратился к нему Кларенс. – Помню, виделись с тобой в кинотеатре четвёртого ноября, на той кинопремьере, которая перевернула всё, которая была причиной всему хаосу. Да, прошёл всего месяц, но кажется – пролетел целый год.       - Мне сообщили, что вы связались с некой военной структурой и с её помощью на поезде переехали сюда из столицы, – резко начал Вех. – Что это за структура? Вы причастны к фашистам? К «Наросту»?       - Ты совершенно не поменялся, – хихикнул мужичок. – Возмужал наружно, а внутри – всё тот же растерянный мальчик из кинозала с пугливыми глазками. Конечно же я с ними, с этими государственными преступниками! Приполз к ним на коленях, расплакался, они меня пожалели и приняли в свои ряды, всё так и было, клянусь тебе! Ха-ха! Но нет. – Вдруг он помрачнел и стал серьёзным. – Так не было. Я вошёл к ним в доверие, преследуя одну простую выгоду – уехать от них подальше. Этот путь до границы был самым коротким и удобным, и долго выбирать не пришлось. Уехал и позабыл о них, обо всём, что я им наплёл. А они позабыли обо мне. Лучше расскажи, Вех, как ты здесь оказался!       - Так же, как и вы, на поезде, но с одним условием – нелегально, в недрах вагона грузового состава. И после этого – сутки пешком. Я приехал не один, а с человеком, успевшим стать мне самым близким на данный момент, а то и на всю жизнь. С девушкой Рокси. Без неё я бы не решился покинуть город. Она была в опасности. Я тоже был, однако мной можно было и пренебречь, но никак не ей, и не это не мои выдумки, не моя слепая любовь. Всё намного масштабнее, трагичнее и тяжелее. Может быть, однажды вы от меня лично услышите эту историю целиком и многое поймёте. В эту минуту я не обладаю достаточными силами, чтобы рассказать её, тем более что у нас есть и другие, не менее важные темы для разговора, не так ли?       - Пожалуй, так оно и есть.       - Например, мы можем обсудить то, что вы наговорили мне тогда в кинозале. Я имел возможность поговорить с Барном Вигелем – нынешним главой Научно-исследовательского Центра Изучения Послесмертия, натуральным, неприкрытым фашистом, и он поделился со мной всей этой историей о государственном перевороте, выдал мне всю её подноготную от начала и до конца. Что вам известно о так называемом Втором Правительстве, Кларенс?       Кларенса осенило. Он будто бы что-то вспомнил, но тут же и утерял нить воспоминаний. Спустя полминуты он выдал следующее:       - Это из моего детства, из самого раннего детства. Ещё мои родители вели беседу о Втором Правительстве. Потом всё забылось, и отныне никто о нём не разговаривал. Я не помню…       - Тогда зачем вы кичились своими знаниями? Зачем высокомерничали? Зачем и сейчас продолжаете высокомерничать, называя меня растерянным мальчиком из кинозала, если сами ничего не понимаете!       - А ты что понимаешь, дружок? – завёлся Кларенс. – Ну-ка поделись со мной!       - Во-первых, теория социальных циклов была разработана Вторым Правительством и предназначалась не в качестве памятки, которой вы в тот день абсолютно неуместно обозвали эту теорию, а для порабощения населения и создания искусственных циклов продолжительностью в двадцать пять лет каждый. Теория – не бумажка, не абстракция, а конкретно сформулированный план действий по внедрению фашизма. Время фашизма настало. Если бы Второе Правительство имело возможность совершить государственный переворот раньше, оно бы несомненно сделало это, но для реализации теории социальных циклов нужны были годы подготовки, нужна была почва. Во-вторых, Второе Правительство есть ответвление от основного Правительства, возникшее по окончании Войны семьдесят лет назад. Наблюдая широкий послевоенный потенциал людских масс, тем не менее не реализованный на максимум, Второе Правительство решило, что было бы неплохо запустить перманентную гражданскую войну, разбитую по фазам «плохие времена», «умеренно-плохие времена», «умеренно-хорошие времена» и «хорошие времена» и так по кругу. Народ бы крутился, как белка в колесе, и работал сверх сил, в то время как Второе Правительство управляло бы народом и загребало к себе огромные богатства. Идеальная схема. В-третьих, цель у кинопремьеры была одна – не остановить теорию циклов, а наоборот – запустить её и сменить цикл с «умерено-плохого» на «плохой», ведь ещё до кинопремьеры Второе Правительство уже вовсю развлекалось над нами со своими экспериментами, просто их никто не замечал в жизненной возне. Четвёртое ноября – хорошенько запомните, Кларенс. Это дата начала «плохого» цикла, и, при условии, что Второе Правительство не будет устранено извне или изнутри, цикл этот, то есть фашизм, продлится двадцать пять лет. Вот и посчитайте, когда и вы, и я, и Рокси, когда все мы сумеем вернуться домой.       - Боже мой… Беру слова назад, слова назад, Вех, и преклоняюсь пред тобой! Ты всё понял. Ты всё понимаешь, а я не понял и не понимаю, и мои мысленные потуги яйца выеденного не стоят. Как ты только… смог разобраться в этой теме настолько глубоко и серьёзно? Так, как я не смог?       - Жизнь заставила – мощным пинком под зад. Захочешь выжить – и не такое провернёшь. Я хотел выжить. И спасти своих близких. Не спас. Кроме Рокси. – Вех после каждого короткого предложения выдерживал напряжённую паузу. – Отец мой, как выяснилось, давным-давно примкнул к фашистам, бросил семью, инсценировал самоубийство и уехал в штаб-квартиру Второго Правительства куда-то на край страны. Мать покончила с собой уже по-настоящему вследствие долгой разлуки с отцом. Доктора Брайана Хемельсона избили по приказу всё того же Барна Вигеля, раздели и бросили на морозе, он умер в больнице от ангины. Келли, знакомого, необоснованно уволили из Надзора и тем самым довели его до того, что он застрелился. В общем, плохо всё. И друзья мои оказались безмозглыми упырями.       - Постой, – побледнел Кларенс, – ты хочешь сказать, что доктора Брайана убили, а твой отец – небезызвестный Ролгад Молди, популяризатор послесмертия – оказался предателем? Я не верю, не верю! Это вопиющий кошмар. Искренне соболезную, Вех. А услышать такое про твою маму – больнее всего. Хоть я и не был знаком с ней, но, должно быть, она была порядочной и скромной женщиной. Ужасная смерть – смерть от несчастной любви.       - Соглашусь. Рокси, кстати, имела все шансы повторить участь мамы, если бы не моё вмешательство и не моя помощь. Но не будем об этом. Сменим тему. Вы хотя и расхвалили меня за мою сообразительность, но я до сих пор не понял ваших слов по поводу неких матричных кодировок в показанном на кинопремьере фильме ужасов. Не поясните ли, Кларенс, что скрывалось за этими умными словами? Или вы не вкладывали в понятие «матричные кодировки» особый смысл и банально пытались сумничать?       - Ещё как вкладывал. Сказать по правде, именно матричные кодировки были по полной программе объектом моего небольшого исследования. Невзирая на твоё негодование по поводу того, что я ничего не понимаю, я бы на твоём месте всё-таки так не выражался, ибо у меня есть о чём поведать. Итак, в фильме представлены пять персонажей: главный герой Марк, безымянный старик, владеющий виллой, безымянная девушка, а также два охранника – Дарвин и Эндрю. Каждый из них, кроме, должно быть, эпизодического персонажа Дарвина, имеет скрытый смысл и выполняет определённую матричную команду. В образе наркомана Марка олицетворён весь народ, слабый и порабощённый. Слабый и порабощённый народ в лице Марка вынужден вкалывать на хозяина – деспотичного и неуравновешенного богатого старика. Бедная девушка, попавшая в ловушку одновременно и народа, и хозяина – олицетворение Земли, олицетворение всех её ресурсов: природных, энергетических, в конце концов человеческих. То есть порабощённый народ как истощается сам, так и истощает окружающие его ресурсы в угоду хозяину, в то время как хозяин тратит данные ресурсы не на благо, а на удовлетворение своих низменных потребностей. Он бьёт девушку, издевается над ней, но вместе с тем любит её – не хочет, чтобы захваченные ресурсы однажды иссякли. Когда Марк – народ – отбирает награбленное у старика, заявляя права на заработанное собственным кропотливым трудом богатство, тот впадает в ярость. Хозяин, пичкавший до этого своего раба наркотическими таблетками (в таблетках заключён образ подачек, при помощи которых неугомонный властитель пытается как можно дольше удержать контроль над ситуацией и властью), понимает, что действие этих таблеток подошло к концу. Народ устал терпеть и унижаться. Марк начинает жестокую расправу над теми, кто его обижал. Сперва он убивает подоспевшего охранника Эндрю, тем самым оставляя старика беспомощным. Да, так оно и есть, потому что все хозяева без свиты, без охраны, без кухарок, нянек и уборщиц – ничтожные человекоподобные организмы, которые, по законам природы, обязаны исчезнуть с лица земли. После избиения старика и серии унижений над ним Марк приканчивает его, затем выбирается из подвала, вдобавок расправляется с Дарвином и остаётся один на один с полумёртвой девушкой – с полумёртвой матерью-землёй. И вроде бы финал картины должен быть счастливым: отомстивший за бесконечные обиды народ освобождает пленную планету, устанавливает мир во всём мире и уносится в закат, но нет: Марк – народ – порядком успел отупеть за время работы на хозяина, он не осознаёт ни своей свободы, ни своей ответственности перед всем живым на планете. Поняв, что он натворил, Марк бросается на пол, к остывшему трупу старика, безуспешно старается вернуть его к жизни, целует его и роняет над ним горькие слёзы. Народ, привыкший рабски сидеть на поводке у властелина, утрачивает самостоятельность, способность принимать коллективные решения без помощи кого-то сверху. Раб желает продолжать быть рабом. Воцаряется беспорядок. От злости и непонимания Марк добивает девушку, а под конец находит канистру с горючим, разливает его на первом этаже виллы, поджигает и, пока внутренности дома разгораются, уезжает на своём седане восвояси. Однако уезжать куда-либо слишком поздно, а потому бесполезно, так как убита Земля. С фантастической скоростью пожар перебрасывается на ещё не успевшую пожелтеть от осени траву, на деревья, и вскоре всё видимое пространство покрывается пеленой едкого дыма. Марк задыхается, зад автомобиля плавится, колёса утопают в жидком асфальте. Седан теряет управление, вылетает в кювет и врезается в дерево. Затем всё сгорает. Конец. Этот фильм – не то предупреждение, не то действительный будущий исход, который ожидает всех. Я затронул большинство матричных кодировок фильма, но не все. Например, автомобиль – этот старый седан Марка – является двусмысленным образом прошлого и настоящего. Как ты знаешь, у нас автомобили были запрещены и вышли из обихода, но в наши дни, в дни фашизма – планируется возобновить их производство. Да, Вех, ты не поверишь! За пару дней до того, как я собирался на поезд, я услышал разговоры военного начальства, обсуждавшего скорое внедрение машин. Конечно, они окончательно не восстановятся в своих былых масштабах и потому будут считаться привилегией партийной верхушки «Нароста», но всё же. Коммунистические идеалы позабыты. Уверен, что скоро начнётся гонка потребления, если она уже не началась: у кого быстрее машина, у кого больше квартира, у кого престижнее профессия, у кого больше сексуальных контактов с представителями противоположного пола и всё в этом духе. Я не жил при Втором Правительстве, о котором ты мне напомнил, но ещё жил при гонке потребления. Со временем она свернулась, но сейчас распускается клубком и своими нитями крепко обматывает социум, таким образом парализуя его.       Вех слушал речь с приоткрытым ртом, не пропуская мимо ушей ни единого слова. Теперь две половины одной большой работы – его половина о Втором Правительстве и половина Кларенса о кинопремьере – слились воедино, и два события, изначально соединённых друг с другом, но слабо, и не имевших логических мостиков, сложились в законченную многоуровневую картину.       - Да, Кларенс, и я забираю свои слова назад. Вы тоже потрудились на славу и разобрали фильм, поначалу представлявшийся мне сплошным бессмысленным жестоким месивом, вдоль и поперёк. В него определённо заложили чудовищные идеи! А мы разошлись в исследовании фашистского переворота, потому что вы исследовали внутреннюю часть этого явления, покамест я искал причины внешние. Вы добивались узнать, каким образом произошёл переворот (и добились этого, обнаружив в фильме матричные кодировки), а я стремился понять, кто за этим переворотом стоит, какая структура. Впрочем, думаю, мы оба справились с поставленными самим себе задачами, с чем я вас, собственно, спешу поздравить. Но…       - Но что?       - …Всего этого недостаточно. Как по мне, бороться надо. Теории с нас хватит. Я горю желанием спасти людей, погрязших в системе социальных циклов, в фашизме, словно в грязи. Вы скажете, что я преувеличиваю, что я максималист, и со всей вероятностью окажетесь правы, но разве это плохо в такой-то ситуации? Разве плохо – гореть героизмом?       - Ты и вправду выражаешь максималистские мысли. Я не считаю это чем-то плохим, ибо конкретно твой максимализм есть следствие двух факторов: юного возраста и прожигающего душу желания достичь правды. Редко когда встретишь подобное сочетание – юность вкупе с утопическими идеалами. Молодые люди по своему обыкновению склонны выражать какие угодно идеи, но только не идеи справедливости. Для них привлекательнее максимальная свобода (я бы назвал её вседозволенностью), максимальное безделье и наряду с этим, как ни парадоксально – максимальное материальное обеспечение. То есть хотят всего и сразу. А желание достичь объективной истины присуще уже пожилому возрасту и нередко доводит своих носителей до фанатизма, до религиозного исступления, до затворничества. Два перечисленных мной типа максимализма – юношеский и старческий – по отдельности вредны и мешают жить, но ты парадоксально объединил в себе эти типы, вследствие чего нашёл в каждом из них золотую середину. В том и дело, что твой максимализм уникален – это третий тип, героический максимализм, в котором сосредоточены и горячий возраст, и искренняя готовность следовать добру. Но и с героическим максимализмом следует быть внимательным, не поддаваться лишним эмоциям, порывам, не улетать в облака. Будь я тобой – я бы первым делом устаканился, прижился в новом месте, а уж потом, с течением времени, задумался, как дальше быть. Ну какая сейчас борьба с фашизмом, сынок, какая борьба с системой? Предположим, что ты вернулся на военном поезде в столицу, ещё и оставив здесь Рокси. Это уже плохо – бросить свою девушку в зимней пустыне среди незнакомых людей. Или ты возьмёшь её с собой? – но, боюсь, она мотаться туда-сюда не пожелает. Приехал в столицу, сошёл с поезда. Что дальше? Пойдёшь выискивать фашистских главарей, пристраиваться к их компании и потом тихо их вырезать? Надолго тебя не хватит. Предполагаю, что за такое в первые же дни ты будешь арестован и казнён. Даже если тебе удастся растормошить этот клоповник и при этом остаться незамеченным – то что с того? Все кадры взаимозаменяемы, в партии «Нарост» состоит десять миллионов жителей, тела убитых тобой фашистов сожгут и на их место поставят таких же новых сотрудников. Пойми, я не побуждаю тебя отречься от справедливости, но я смотрю правде в глаза и стремлюсь к тому, чтобы и ты смотрел туда же. Один ты ни за что не справишься. Советую тебе как минимум перезимовать в тишине и покое этого поселения, как максимум – начать тут новую жизнь, а к тому моменту, глядишь, и фашизм в стране искоренится.       - Сам собой?       - Не сам собой искоренится, а сам себя искоренит! Гляди, какие строки выдумал. Запишу-ка! – Кларенс приподнял край матраса и вытащил из-под него ту самую книгу, над которой до прихода Веха он корпел, сидя в кресле. Это была толстая записная книжка на магнитной застёжке. Кроме неё у Кларенса под рукой был остро заточенный карандашик, которым и были произведены некоторые записи на чистой странице. Закрыв книжку и защёлкнув на магнит, писатель вновь засунул её под матрас вместе с карандашиком. – Сюда я записываю всякую всячину. Мало ли пригодится.       - Хотите сказать, что вредоносная система однажды самоуничтожится?       - Определённо. И не однажды. Она будет самоуничтожаться с самого начала своего существования. Да, поживёт пару лет, да, успеет высосать кое-какие соки из людей, но так или иначе будет деградировать, ослабевать. Удивительно, правда? Я называю это высшим вмешательством. Ничто паразитическое не остаётся без внимания и не пропадает бесследно. Действие рождает противодействие. Зло противоестественно, а всё противоестественное…       - …поглощается мирозданием. Фландер мне передал. Вы с ним общались.       - Невероятно… Да, я общался с Фландером…       - Он приютил меня и Рокси. Я живу у него дома.       - Хороший человек. Кажись, он единственный из здешних, кто хотя бы частично понимает то, о чём я тут распинаюсь. И не только понимает, но и интересуется этим.       Так они болтали до половины девятого по всяким мелочам, ибо основной предмет их разговора постепенно себя исчерпал, и выпили весь компот. Попрощались на положительной ноте. Кларенс натянул халат, который всё время нахождения в комнате был снят, и проводил Веха сквозь коридорчик до выхода.       - Жду в гости, – тепло сказал он. – Заходи пораньше, когда тётушка Мирла будет бодрствовать. Ты просто обязан познакомиться с этой женщиной, она очаровательна. Прощай!       - Спасибо за приём и за душевную беседу! Не всегда удаётся найти того, кому тема нашей страны и нашего города близка, особенно в такой глуши, за пятьсот километров от столицы. Непредсказуемая судьба свела нас. Счастливо! Приду!       Повалил липучий снег, благодаря которому гнетущая темнота преобразилась и стала похожа на замечательное визуальное представление, вскружившее Веху голову. В гипнотическом трансе он миновал клуб, до сих пор наполненный людьми и жаркими дебатами, и обратной дорогой через поселение возвратился к участку семьи Фландера, к двухэтажному дому. Рокси в постели не оказалось. Для Веха девушка зрительно успела объединиться с кроватью в одно неразделимое целое и сделаться незаменимым её атрибутом, поэтому он ошарашился и в лёгком недоумении стоял в дверном проёме, пока не увидел, что Рокси с Вельгмой сидят за столом на кухне, пьют чай и о чём-то перешёптываются. Они не слышали, как вошёл Вех, и потому вовсе не смотрели в его сторону, но когда Рокси краем зрения обратила внимание на вошедшую фигуру в белом от снега пуховике, то она охнула, бросила чаепитие, вооружилась приветливой улыбкой и подбежала к парню. Обняться им удалось не сразу: Вех прежде всего избавился от белоснежного пуховика, а уж потом самостоятельно обхватил девушку холодными порозовевшими руками и со всей нежностью прижал её к себе. Этот короткий миг продолжался для них настоящую вечность. Он рассматривал её, дабы убедиться в том, что её состояние в норме, и так оно и было: сошла с поверхности лица бледность, оживились глаза, начали проявляться эмоции. Она с тем же трепетом и с той же внимательностью рассматривала его, так как за несколько дней сна, во время пятнадцатиминутных «перерывов», видела его разве что спящим и повёрнутым лицом к стене и хотела восстановить его образ, насытиться его внешним видом.       - Родители ещё в клубе? – отвлекла их от объятий Вельгма, обратившись к Веху.       - Должны быть. Я рано ушёл из клуба и пошёл пообщаться с одним человеком.       Закончив обниматься и исследовать друг друга взглядами, они уселись за столом. Веху приготовили растворимый кофе, однажды привезённый пограничниками и хранившийся в большой стеклянной банке, и поверх кипятка залили его козьим молоком. Парень взбодрился и после длительной беседы с Кларенсом был готов к новому разговору с двумя девушками. Говорила в основном Вельгма, а Вех с Рокси слушали её приобнявшись. Девушка со сжатым сердцем делилась подробностями своих недавно начавшихся любовных терзаний по поводу близости к одному местному двадцатилетнему парню, близости, к сожалению, невзаимной, односторонней, и это удручало и ломало её.       - Понимаете, у нас в поселении действуют свои законы, отличные от ваших, городских, – объясняла она писклявым и в то же время бархатистым выразительным девичьим голосом, а её строго выдержанная читательская интонация проникала сквозь одежду прямо в тело и услаждала его внутренности, наводя какой-то особый порядок во множестве мелких человечьих механизмов. – И я сейчас не про законы, кем-то написанные, а про законы природные, естественные. Город скомпоновал людей, там много и женщин, и мужчин, легко найти себе пару и так же легко с ней расстаться. Тут всё наоборот: тяжело найти пару и тяжело с ней расстаться. Население небольшое, рождаемость – не ахти. Если тебе «повезло» оказаться в возрасте, в котором для тебя чисто физически нет пары, – тогда всё, ты в пролёте. И в этом пролёте я и очутилась: он и она родились в один год, следовательно, они идеальнее друг другу подходят, следовательно, лезть в их отношения и пытаться отвоевать его у неё для меня не имеет смысла. За такое можно и от их родителей получить, да и свои подобного поступка не одобрят. Поэтому я отстала от него, но сердце по нему всё бьётся и стучит. Надеюсь, со временем пройдёт, однако перспектива прожить до конца дней без любви, без семьи меня гнетёт. Дошло уже до того, что я втайне начала ненавидеть это место и ненавижу его до сих пор, хотя понимаю, что глуплю по юности и требую невозможного, но… вот бы съездить в город на каких-нибудь жалких два дня! Посмотреть, как в нём протекает жизнь! Я знаю, что такое город. По книжкам. В них часто местом действия выступают всеразличные города: на берегах шумных рек, на горных склонах, в долинах и ущельях, в пустынях и тропических лесах!       - Наш город – не из таких, какие обычно описываются в книжках, – отвечал Вех. – Кроме того, по всей стране военное положение, и отправляться в любой из её городов, тем более – с такими возвышенными, романтическими целями – страх и риск.       - А я не про вашу страну! До неё очень далеко, а в городах – опасно. Я говорю о северной стране. Я не преследую цели посетить какой-то конкретный город, потому что толком ни об одном из них не знаю: действительно, все мои знания ограничиваются прочитанными книгами.       - Думаю, мечта твоя вполне исполнима, – прибавила Рокси, – но только не зимой. Ты молода и свежа, хотя из моих уст это прозвучит несколько высокомерно, ведь по возрасту я недалеко от тебя ушла. И родители, уверена, дадут добро и отпустят свою дочь посетить город. А что насчёт любви – то не считай возникшую на почве твоего «неудобного» возраста ситуацию чем-то несправедливым и к тому же не считай себя обделённой и одинокой. Значит, так ведёт тебя судьба, а судьба никогда не ошибается, кроме тех случаев, когда люди по собственной воле начинают творить беспредел. Тогда судьба перевоплощается в форму намеренного, ошибочного, ужасного и несправедливого зла, и при этом достаётся всем: и хорошим, и плохим, и средним. Я же убеждена, что ни ты, ни твой отец, ни твоя мать судьбе не насолили, и никто из вашего окружения, как мне кажется, тоже. Из этого следует, что судьба не проклинает тебя, оставляя без любимого человека, не причиняет тебе вреда, а желает дать хороший знак, привести тебя в ту область безграничной жизни, о которой ты доселе не могла догадаться сама или к которой попросту не могла подобраться ближе, и показать то истинное предназначение, для тебя и для всех остальных более важное и полезное, нежели любовь к этому молодому парню. В конце концов, хочешь любить – люби всех и каждого! Не физически, а платонически, и не только людей, а вообще всё, как абстрактно это ни звучало! Люби дом, в котором ты живёшь, и как можно чаще о нём вспоминай; люби снег и люби каждую отдельную снежинку, что опускается с небес на наши головы; люби леса и поля; люби, наконец, саму возможность любить, данную тебе свыше, возможность любить страстно, любить кого и что угодно, любить бесконечно долго, пламенно и сильно, ибо как раз в этом и заключается суть настоящей, неподдельной любви! Чтобы дойти до таких мыслей, мне пришлось преодолеть страдания жалкого любовного подобия, и я не хочу наблюдать точно такие же терзания с твоей стороны. Используй мой печальный опыт с умом, Вельгма. Быть может, ты достигнешь большего, чем я достигла к своим двадцати годам, и избавишь себя от роковых ошибок, способных мигом поломать любую жизнь.       Так они вместе болтали бы и болтали, если бы не прозвучал скрип двери и домой не вернулись Фландер под руку с Мартой. Атмосфера сменилась с разговорной на повседневную, при которой и без разговоров можно было обойтись и одновременно с этим всё прекрасно понимать. Разделись, согрелись, поужинали. Когда совместная трапеза подошла к концу, Фландер предложил Веху растопить баню, попариться в ней и помыться. Вех, со дня отъезда из столицы не принимавший никаких водных процедур, был не против. Он заявил, что не видел на участке возле дома ни одной постройки, походившей на банное сооружение, и потому спросил у Фландера, где же эта самая баня находится.       - Как же? – изумился мужчина. – Вход в баню – прямиком за кухней, а вот дверь!       В самом деле, был и вход, была и дверь, скрытая от посторонних глаз ввиду своего полного слияния по цвету и горизонтальным узорчатым линиям на дощатой древесине, и догадаться о существовании некоего прохода в этой области стены можно было лишь пристально уперевшись взглядом в данную пустую, казалось бы, сторону.       Банную печь с отсеком для нагрева камней шаг за шагом заполнили сухими берёзовыми дровами, подожгли и оставили натапливаться на пару часов, и вследствие этого время утекло за полночь. Дочь с матерью ушли спать на второй этаж ещё после ужина, когда навели порядок на кухне. Рокси также изъявила желание сходить в баню, но попросила не нагревать помещение до предела, так как украдкой боялась, что перепады температур и банная жара негативно скажутся на её беременности. Спать её не клонило: она отоспалась на несколько дней вперёд и теперь с широко открытыми глазами спокойно лежала на кровати.       - Завтра, чую, с утра не поднимусь, – с хохотом говорил парню Фландер, – но что ни сделаешь ради благополучия вас, наших новых друзей. Вообще мы о растопке печи для бани заботимся заранее, но я позабыл, что вы ей даже не пользовались, и вспомнил об этом только сегодня, после собрания. Не могу откладывать ваш комфорт на завтра и спать не смог бы, если б его отложил.       Ко второму часу ночи баня была готова к использованию; логично, что зимой она нагревалась на порядок дольше, чем летом. В ней имелась полноценная душевая система, огороженная стенкой. Фландер приготовил тазик с водой и ковш. Вдвоём с Вехом они зашли в узкий предбанник, где оставили всю свою одежду. Внутри и без пара было довольно жарко, но не Фландеру: он чувствовал себя в своей родной банной среде владыкой и покорителем стихий, а Вех начал краснеть и преждевременно потеть. Инициатор банных процедур заметил в своём госте эту неопытность и для себя решил не мучить паренька, предоставив ему возможность попариться в более-менее приятных условиях. Он зачерпнул воды из металлического тазика, тонкой струйкой оросил раскалённые плоские камни, похожие на блинчики, и грозный шипящий пар, который со злостью вылетел из них и разошёлся по всем углам помещения, обжигающим потоком ударил по Веху, впившись в его неопытное, доныне не испытанное жаром тело и захватив его своими удушающими чарами.       - Хорошо-о пошло! – выкрикнул Фландер, захваченный, как и Вех, паром, однако не удушающим, а дружелюбно-целебным. Аморфные пылающие духи, эти невидимые помощники в банном деле, не вонзались в него, а витали подле конечностей, обволакивая их и заставляя выделять крупицы блестящего пота, через который из организма выходили все нечистоты и вся накопившаяся грязь, пожалуй, не только телесная, но и душевная.       Пропотев до основания и высушившись до состояния изюма, Вех кончил париться и пошёл к импровизированной душевой кабинке за стенкой, в которой он как следует всполоснулся тёплой водой, намылил и натёр тело мыльным кирпичиком, всё с себя смыл и, чистый от пяток до ушей, направился на выход. После него помылся Фландер. В предбаннике парень вдохнул полной грудью свежий лёгкий воздух, вытерся большим полотенцем, специально для него повешенным сюда на крючок, обмотал его вокруг бёдер и вышел к Рокси. Та извлекла из своего рюкзака чистую одежду. Вех приоделся, закрывшись полотенцем.       - У вас, оказывается, имеется при себе сменная одежда? – порадовался Фландер, покинув баню вслед за Вехом, с таким же белым, завязанным на животе полотенцем, и обратился к Веху и Рокси. – Это не может не радовать. Голыми бы вас я всё равно не оставил, но предложить бы смог разве что вещички на три размера больше ваших. Ну-с, настала очередь девушки опробовать баньку! Там не слишком жарко, Рокси, проходите, парьтесь и мойтесь на своё здоровье!       Рокси ушла и вернулась, обёрнутая полотенцем, с мокрыми волосами, минут через двадцать. После бани её начало клонить в сон, как и Веха с Фландером. Дом наполнился убаюкивающим благовонием. Хозяин попрощался с парочкой и поднялся в спальню к жене. Парень с девушкой, околдованные головокружительным ароматом чистоты, погасили два масляных светильника, тем самым образовав во всём доме тьму, и улеглись в постель. Рокси долго не спалось, а Веху, хотя он и желал уснуть, пришлось из-за неё не спать.       - Ну что ты? – с жалостью вопрошал он, слыша, как девушка ёрзает под одеялом, а из её уст доносятся нервные всхлипы. – Неужто в бане перегрелась? Плохо тебе? Свет зажечь?       - Ничего не надо… Спи…       - Я не могу спать, пока ты тихо рыдаешь и дёргаешь ногами, так что либо успокаивайся, либо делись со мной тем, что у тебя на душе.       - Это личное… мои мучения…       - Ро, ты только этим вечером встала на ноги после пятидневного сна. Какие мучения успели образоваться в твоей голове в течение тех нескольких часов, что ты бодрствуешь?       - Нет, нет… Мучения образовались задолго до моего пробуждения, задолго до того, как мы здесь оказались, задолго до партии «Нарост». Они начались со слов собственных родителей о плодовой очистке, с пропажи Донована, и продолжаются они по сей день. Я о своём безвыходном положении, связанном с незапланированной беременностью. Правда, и положение моё не так страшно, как положение будущего ребёнка, в частности из-за того, что мне довелось пережить. Он был зачат под наркотическим эффектом, он был постоянно нервирован моими нервами, он был ударен мной в живот, он остался без всякой поддержки со стороны биологического отца и без врачебного наблюдения, он перенёс тяжесть нашего с тобой путешествия к границе и вместе со мной испытал такой нешуточный страх перед волком, что даже я, пусть и молодая, но всё же взрослая женщина, мгновенно ушла в отключку на несколько дней. Как ты думаешь, что из него вырастет? Будет ли он здоров? Нет. Я отвечу: случится выкидыш, который окажется последним гвоздём в крышку гроба моей жизни, ибо я не переживу мёртвого ребёнка.       - Мы уже вели разговор на эту тему.       - Многое тогда казалось проще.       - Ты поставила меня в тупик. Ума не приложу, как тебе ответить и как смягчить твоё горе. Могу сказать жёстко, но правдиво, или ласково, но чересчур фанатично и одухотворённо, в духе божественного откровения.       - Скажи и так, и так, а я послушаю.       - Тогда, по правде, ты действительно в той или иной степени причинила большой урон своему плоду. Разумеется, это сказано образно, поскольку лично твоё участие в нанесении вреда ребёнку минимально либо же отсутствует вовсе. Ты целиком и полностью являешься заложницей обстоятельств, созданных плохими людьми, однако это, с точки зрения жизненного реализма, не перекладывает ответственности за здоровье ребёнка с тебя на плохих людей. Говоря же с долей фанатизма и одухотворённости, то я не верю, что ты родишь больного ребёнка, ввиду того что ты сама ни в чём не виновата. Мы очень много в последнее время беседуем о судьбе, не правда ли? Она не покарает тебя, ей было бы бессмысленно это делать, она скорее покарала бы меня или Донована.       - Тебя-то за что?       - Тогда я сильно разнервировал тебя, порываясь добиться твоего согласия на то, чтобы уехать из страны. Раздевал тебя, держал над балконной пропастью, кричал, пытался что-то доказать. Выбивание согласия насилием – разве не грех, не преступление? Ещё какое преступление… Я буду наказан и получу горький урок, а тебе останется блаженствовать и каждый кратчайший свой миг проживать с удовольствием. Кстати, мальчик или девочка? Ты как думаешь?       - Мальчик.       - И я считаю, что мальчик. Отпрыск Донована. Давай спать, Ро. Не бери в голову всякую ерунду, успокойся и не плачь. Мы проделали столь суровый маршрут не ради того, чтобы печалиться. Наоборот: это наше перерождение. Оставь прошлые кошмары и думай о настоящем, о здешнем.       Не успел Вех договорить последние слова, как уловил приглушённое и медленное дыхание спящего человека. Рокси не дослушала его позитивных предположений, а осталась после словесной поддержки в улучшенном настроении и незаметно провалилась в спокойный сон, и последняя слеза её, скатившись по щеке, как с детской горки, испарилась в непроглядной темноте и нежном запахе горячей бани.