528Hz

Пространство продолжает сужаться, оставляя только одно. И несмотря на то, что свет поглощает тьму, все равно остаётся только тьма.

Следующие несколько дней тянутся и кажутся абсолютно безжизненными. Поход к директору с Тэхеном, благодаря уговорам и доводам старшего, закончился относительно успешно — отстранение на неделю и очередная запись в личное дело. Чонгук пропускает несколько итоговых тестов перед каникулами, и это ужасно скажется на полугодовом общем балле. Его вдруг догонят мыслью, что все эти старания за столько лет были напрасными, и он просто уничтожил свое будущее поступление всего лишь парой проступков. Мысль о том, как сейчас ликуют его одноклассники загорается лишь на мгновенье, а потом исчезает, становясь абсолютно неважной.  Чонгук мог бы продолжить ходить к репетиторам, прогонять все дома и тратить каждую свободную минуту на учебу, как делал это раньше, но отменил все до Нового года, просто потому что больше не может. Та драка с Джулианом, а точнее его избиение, как выразился Чимин, высосало из пацана всю жизнь. Он всегда думал, что хорошо справляется, но вдруг настает момент, когда тошным становится все, начиная от учебы, заканчивая собственным отражением в зеркале.  Первые дни после посещения директорского кабинета, Чонгук не выходит из комнаты. Он не ходит не только на учебу, он в принципе забывает о том, что существует мир вне четырех стен его спальни. Даже в кухню выползает крайне редко, только тогда, когда боль в желудке становится невыносимой.  Чимин молчит. Чонгук звонит ему в момент, когда тоска становится физически осязаема, но после четырех протяжных гудков, отключается, он не дурак, все понимает. В тот момент, когда Чимин увидел, каким чудовищем он может быть, все рухнуло, и ничего уже не будет таким, как раньше.  Чонгук и не просит любить его таким, какой он есть, наверное, это просто невозможно. Ему даже не нужна возможность оправдаться, потому что это глупо, и это была не обычная потасовка, Чонгук полностью слетел с катушек, это также ясно как то, что Чимин больше ему не перезвонит. Хотя хотелось бы поговорить на прощание, расстаться, как люди, не так, чтобы его снова бросили не сказав ни слова, а услышать что-то до дыр заезженное по типу: «мы просто не подходим друг другу» или «я не могу это принять», или «нам было хорошо вместе, но дальше мы должны пойти по-отдельности».  Чонгук перемалывает эти мысли по сто раз на дню. Вздрагивает от каждого сообщения, которое шлет ему Хван, и чувствует себя абсолютно беспомощным.  На третий день молчания прорывает дико. Чонгук вспоминает руки Чимина, и возможности забыться больше нет. Тревога нарастающая в груди, достигает своего апогея, и Чону кажется, что в какой-то момент он начинает задыхаться. Чтобы стало хоть немногим легче, он позволяет себе в полной мере прочувствовать эту боль, и выпустить слезы, режущие комом горло.  Самое ужасное — осознание того, что в этом никто не виноват, кроме него самого. Поэтому, рыдая взахлеб, лежа спиной на кровати, с трудом борясь с желанием поехать к Чимину домой, он понимает, что это все будет бессмысленно, потому что ему нечего говорить. Если у Чимина все еще есть хоть капля чувств к нему после всего произошедшего, он сам объявится, так думает Чон, и продолжает разрываться на части, когда осознает, что этого не происходит.  В какой-то момент, когда жалеть конкретно себя надоедает, Чонгук думает о том, что Паку сейчас, наверное, тоже хреново. Так жестко разочароваться в человеке, в котором растворился буквально полностью, это ужасно. И Чонгук даже не злится на него, потому что это ожидаемо, все, что произошло, было ожидаемо с того самого момента, как он узнал о школьном прошлом Пака, и в его обидчиках буквально узнал собственный портрет. Однако здравый смысл не помогает, и в нем вновь и вновь борются противоречивые чувства. Ведь всегда можно все обсудить, всегда можно все обговорить, всегда можно попробовать найти точки соприкосновения, было бы желание. А потом снова накатывают воспоминания и то, как непроизвольно сходились в боли брови Чимина всякий раз, когда он просил больше о школе не говорить. Это не было очевидным, но бросалось в глаза, и Чон, который привык следить за каждой мимолетной эмоцией своего мужчины, видел это слишком ясно.  «Дай мне время», — приходит на телефон Чонгука ближе к ночи того дня, когда он впервые решился позвонить.  Обычно пацан хорошо справляется со всем, что преподносит судьба, но ожидание становится слишком мучительным, а неизвестность раздражает еще сильнее, чем если бы бесповоротная точка уже стояла.  Ночью спать не получается, и Чонгук несколько раз порывается ответить Чимину парой фраз о том, как сильно он его ценит, и что его школьная жизнь никак не противоречит тому, что он говорил ранее, ему абсолютно искренне жаль, что Чимину пришлось пройти через это. Но всякий раз, когда руки тянутся, он отдергивает себя, напоминая, что если бы Чимин хотел выслушать его прямо сейчас, он бы не просил дать ему время, поэтому любое лишнее действие может сделать хуже.  Тэхен тоже не решается начать разговор, оттягивает каждый день убеждая себя, что завтра точно заглянет, поговорит, найдет слова, но вот уже наступает среда, а он вновь спешно собирается на работу, чтобы не столкнуться в дверях, и ловит себя на мысли о том, что в отличие от своего брата-омеги, который после различного рода неприятных ситуаций почти всегда подходит и начинает разговор первым, является жестким трусом.  Днём того же дня Чонгук понимает, что от лежания дома уже порядком тошнит. Он выбирается из кровати и впервые за прошедшую неделю полноценно принимает душ, стоя под струями горячей воды и дыша ее парами больше получаса. Тревога снова начинает нарастать, но плакать не хочется совсем, все слезы вышли с прошлой истерикой, и теперь внутри лишь ощущение пустоты и одиночества.  После душа Чонгук бросает полотенце, повязанное вокруг бедер на кровать, и начинает одеваться, украдкой посматривая на экран мобильного телефона. Кроме Сокджина и Хёнджина за все время ему не написал никто. На самом деле, здорово, что есть эти двое, особенно придурок Хван, он не задает дебильных вопросов, не лезет с ненужными советами, он просто рядом и просто шлет дурацкие-смешные видео или рассказывает про неадекватных гостей в своем ресторанчике, отвлекает. Кстати ему и Феликсу удалось избежать наказания. Все лишь по той причине, что все стороны рассказали правду, и очевидным оказался тот факт, что эти двое абсолютно не виноваты. «Без тебя в школе тоска смертная», — пишет Хван, когда Чонгук уже стоит в коридоре и шнурует кроссовки, и это сообщение заставляет его улыбнуться. Впервые за прошедшие дни.  Водитель ждет Чонгука внизу. Безумно холодно, но снега нет, Чон накидывает куртку, но не застегивает и так прошмыгивает в машину. Он не задумываясь, бросает короткое приветствие пожилому альфе и облокачивается на запотевшее окно. За последние дни ел слишком мало, поэтому сейчас организм отчаянно борющийся за право на жизнь, требует чего-то жирного и калорийного. Где-то в глубине души Чонгук осознает, что это не лучшая идея после пятидневной голодовки, но ему нужна хоть какая-то доза дофамина, и мысли о скорейшей встречи с едой, немного успокаивают. Чонгук думает о том, что теперь никто не кормит его вкусной домашней едой, и аппетит так стремительно разыгравшийся с утра, вдруг пропадает в один миг, будто и не было. Мысли о Чимине с новой силой начинают заполнять голову, и пацана снова начинает тошнить.  Оказавшись в ресторане быстрого питания, на удивление, Чон заказывает всего лишь кофе и мороженое и бесцеремонно подсаживается к Феликсу, которого замечает еще снаружи, невзначай заглядывая в окно заведения.  — Как дела в школе? Прогуливаешь последний урок?  Феликс поднимает удивленный взгляд на одноклассника и шмыгает носом, опуская глаза обратно в телефон и делая вид, что эта встреча нисколько его не радует. На самом деле, он переживал, но написать и спросить о делах не решился, поэтому видеть сейчас Чонгука в целости и в относительном порядке, успокаивает.  — Два. Сегодня еще дополнительный по химии, забыл?  Чонгук кивает. Точно, забыл.  — Обычно ты не прогуливаешь, — пацан хватает у мелкого пару картошек фри и отправляет в рот, оценивающе проходясь глазами по подносу парня и удивленно приподнимая брови. — Это ты на себя одного заказал или… — он смотрит по сторонам и возвращает взгляд к лицу Ли. — Или ты решил накормить роту солдат?  Феликс усмехается и принимается за свой бургер.  — Это называется «срыв», — бурчит он с набитым ртом. — Мне нужно пору дней, и я снова буду в норме. У меня стресс.  Чонгук кивает и снова хватает картошку из чужого бокса, а через пару мгновений и вовсе перекладывает ведро на свою сторону.  — И часто с тобой творится подобный пиздец? — Чонгуку не совсем интересно. Он спрашивает, чтобы отвлечься от собственных мыслей, и это немного помогает, хотя тревога по-прежнему бьется в груди.  — Время от времени. Отец спалил мой вейп и теперь… в общем, сам понимаешь.  Чонгук кивает, кажется, ни у одного него проблемы, и это даже выглядит интересным, ведь обычно Ли спокоен, как удав, а сейчас очевидно нервничает и ест так дерганно и быстро, будто за ним гонятся.  — Слушай, а твоя семья знает, что у тебя вот такие проблемы? — спрашивает Чон, потому что семья Ли выглядит образцовой, и неужели нет в ней никого, кто может с этим помочь.  — Знали. Сейчас они думают, что все в порядке, я тоже делаю вид, что в норме, и иногда я в ней бываю. Недавно забрал книгу, — мелкий достает из рюкзака красный твердый переплет и трясет перед лицом Чонгука названием: «Как бороться с компульсивным перееданием». — Толку от нее столько же, сколько от всего остального, и в итоге я снова здесь. Чувствую себя абсолютно счастливым, — последняя фраза брошена с явным сарказмом, и это заставляет Чонгука криво усмехнуться. — А ты что? Как проходит отстранение?  Чонгук пожимает плечами и принимается ковырять пластиковой ложкой в своем мороженом.  — Как-то все не очень.  — А не пробовал обратиться к специалистам? — Феликс поднимает свои большие глаза, а потом улыбается и опускает их обратно в телефон. Чонгук невзначай заглядывает — мелкий проходит онлайн-тест по биологии, видать домашнее задание. — Ну, я имею в виду, что проблема же на лицо. Ты импульсивен, и иногда даже опасен для общества. — В прошлый раз ты пытался меня защищать, — напоминает Чонгук, хмыкнув. — Или это было неискренне?  — Искренне, — Феликс убирает телефон, закончив с тестом и получив свои заслуженные девяносто шесть баллов, и поднимает глаза на Чонгука, внимательно рассматривая его лицо пару секунд. — Просто в прошлый раз ты был несправедливо обвинен. Хотя, опять же, ты не должен был так выходить из себя.  Чонгук молчит, ему сказать нечего, есть в этом правда, и в том, что он импульсивен и опасен — тоже. А значит, Чимин тоже это понимает. Ужасно.  Чонгук хватается за голову и взъерошивает волосы. Он снова чувствует это накатывающее волнами ощущение безысходности и неминуемо приближающейся потери. Он этого не хочет.  В одно мгновенье Чонгук делается совсем поникшим, и эта нервозность так отчетливо проскальзывает на его лице, что Феликс не может сдержаться от того, чтобы протянуть руку и аккуратно сжать в своей тонкой ладони длинные пальцы одноклассника. — Все наладится, — говорит мелкий и невзначай наблюдает за тем, как Чонгук внимательно рассматривает его светлую ладошку, так деликатно пытающуюся успокоить его.  «Его руки похожи на руки Чимина», — думает Чонгук и начинает слышать гул собственного сердца в ушах.  — Все пиздец, как херово, — вдруг говорит он и зажмуривается, но руку не отдергивает, потому что прикосновение заставляет воспоминания гонять по венам, и Чонгуку становится почти физически плохо и хорошо одновременно. Ему чертовски не хватает Чимина.  — Он был там, — не выдерживает Чонгук и говорит, потому что если не скажет, просто начнет захлебываться словами, что рвутся наружу. Непонимающий взгляд Феликса заставляет пояснить, — мой парень. Он был там и видел то, какой я говнюк. И с тех пор мы больше не общались. Действительно думаешь, что все наладится? Это возможно? Когда?  Феликс отпускает руку Чонгука и облокачивается, задумчиво почесывая голову. Он не помнит, чтобы видел парня Чона. Или это был тот высокий альфа, который учтиво интересовался состоянием Хёнджина? Но тогда получается слишком большая разница в возрасте, это был он? Поэтому Чонгук так переживает? Боится, что взрослый альфа перестанет воспринимать его всерьез, узнав, что вместо чего-то стоящего, он гоняет сверстников?!  — Думаю, ты утрируешь. Твой парень — тот высокий мужчина? — выдвигает предположение Феликс и наваливается корпусом на стол. — Он симпатичный, я не думал, что ты нашел кого-то столь взрослого, не та аура, — Феликс усмехается и качает головой. Чонгук полон сюрпризов. — В любом случае, тебе не о чем переживать, даже если сейчас он на тебя зол, он остынет, и вы поговорите, потому что он не выглядел таким уж разочарованным, как твой брат или тот… в общем, омега, который был с ними, поэтому… — Феликс замолкает, не закончив фразу и вдруг поднимает настороженный взгляд на Чонгука, как будто где-то на задворках сознания у него мелькает правильная догадка, но он не решается ее принять, потому что этого не может быть. А потом в голове вдруг всплывает потерянное лицо пацана в тот день, его виноватый взгляд и то, как он пытался привлечь внимание того омеги, как все время смотрел на него или наоборот искал пятый угол, и как разозлился на то, что он помогал Джулиану. — Стой… — Ли наваливается корпусом сильнее, стараясь приблизиться к Чонгуку и чуть тише добавляет, — это не тот альфа, да?  Чонгук смотрит ему в глаза и отрицательно мотает головой. Вдруг проскальзывает мысль, что он не готов признаться даже Хёнджину, потому что не знает, как тот отреагирует, а вот Феликс… да, у них куча дерьма за плечами, но мелкий из тех людей, кому можно сказать обо всем, что на сердце. По крайней мере, кажется таким. Тем более, в случае необходимости ему всегда можно заткнуть рот.  — Но если ты кому-нибудь проболтаешься, я тебе все зубы выбью, усек?  Феликс не совсем вникает в угрозы Чона, он бросает все силы на то, чтобы переварить информацию, и соврет, если скажет, что не удивлен.   — Вау, — выдает мелкий и кашляет, начиная чувствовать себя совсем неловко. — А как… как так вышло?  — нет, в целом он понимает, как это работает, потому что варится в том же котле, но ему просто интересно, как это бывает у других, как другие осознают это, и нужно ли вообще это осознание, а еще тот факт, что это Чон… Чон, который вечно страдает херней, который со стороны выглядит кем-то, у кого ветер в голове, у кого сплошная пелена перед глазами, а внутри ничего, кроме озлобленности и агрессии. А оно вот как оказывается… Если Чонгук с тем омегой, значит он не про бездумное применение силы… Он про страх быть непонятным… отвергнутым, про принятие себя, своей сущности и собственной сексуальности. Он про все эти мелочи, которые Феликсу хорошо известны, но которые так не вяжутся с этим еще таким незрелым на первый взгляд пареньком. А он, все-таки, куда глубже, чем кажется на первый взгляд…  Чонгук закатывает глаза, вот даже сейчас он злится, потому что, время ебанутых вопросов, а он их ненавидит, и в этом тоже проявляется его нетерпеливость. Со всех сторон противоречивый.  — Да иди ты на хуй.  — Нет. Я серьезно, — весь загорается Ли, потому что в его жизни тоже есть история с омегой, пусть и абсолютно безнадежная.  —  Расскажи. Как вы познакомились? Вы давно вместе?  Чонгук несколько секунд взвешивает все «за» и «против», с подозрением поглядывая на Феликса, а потом решается все вывалить. Ведь, как ни крути, с Феликсом он уж точно сможет «договориться» в случае чего.  А Феликс, как и ожидалось, выслушивает с интересом, старается не задавать тупых вопросов, и удивляется тому, с какой нежностью в голосе пацан говорит о своем взрослом парне. Оказывается, теплым Чонгук тоже умеет быть, и столько откровений за один раз слишком много для осознания, понадобится время.  Зато Чону легче не становится совсем. Мозг снова и снова подкидывает флешбеки, и омега в который раз проверяет телефон, надеясь увидеть звонок или хотя бы сообщение от Чимина. Пусто. Зато непрочитанным горит чат с Тэхеном: «Ты же не забыл, что сегодня Намджун отмечает их с Юнги беременность?»   — Блять,  — недовольно бурчит Чонгук, делает последний глоток своего кофе и встает.  — Мне пора, у брата сегодня старческая тусовка, я вообще об этом забыл, не пойти не могу.  Феликс только кивает и вновь принимается за свою еду.   — Передавай привет Тэхену.  Чонгук усмехается. Этот мелкий перед всеми хочет выглядеть распрекрасным, аж тошнит.   — Не стану, но спасибо. Кстати…  — он склоняется над омегой и негромко произносит:  — надеюсь, ты запомнил, что будет с твоими зубами, если ты начнешь трепаться, — и дождавшись простого кивка, уходит, шаркая своими новенькими утепленными кроссовками.  Чонгук возвращается домой ближе к четырем. Тэхена еще нет, но в его комнате на кровати разложен костюм к вечерней посиделки. Чон тяжело вздыхает и трет лицо. Не пойти нельзя, но идти не хочется совсем. Он садится на пуфик в своей комнате и вспоминает, как Пак сидел здесь же, а сам он нависал над ним и целовал… Все вокруг пропитано воспоминаниями о Чимине, и этого становится настолько много, что Чонгук не выдерживает. Он достает мобильный и, совершенно не думая, находит в контактах Пака, нетерпеливо стуча короткими ногтями по гладкой поверхности косметического столика, стоящего рядом, и нажимает на кнопку вызова. Внутри все замирает в ожидании, а потом ухает и падает вниз, когда на том конце провода он слышит такое знакомое и уже родное: — Да?  Пара секунд молчания. Чонгук проходится языком по губам, потому что те пересыхают, а потом находит в себе силы: — Привет.  — Привет, — в голосе неразличимы абсолютно никакие эмоции, и Чонгук начинает нервничать. — Как у тебя дела?  — Все хорошо, я на работе. Не могу говорить.  — А когда сможешь? — у Чона сжимается горло, и вся его нервозность становится донельзя очевидной. — Еще не знаю.  — Я могу позвонить вечером?  — Я буду занят. Лучше не надо.  Чонгук замолкает. Он прикладывает костяшку указательного пальца ко рту и с силой закусывает, прислушиваясь к чужому едва различимому дыханию.  — Дай мне шанс все объяснить.  Чонгук слышит, как тяжело вздыхает Чимин, и его сердце начинает биться быстрее, он чувствует, как происходящее довлеет над ним, аж щеки вспыхивают.  — Мы обязательно поговорим, Чонгук, но мне нужно время.  — Я уже это слышал, прошло несколько дней. Сколько еще времени тебе понадобится? Чимин сглатывает, кажется, тоже нервничает, и у Чонгука все внутри сжимается от узнавания и осознания того, что он безумно соскучился. Невыносимо.  — Не знаю. Когда-нибудь настанет момент, и я смогу поговорить с тобой с глазу на глаз. И ты не будешь мне…— он делает паузу, будто пытаясь подобрать нужное слово, но видимо не найдя ничего подходящего, говорит то, что задумал изначально, — неприятен. Ты представить не можешь, как сильно я зол на тебя, и как тревожно мне становится от мысли, что ты окажешься рядом.  Чонгук молчит. Локтем он опирается на столик, пятерней прикрывает рот, судорожно переваривая информацию, и понимая, что расплата за его мерзкое поведение в отношении других неминуемо его настигает, и вся та неприязнь и злость, которая лилась на него от совершенно чужих людей, которая никак не ощущалась, потому что на них всегда было откровенно плевать, теперь так неприкрыто исходит от Чимина, в котором он нашел всё, весь этот мир, тот, что не замечал раньше, но видит теперь. И мир этот до боли слепит.  — Все не совсем так, как ты себе нарисовал в воображении, — предпринимает попытку Чонгук, — я не… — он делает паузу, потому что слезы душат, но показать кому-то слабость, особенно Чимину, не может. — Черт, пожалуйста, давай поговорим. Если ты не хочешь видеть меня, давай по телефону. Когда сможешь… Чимин молчит еще некоторое время, а потом говорит спокойно: — Хорошо, я позвоню, — и отключается, даже не попрощавшись.  На сердце становится еще тяжелее, чем до разговора. Чонгук сидит на пуфике еще примерно час, пытается прийти в себя, ногтем ковыряет неровности на лице, а потом бросает случайный взгляд на часы и понимает, что пора собираться. Сил становится еще меньше, он сменяет спортивки на обычный костюм из темной джинсы и даже не смотрится в зеркало, ему абсолютно безразлично то, как он выглядит, и идет он на эту старческую посиделку только для того, чтобы не сделать свою жизнь еще тяжелее и потом не получить от Нама.  Тэхен тоже вскоре возвращается. Чонгук ждет его в коридоре, сидя на стуле, который перетащил из кухни, и сильно ссутулившись, играет в игру в телефоне. Тэхен бросает удивленный взгляд на чужой экран, и бросив короткое приветствие проходит к себе. Младший никогда не играл, если сидел в телефоне, то всегда либо смотрел видео по учебе, либо решал тесты.  — Во что играешь? — спрашивает Тэ, неловко прокашливаясь, когда выходит уже переодетый из комнаты и застает брата в том же положении, за тем же занятием.  — Не знаю. Тут нужно кубики расставить по цветам. Это на время, — голос пацана звучит совсем тускло, и Тэхен вновь начинает злиться на себя за то, что не поговорил с ним сразу. Обещает сделать это сегодня же после того, как вернутся от Намджуна. Просто и говорить им двоим не о чем… Чонгук уже совсем не слушается его.  Альфа ничего не отвечает, накидывает пальто на плечи, ждет, когда Чонгук доиграет раунд, сунет телефон в карман и достанет из шкафа куртку, не надевая, а просто неся в руках, и выходит из квартиры.  Дорога проходит в молчании. Тэхен негромко включает музыку, Чонгук облокачивается лбом на окно и тяжело дышит через нос, перемалывая в мыслях слова Чимина о том, что он ему неприятен, и безразлично наблюдает за тем, как запотевает стекло от его дыхания.  Даже мимолетная мысль о том, что придется сейчас общаться с Намом, не отвлекает от того, что творится в его голове.  — Улыбайся, хорошо? — просит Тэхен, переводя взгляд на безразличное лицо брата, когда паркуется и снимает ремень. — Я приложил усилия, чтобы та история не стала Намджуну известна, говорил с директором и с твоим классным, просил, чтобы его не ставили в известность. Не дай ему заподозрить, что что-то не так. Чонгук ничего не отвечает. Тоже отстегивает ремень и выбирается из автомобиля, слишком сильно хлопнув дверцей.  Он поднимается по длинным лестницам вслед за Тэхеном, который несет в руках букет, купленный заранее, и придерживает рукой мобильный в кармане, чтобы не пропустить, если вдруг Чимин позвонит.  Чонгук смотрит по сторонам и усмехается, отмечая, что все здесь в стиле Намджуна — дорогое, броское, кричащее, сразу понятно, что в подобном заведении простым смертным не место. Раньше Чонгуку часто приходилось бывать в подобных местах, но в последнее время он не ходил никуда, ссылаясь на большую загруженность по учебе, и сейчас находиться здесь очень и очень неприятно. Теперь все, кроме маленькой чиминовой квартиры, кажется наигранным и ненастоящим.  У входа на этаж братьев встречает швейцар, забирает пальто Тэхена, провожает к столику. Чонгук молча идет за мужчиной и замечает длинный стол в центре ресторана, во главе которого сидит ненавистный Намджун и разговаривает с дядей Минджи, которого Чон от всей души тоже терпеть не может. Все эти родственные посиделки явно не для него, особенно в том состоянии, в котором он пребывает сейчас.  Чонгук замечает в стороне Юнги, супруга Намджуна, тот одет, как всегда, сдержанно, в черную атласную рубашку и такого же цвета брюки. Чон неосознанно бросает взгляд на его, едва заметно округлившийся живот, и не испытывает к будущему племяннику совершенно никаких чувств. Ни Намджун, ни Юнги никогда не были для него кем-то близкими. Намджун откровенно тиранил, а Юнги просто… просто делал вид, что ничего не происходит, хотя все прекрасно знал. Еще недавно они с Тэхеном жили в загородном доме с супругами, поэтому Чонгук прекрасно помнит это откровенное безразличие Юнги. Так, с какой стати, он должен испытывать по отношению к нему и его ребенку что-то иное?!  От этих размышлений пацана отвлекает вид незнакомого альфы, болтающего с Юнги, и до боли знакомого омеги, в чьих чертах Чонгук сразу и безошибочно узнает Чимина. В горле пересыхает на раз, особенно в тот момент, когда Чимин тоже замечает его, бросает короткий взгляд, а потом возвращает к Юнги, будто не замечает, и продолжает наигранно улыбаться, Чон знает эту улыбку, она натянутая, и совершенно очевидно неискренняя.  Тэхен и Чонгук здороваются сначала с Намом и альфами за столом, а потом подходят к Юнги, который выдавливает чрезмерную степень радости, видя братьев супруга. Он поочередно обнимает их, и задерживает тонкую ладонь на плече Чонгука после того, как разжимает объятия. Благодарит за то, что пришли и за цветы, врученные старшим прямо в руки виновника торжества.  — У нас сегодня прямо-таки встреча выпускников, — улыбается Юнги, когда наблюдает за тем, как Тэхен жмет руку Хосоку, их бывшему старосте, а потом нехотя кивает Чимину в знак приветствия.  Как и почему эти двое оказались здесь особенно вместе, Чонгук  не знает, но понимает, что это именно те дела, о которых сказал Пак по телефону. Он  не сводит глаз с Чимина, который на него совсем не смотрит, и это до абсурдного раздражает.  А… выпускники, одноклассники… точно, он и забыл, что Юнги тоже учился с Тэ в одном классе. Кстати, именно так Намджун и Юнги познакомились. Просто однажды альфа ждал Тэ с дополнительных и учтиво предложил подвезти мокнущего под дождем одноклассника своего брата. Закрутилось, завертелось, а теперь вот ребенок… Чонгука начинает подташнивать, когда он, не стесняясь, разглядывает Хосока, и не уводит взгляда даже тогда, когда сталкивается с глазами альфы и замечает, как тот от неожиданности растерянно смотрит по сторонам.  — Все в порядке? — улыбчиво спрашивает мужчина и поправляет манжеты на своем коричневом пиджаке.  Чимин наконец переводит взгляд на Чонгука, тот едва заметно вздергивает подбородок и спрашивает:  — А у Вас? Атмосфера становится до того напряженная, а недоумение на лице альфы столь выразительным, что это замечают все, и Юнги шутит, чтобы разрядить обстановку:  — Ты чего, Гук? Тебе Хосок приглянулся? — и глупо смеется, шуточно ударяя бывшего одноклассника по плечу, мол, малыша на взросляков потянуло.  — Староват для меня, — кисло выдавливает омега, и ловит напряженный взгляд Чимина, который лишь тяжело вздыхает и отворачивается, когда прощающийся Юнги миловидно сообщает о том, что рад был его видеть. Конечно же, Чимин в это не верит, и чувствует себя до ужаса не в своей тарелке и не только из-за Чонгука. В целом, что все так по-идиотски получилось, и ему приходится лицезреть рожи тех, кого бы он еще с век не видел.  — Это и есть та занятость, о которой ты говорил? — едва наклонившись к уху Чимина, спрашивает Чон, и замечает, что провожающий Тэхена и Юнги к их столику Хосок, не спускает с них глаз.  — Не здесь, — просит Пак и складывает руки на груди. На нем красивая ажурная блузка и светлые брюки, и Чонгук не сдерживается, проходится глазами по стройным ногам омеги и чувствует, как внутри поднимается волна злости. Зачем он с ним так?  — А где? — пацан пытается подойти ближе, но Чимин замечает возвращающегося Хосока быстрее и отпихивает его.  — Потом.  — Чонгук, я помню тебя совсем мелким, — широко улыбаясь, весело озвучивает подошедший альфа и пытается дотронуться до чонгукова плеча, но тот легко отдергивает чужую руку и уходит к своему столику, бросая короткое и чересчур агрессивное: — Поздравляю.  Хосок, который совершенно не понимает, чем вызвал столь бурную негативную реакцию пацана, переводит удивленный взгляд на своего спутника и вопросительно вздергивает подбородок.  — Чего это с ним? — а сам усаживается за столик.  Чимин не отвечает, он садится напротив и поглядывает в сторону, рассматривая то, как дерганно и нервно Чон отодвигает стул, а потом и вовсе развязно плюхается на него. Чимин уже думал об этом, но сейчас думает вновь, что подростковость Чонгука иногда настолько очевидна, что собственные действия по отношению к этому парню иногда кажутся совершенно незаконными.  — Слушай, мы можем уйти отсюда? — слегка склонившись вперед, просит Пак. — Мне неуютно с ними.  Хосок отрицательно мотает головой. — Еще чего. Хочешь развязать им языки? Хочешь, чтобы они ликовали, обсуждали, как ты сбежал? Пусть им будет неуютно, успокойся и возьми меню, заказывай все, что пожелаешь и наслаждайся вечером. Время, когда эти люди могли причинить тебе боль, давно прошло, и мы тоже больше не дети. Просто отдыхай.  Чимин тяжело сглатывает и снова смотрит на злосчастный столик. Ловит взгляд Чонгука, у которого отличный обзор прямо на них двоих и резко отворачивается, опуская глаза в меню и пытаясь сосредоточиваться на том, что написано.  На самом деле, дело не в Юнги, который сыграл огромную роль в его школьной травле, и даже не в Тэхене, с которого все началось. Эти воспоминания до сих пор причиняют боль, но все, что связано с Чонгуком — сейчас в разы острее, поэтому кровоточит сильнее.  Со дня того избиения во дворе колледжа прошла почти неделя, и все это время Чимин не мог собрать себя по кусочкам. Он все прокручивал в голове те моменты, когда итак был уверен, что пацан не так прост, как кажется, но никогда даже подумать не мог, что в нем есть эта дерзость и дикость вот так откровенно избить другого человека. Чимин всегда считал и до сих пор считает, что для того, чтобы быть плохим, нужно иметь темное мужество. Его он донельзя ясно рассмотрел в Чонгуке в тот день, и мысль о том, как этот пацан, наверное, хохотал в душе, слушая его глупые истории про школьную травлю, не давала опомниться, чтобы просто выслушать, что Чонгук ему скажет. Вероятнее всего, если бы они были одноклассниками, Чонгук был бы кем-то вроде Юнги: дерзкий, хамовитый, грязный на язык и знающий, что ему все сойдет с рук. И чувство брезгливости так неоткуда взявшееся с тех пор, тоже отравляет Чимина изнутри. Он ненавидит людей, которые делают, потому что могут. Хамят, потому что могут, оскорбляют другого человека, потому что могут, избивают, потому что могут, и ничего им за это не будет. Чимину было противно от мысли, что Чонгук обнимал и любил его теми же руками, которыми избивал Джулиана. Уровень его злости по отношению к пацану нарастал, и желание осуществить свои планы параллельно взлетало в геометрической прогрессии, заставляя все больше и больше хотеть одного — поставить всех этих богатых уродов на место и показать… дать на своей шкуре ощутить, какой ад проходят простые смертные, когда становятся неугодны элите.  А потом наступало затмение, и Чимину хотелось взорваться от переполняющих сердце чувств, лицо Чонгука стояло перед глазами, заставляя сознание уплывать, потому что он очень, очень прикипел к нему. К его бессмысленной болтовне, к нему, сидящему у его ног и решающему многочисленные примеры по алгебре. К губам, к голосу, к теплу кожи и пальцам идеально знающим каждый изгиб чиминова тела. И этого дико не хватало, как будто отобрали что-то жизненно необходимое. Именно поэтому Чимин не звонит. Ему просто нечего сказать, он не может ни оттолкнуть, ни рядом быть, потому что оставаться возле ради мести — убийственно больно, а уйти вовсе… звучит, как еще более худший сценарий. Так и проходили эти дни в бесконечной борьбе сердца и разума, и постоянном желании позвонить и наорать, или позвонить и расплакаться и в слезах умолять приехать.  Чимин упускает момент, когда его школьная боль и обидчики становятся всего лишь декорациями, потому что даже сейчас, видя Юнги такого счастливого рядом со своим альфой, ждущего ребенка и проживающего в счастье свою жизнь, не кажется столь же отвратительным, как кислая физиономия Чонгука, который, наверное, уже придумал себе, Бог знает что о нем и Хосоке. А нет ничего, и быть не может, просто Чимину слишком плохо и одиноко, и с Сокджином тоже не расслабиться, ведь все разговоры так или иначе сводятся к Чонгуку, поэтому он, пусть в глубине души и знающий истинные мотивы Хосока, понимающий, для чего этот дорогущий ресторан и учтивые бесконечные приглашения то в кино, то в театр, просто позволяет себе быть глупым и слепым, чтобы немного развеяться и не сойти с ума под гнетом неудобных мыслей.  За ужином Чонгук почти ничего не ест, нервозность не позволяет. Он пьет много воды, от которой уже тоже неприятно горчит во рту, и старается ни с кем не разговаривать. Чимин украдкой поглядывает на него, слушая болтовню и совершенно неинтересные рассказы альфы о своих детях от первого брака, и замечает, как задумчиво и недовольно Чон водит губами из стороны в сторону. Он делает так всегда, когда думает о чем-то серьезном, и весь его вид в целом Чимину не нравится. Злость никуда не исчезла, но видеть пацана таким растерянным, осунувшимся и задумчивым — тяжело, Пак и не пытается убежать от реальности, прекрасно понимает все о себе и своих чувствах.  — Ты меня слушаешь? — зовет Хосок, когда гляделки Чимина становятся слишком очевидными, и собственнически кладет свою широкую ладонь поверх маленькой ладошки Чимина, привлекая его нетерпеливое внимание.  Пак теряется, хочет руку вырвать, но сильные пальцы сжимают его, не отпуская, и тут уже не выдерживает Чонгук. Он встает, шумно отодвинув стул, и в несколько шагов преодолевает расстояние до чужого столика на двоих, совершенно не заботясь о том, как выглядит со стороны. Это как в тот раз — шум в ушах и разум, неумолимо начинающий уплывать от злости.  Чон встает вплотную к столику и молча смотрит на руку альфы, который от неожиданности тут же отпускает ладонь Пака и поднимает глаза на подошедшего школьника.  — Все хорошо, Чонгук? — Пойдем поговорим, — это прямое утверждение, не вопрос, он хватает Чимина за руку, чувствуя тепло хосоковой ладони, которое еще не отпустила кожа его омеги, и тянет мужчину на себя, заставляя подняться.  В этот момент Пак даже не думает о том, что должен воспротивиться, или о том, что подумает Хосок, или о том, как эта сцена странно выглядит в глазах чонгуковых родственников, хотя в то же мгновенье невзначай ловит наполненный всеобъемлющим непониманием взгляд старшего брата Чона, Намджуна. Это все в конкретный момент не имеет значения, ведь Чонгук опять на пределе, и Чимин уже прекрасно знает, что для этого пацана нет оттенков, все либо черное, либо белое, но вся его злость и дикая первобытная ревность ощущается сейчас так хорошо через прикосновение и кожу, через запах и этот властный тон, что Чимин просто делает так, как ему говорят, чтобы не стало хуже.  Чонгук интуитивно находит уборную и запускает в пространство сначала Чимина, а потом сам входит следом.  Пак складывает руки, стараясь прикрыть свою грудь, которую едва заметно через полупрозрачную блузку, но в ярком свете туалетной комнаты видно отчетливо, и Чонгук вымученно проходится ладонь по лицу, садясь на корточки и слегла облокачиваясь на стену, смотрит на старшего снизу вверх и качает головой.  — Какого хера ты творишь?   — Какого хера ты творишь! — более звучно переводит Чимин. — Что за сцену ты устроил? У твоего брата радостное событие! Сиди за столом, общайся с родственниками, что с тобой не так?!  Чонгук взъерошивает волосы. Ему просто никак, и от осознания, что Чимин так просто говорит обо всем этом, становится еще хуже.  — Мы даже не расстались еще, Чимин. Ты можешь сделать это честно, а потом идти на свидания и наряжаться, — он указывает на откровенную блузку Пака и поднимается, ноги слушаются плохо, он в злости совсем не может себя контролировать.   — Ты бредишь, Хосок просто одноклассник.   — Одноклассник, который позвал тебя в один из самых дорогих ресторанов столицы, — усмехается Чонгук, но Чимин слышит в этом смешке слишком много скрытой истерики. — Одноклассник, который не спускает с тебя глаз, хватает тебя за руку, а еще сидит и воображает, как славно трахнет тебя после этого ужина.  Чимин проходит пальцами по волосам, глаза уводит то в пол, то по сторонам смотрит, не хочет смотреть Чону глаза, он заражает своей бурей.  — Я не хочу это слушать, — Чимин пытается уйти, но Чонгук перегораживает путь, не отпускает.  — Не хочешь, потому что это гребанная правда, да? И ты знаешь об этом. Ведь знаешь?  Чимин решается посмотреть на Чонгука, поднимает на него глаза, чувствует прикосновение его рук к своим через тонкую ткань рубашки и отходит, чтобы было меньше физического контакта.  — Мы с тобой уже договорились, что поговорим потом. Ты портишь вечер нам обоим.  У Чонгука начинает лопаться терпение. Это напускное безразличие, которое демонстрирует Чимин, вымораживает настолько, что Чон буквально готов к чертям разнести эту уборную.  — Когда мы поговорим? — сначала спокойно спрашивает и видит, как Чимин просто пожимает плечами. — Когда? — и снова ничего ясного, этот разговор такой же эфемерный, как надежда на то, что эта ситуация вообще разрешится. — Когда? Когда?  — Точно не сейчас, когда ты в таком состоянии.  — Я в таком состоянии, потому что ты ничего не говоришь. Я в таком состоянии, потому что ты, блять, голову мне морочишь, и ничего не говоришь! — пацан останавливает себя, потому что уже переходит на крик.  — Посмотри, как ты ведешь себя даже сейчас. Что будет дальше? Ты думаешь то, как ты сейчас орешь и выходишь из себя, это поступок взрослого человека? — спокойный тон Чимина царапает нервы Чонгука. — Также бездумно ты избил того парня, потому что вышел из себя. И сейчас ты опять вышел из себя. Спасибо, что не избиваешь, — язвительно добавляет Пак и теряется, когда Чонгук смотрит на него слишком серьезно.  — Что ты, блять, несешь? — И материшься через слово. Это и есть настоящий ты?  Чонгук до скрежета стискивает зубы. Да, наверное, да.  — А что? Не нравлюсь? Вот таким не нравлюсь уже?  У Чимина в глазах слишком много разочарования. Он тяжело выдыхает и чувствует, как от волнения начинают подрагивать руки.  — Нет. Нет, не нравишься.  Чонгук молчит, ему нечего сказать, потому что все это правда — он такой. Он много матерится, закошмарил всю школу, со второго класса средней школы гоняет одноклассников, и он вообще, вот нигде ни грамм не положительный персонаж даже в собственной жизни. Он разрушает все, все изничтожает под ноль, даже то, что до одури дорого и ценно, как Чимин.  — Вряд ли жертвы твоих действий скажут что-то иное, Чонгук. И это только твой выбор — быть таким, какой ты сейчас. Только меня в это не впутывай, не пытайся убедить в том, что ты белый и пушистый, а вокруг все плохие, я в это не поверю, ты сам не даешь. И твой учитель тоже сказал, что это не впервой, — Чимин втягивает носом воздух, это не успокаивает. — Я прекрасно осознаю, что для каждого человека у нас припасена своя маска, но Чонгук… различия между тем, какой ты со мной и тем, какой на самом деле, слишком очевидны, мне пока нечем тебе ответить. Ты хочешь какой-то конкретики? Если быть суперконкретным и говорить на эту секунду, я пока не готов ничего общего иметь с тобой. Тебя устроит это? — Чонгук молчит, Чимин видит, как краснеют его глаза, поэтому продолжает: — если нет, дай мне прийти в себя. Дай мне взвесить все «за» и «против». Все не так просто, потому что я тоже тобой дорожу. И я не хочу ошибиться, сделав поспешный выбор.  Чимин ждет еще некоторое время, но Чон продолжает молчать. Это становится болезненным, и он уходит, проходя мимо Чонгука и борясь с желанием коснуться его. Когда он так сильно утратил контроль? И почему связь с Чонгуком стала такой мощной и болезненной одновременно?   В дверях Пак сталкивается с Юнги, который собирается войти в помещение и лицемерно натянуто улыбается, встретившись с бывшим одноклассником. — Все в порядке? Чонгук там?  Чимин по этому ехидному выражению лица понимает, что что-то Юнги точно слышал, и почему-то внутри у него становится тревожно. Не за себя, за Чонгука.  Чон отмирает, когда слышит знакомый голос и подходит к выходу, не специально задевая плечом Чимина, пытаясь пройти, только Юнги стоит поперек, не дает.  — Все в порядке? Ничего не произошло? — участливо спрашивает он у Чонгука, которому тоже нетрудно догадаться, что он просто стоял и подслушивал за дверью.  — Свали, Юнги, — просто говорит он и пытается пройти, но мужчина проталкивает его обратно в помещение.  — Если кто-то испортил тебе настроение, это не значит, что нужно вымещать зло на мне. Намджун будет недоволен, если узнает, что ты плохо себя ведешь.  Чимин прикрывает глаза и проводит рукой по лицу. — Слушай, Юнги… — А тебя я не спрашивал. Прошло много лет, но с такими, как ты… мне неприятно даже разговаривать.  — Ну так и не разговаривай! — взрывается Чонгук, не дав Чимину и возможности рта раскрыть. Старший осознает, что сейчас, после этого напряженного разговора, Чонгук — это просто бомба замедленного действия, одно неверное движение, и все вокруг взлетит на воздух.  — Ты чего разорался? — поражено и немного растерянно кривится Юнги. — Совсем с катушек слетел?  — Наоборот. Наконец-то начинаю приходить в себя, — он снова пытается Юнги оттолкнуть, но тот не дается, потому что то, как этот пацан только что разговаривал с ним на глазах Пака… это задевает гордость. — Блять! Просто съеби отсюда! — Чонгуку приходится применить силу, и Юнги едва удерживается на ногах.   — Столько лет прошло, — бросает Чимин, проходя мимо.  — А ты до сих пор не умеешь налаживать межличностные связи.   — Заткнись, — грубит Юнги, возвращается к столику и наблюдает за тем, как Чонгук, схватив мобильный со стола, без объяснений бросает Наму, что ему срочно нужно уехать, и уходит, спиной чувствуя присутствие Чимина за своей спиной.  Очевидно, что подобная выходка Намджуну не понравится, и будут последствия. Тэхен, растерянно смотрящий вслед брату, потом тоже наваляет, но сейчас плевать на все. Сидеть и смотреть на то, как Чимин мило беседует с Хосоком, как позволяет трогать себя… Для Чонгука это слишком.  Он покидает ресторан и оказывается на холоде в одной джинсовой куртке, вспоминая, что пуховую оставил в машине Тэхена. Пробирает до костей, но немногим становится легче, и его разгоряченное сознание потихоньку остывает. Он вызывает такси, набирает Хёнджина и кутается в собственные руки. Ни на третий, ни на четвертый вызов блондин не поднимает, и это заставляет Чонгука подумать, что тот на работе, а значит  — ответа можно не ждать до позднего вечера.  Уже сидя в такси, пытаясь унять бешеное сердцебиение и дрожь в груди, Чонгук скидывает адрес Феликсу с коротким: «Жду тебя через полчаса».  Чонгук себя знает. Оставаться в одиночку в таком состоянии  — всегда чревато каким-то дерьмом, поэтому ему нужен кто-то рядом. Раньше этим «кем-то» всегда был Тэхен, но теперь время неумолимо идет вперед, а недопонимания с братом копятся, поэтому Чонгук больше не доверяет ему подобное. А Феликс, он… не тупой, что ли. И он точно придет, это его особый навык — всегда нарываться, но никогда не получать, а еще полное отсутствие самосохранения и какая-то инфантильная вера даже в таких отморозков, как Чон.  — Ты из тех людей, которым стоит улыбнуться пару раз, и они путают обычную вежливость с дружбой? — с этими словами Феликс опускается напротив Чонгука и складывает руки на столе, с особым интересом отмечая помятый вид одноклассника и его покрасневшие от напряжения глаза.   — Все стало еще хуже, — просто говорит он и поднимает глаза на Ли, который в отличие от него самого выглядит отдохнувшим и свежим. Раздражает. — Мне надо расслабиться, я… — он замолкает и чувствует, как пересыхает в горле, а потом поднимает молчаливый взгляд на официанта, который приносит кружку пива.  — Пить я, кстати, не умею. Феликс тяжело вздыхает и недовольно закатывает глаза.  — Почему из всех, кто тебя окружает, вот это дерьмо приходится терпеть мне? Почему ты выбрал именно меня?  Чонгук усмехается и жмурится, когда делает первый глоток алкогольного.   — Какая гадость, — комментирует он, но готов допить до дна, если это поможет снять напряжение. — Ну, во-первых, должен же ты хоть чем-то отблагодарить меня за то, что я перестал тебя доставать. Во-вторых, ты уже знаешь обо мне больше любого другого человека, поэтому с тобой в этом плане проще. Хотя я был бы рад видеть на твоем месте Хёнджина, но не всегда все бывает так, как мы хотим.  Феликс кивает и молчит. На самом деле, он не знает, что сказать, и чем тут можно помочь. И тот факт, что Чонгук не преувеличивает, а ему, в самом деле, очень плохо, все эмоции на лицо, заставляет мелкого почувствовать тревогу. С ним же не случится ничего дурного?  — Не хочу лезть не в свое дело, но я правда думаю, что тебе нужна помощь. У меня есть номер хорошего психотерапевта. В моем вопросе он оказался совершенно безнадежен, но он может помочь тебе.  Чонгук недовольно закатывает глаза и снова пробует горький напиток.  — Если не хочешь лезть в чужие дела, не лезь, мне не нужно это всё, я в состоянии сам привести себя в порядок. — Тогда почему не приводишь? Черт возьми, Чон, вместо того, чтобы «приводить себя в порядок», ты сейчас сидишь и пытаешься набухаться в надежде, что тебе станет легче, — Феликс делает паузу и переводит дыхание, раздражаясь на то, что слишком эмоционально реагирует на это состояние Чонгука. — Это не поможет. И легче не станет. Нет ничего страшного , чтобы признаться в том, что тебе больно и обратиться за помощью.  Чонгук отрицательно мотает головой. Он вспоминает слова Чимина, и его снова начинает душить реальность. — Есть вещи, которые так просто… их так просто не убрать из себя.  — Ты хотя бы начни. Я бы и словом с тобой не обмолвился, если бы ты был беспросветным мудаком. Я уверен, что что-то внутри тебя все-таки есть.  Чонгук делает несколько больших глотков и облокачивается на спинку диванчика. Феликс в это время тоже молчит, ждет, когда Чонгук сам захочет что-то сказать, и потихоньку уплетает заказанные первым закуски.  — Не знаю. Сегодня он сказал, что такой, какой я есть, я ему не нравлюсь. И я понимаю,  — Чонгук кивает и убирает указательным пальцем влагу, побежавшую из носа. — Понимаю, почему такое происходит, и почему он не хочет быть со мной, — Чонгук замолкает и тяжело выдыхает, чувствуя, что слабость уже совсем близко подобралась к глазам, он не успевает ее остановить, и влага, побежавшая по щеке, обжигает стыдом. Он убирает слезу большим пальцем и сводит брови, сдерживаясь от повторной реакции.  Феликс молчит, закусив костяшку указательного пальца. Зная Чонгука, это слишком для его авторитета, и Ли смотрит в стол, всем своим видом пытаясь показать, что не замечает надвигающейся истерики и всячески старается избежать этой неловкости для Чона.  — Прости, я больше не выгляжу круто, да? — стараясь контролировать голос, от стыда усмехается он и снова пьет, потому что сознание начинает немного затуманиваться, и это развязывает язык, говорить становится намного легче. Мысль о том, что завтра он пожалеет, догоняет почти сразу, но он не принимает ее всерьез и продолжает: — на самом деле, я всю жизнь только и делаю, что заставляю кого-то хорошо к себе относиться. Разными способами. Для кого-то изо всех сил стараюсь получать хорошие оценки и не доставлять проблем, кого-то обманываю, создавая идеальный образ, кого-то избиваю, буквально выбивая к себе хорошее отношение. Но потом люди сталкиваются с тем, кто я на самом деле, и я перестаю их устраивать. Как всегда, так и сейчас.  — Но ведь это не так, — отрицает Феликс и протягивает руку вперед, точно, как утром, и его легкое касание снова становится чем-то особенным и теплым. — Разве Чонгук, избивающий того пацана с олимпиады — настоящий? Не думаю. Мне кажется, что настоящий ты прямо сейчас передо мной, и я вижу, какой ты на самом деле слишком ясно, так, как ты не можешь увидеть этого, — Феликс всегда слишком чувствительный к чужой боли, поэтому ему становится трудно говорить, когда он полностью проникается в состояние уже поплывшего от алкогольного опьянения Чонгука. — Не волнуйся, тебя несложно любить таким, какой ты есть. А кто не может — в жопу их.  Чонгук смеется. Слышать что-то подобное от Феликса необычно, но приятно, и его такой ощутимый, но прикольный акцент теперь всегда будет ассоциироваться с этими классными и нужными словами — «тебя несложно любить».  Чонгук немного успокаивается. Его настроение слегка поднимается, и он даже пытается шутить на тему своего состояния, но вторая кружка пива, уничтоженная наполовину, становится явно лишней. Начинает мутить и дико клонить в сон.  Феликс отлучается в туалет, оставляя горе-одноклассника одного всего на каких-то несколько минут, за которые Чонгук успевает уснуть, проснуться, снова выпить и повстречать двух ребят из класса, которые здороваются и лишь на мгновение останавливаются, чтобы потом в школе, когда у Чона кончится отстранение, не получить по щам за неуважение. К этому пацан точно прикопается.  — Ты тут с Хёнджином? — интересуется Тен, замечая, что Чонгук порядком поддатый. — Или со старшими? — этот альфа Чонгука недолюбливает, но опасливо оглядывается по сторонам, пытаясь понять, есть ли в заведении молоденькие альфы, которые могут начать непристойно вести себя по отношению к пьяному омеге.  — С Феликсом, — честно отвечает Чонгук, зевая и укладывая руки на стол, а на руки голову и, подняв взгляд наверх, смотрит на этого блюстителя правды. Тен из тех, кто Чонгука всегда пытается усмирять, но никогда не вступает в открытый конфликт, тоже не хочет неприятностей.  — С Феликсом? — удивляется альфа и хмыкает, он прекрасно помнит, что Чонгук Феликса терпеть не может, и в какой-то момент даже думал, что их странная дружба с Хёнджином зародилась как раз на фоне раздражения по отношению к этому парню. И теперь слышать подобное, конечно, странно. — А как же Хёнджин? Вы больше не общаетесь?  — Хёнджин на работе, — опьянело бурчит Чон и поднимается, встряхивая голову. Виски начинают пульсировать, вряд ли он вскоре повторит этот опыт. — Ему нужно зарабатывать деньги… — а потом трет нос, который чешется сильно и не замечает, как удивлено переглядывается Тен с другим альфой из их класса.  — Ладно, бывай… — подозрительно тянет он, когда замечает приближающегося Феликса и бросает ему короткое приветствие рукой, после чего тянет друга к выходу, потому что их такси уже подъехало. — Что ребята тут делали? — интересуется мелкий и достает деньги, прекрасно понимания, что Чонгук сейчас немного не в том состоянии, чтобы самостоятельно оплатить свои заказы.  — А я почем знаю? — недовольно бурчит омега и нехотя начинает натягивать свою тонкую джинсовую куртку.  — Ты в этом пришел? — удивляется Феликс и достает мобильный. — Диктуй адрес, я отвезу тебя домой.  Вообще-то, уже почти десять и Ли должен быть дома, но отпускать Чонгука настолько разбитым и поехавшим, идея не из лучших, поэтому мелкий решает взять на себя в полной мере ответственность за этого омегу, в очередной раз отмечая в голове, что от этого парня сплошные неприятности.  Стоять ровно не получается, и Чонгук шатается, когда вдвоем они на улице ждут машину. Разгоряченный алкоголем пацан жмется от холода и пытается закутаться в собственные руки, но ситуацию спасает только подъехавшее такси, в которое Феликс бесцеремонно заталкивает одноклассника, а сам садится рядом, до конечной точки выслушивая бесконечный треп о том, что в столовой должны кормить лучше, в их-то школе.  До этого дня Ли не знал, как выглядит квартира Чонгука. Он бывал в самом доме еще в сентябре, когда началась вся эта тема с издевательствами, но тогда все действие происходило в квартире чонгукова соседа, теперь вот у него есть возможность воочию рассмотреть чужую обитель, и Феликс отмечает идеальный порядок в комнате Чона. Настолько все по полочкам, что сложно поверить будто в этом месте живет кто-то столь молодой.  — Сразу видно, что ты дева по знаку зодиака, — комментирует Ли и перестает придерживать Чонгука за талию, буквально скидывая на кровать.  Чон усмехается и до него на удивление точно доходит смысл сказанных слов. В этом весь он и его чертова идеальная надрессированноть. Он приводил в порядок каждый сантиметр комнаты доже в последнюю неделю, находя успокоение в том, что протирает пыль или аккуратно перекладывает прочитанные за прошедший месяц книги на другую полку. Намджун бы оценил.  — Мне надо ехать, — оповещает Ли и достает мобильный, чтобы вызвать новое такси, но Чонгук вдруг начинает протестующе бурчать и приподнимает корпус, пытаясь дотянуться до мобильного мелкого и вырвать его из рук.  — Прекрати быть таким скучным, тебе тоже надо было выпить, чтобы сейчас не нести чушь.   Феликс смеется, находя поведение Чонгука милым, потому что он каким-то шестым чувством понимает, что Чон просто не хочет, чтобы он уходил.  — Мне бы все равно алкоголь не продали, мне нет восемнадцати.  У Чонгука, который на грани отключки все плывет перед глазами, и он, так не желающий в этом опустошении оставаться один, просто бесцеремонно тянет Феликса на себя, заставляя завалиться рядом с ним на кровать, и закидывает на мелкого руки и ногу, придавливая своим весом.  — Просто заткнись и дай поспать, — отвечает Чон на не озвученный вопрос Ли и удобно устраивает голову на хрупком плече омеги.   А Феликс уснуть не может еще долго. Он шлет сообщение папе о том, что останется на ночь у друга, и не предпринимает попытки уйти. За сегодняшний день произошло много потрясений, но самым главным явилось признание Чонгука, его открытость и слезы, и Феликс впервые так хорошо и полно понял его все, даже самые темные мотивы. И если в этом простом действии, как остаться с человеком, которому нужно чужое тепло, на ночь, есть возможность помочь, Феликс без проблем сделает это. Он засыпает поздно, продолжая еще какое-то время рассматривать чужую комнату, а потом кое-как укрывает их двоих теплым одеялом Чонгука, полностью пропитанным его природным запахом. Сам Чонгук мерно сопеть начинает почти сразу, и засыпая, Ли отмечает забавную деталь: Чон слишком мило причмокивает во сне.  Наутро Фел встает первым. Он бросает на спящего пацана короткий взгляд и слезает с постели, находит в комнате Чонгука ящик с чистыми полотенцами и интуитивно добирается до ванной комнаты, принимая быстрый душ. Из-за неудобной позы спалось ужасно, да и в целом Ли не привык спать с кем-то, поэтому тяжелое дыхание Чона и его, пусть и милое сопение, заставляло просыпаться.  Феликс тоже «долбанная дева», так он называет всех представителей своего знака зодиака, поэтому одеваться после душа в грязные уличные вещи для него худшее наказание. Но кожа привыкает почти сразу, и уже вскоре мелкий двигается к кухне, чтобы быстро перекусить чем-то легким и поехать на учебу. Сегодня придется весь день выслушивать замечания по поводу отсутствия школьной формы и учебников, но это нестрашно. Только бы день пролетел быстрее, ведь с завтрашнего дня начинаются каникулы, и ему пусть и на недолгое время выпадет возможность отдохнуть от присутствия Хвана в своей жизни. Тэхен рисуется на кухне, когда у Феликса дожариваются яйца в сковородке и допекается хлеб в тостернице. Альфа в забавном широком домашнем костюме, сонный и еще неумытый. Да, и очень красивый, это тоже важное замечание.  — Как спалось? — он совсем не удивлен Феликсу, потому что заглядывал к Чонгуку в комнату после того, как поздно вернулся  домой после мероприятия Намджуна. Сначала ему показалось, что Чон спит в обнимку с Чимином, но потом, присмотревшись… — Хорошо, спасибо. Надеюсь, Вы не против, что я тут… Накормить Вас тоже?  Тэхен жмет плечами и садится за стол, раскидывая длинные ноги в стороны и не сдерживаясь от зевоты.  — Валяй, что уж, — просто говорит мужчина и начинает читать новости в телефоне.  Феликс аккуратно ставит с двух сторон тарелки с завтраком и усаживается за стол, с интересом поглядывая на взрослого альфу. А потом вдруг не сдерживается и улыбается чему-то своему, опуская глаза. Тэхен замечает это, но никак не комментирует, откладывает телефон и принимается за еду.  — Так, как, говоришь, тебя зовут? — неожиданно спрашивает он, понимая, что даже имени этого парня не знает.  — Феликс, — отвечает мелкий и невзначай бросает взгляд на обои тэхенова телефона. На них фото, где альфа с Чонгуком в почти одинаковых спортивных костюмах на берегу моря. Чон придерживает кепку, которая готова сорваться из-за сильного ветра, а Тэхен обнимает брата за плечо и улыбается. — Классная фотка, — комментирует Ли, и Тэ положительно кивает. — Это было пару лет назад. Тогда мы еще были близки, и у Чонгука не возникало всех этих трудностей в школе. Он был… другим.  — Я так не думаю, — омега скручивает яйцо и целиком отправляет его в рот с трудом пытаясь прожевать, времени остается совсем немного, и он уже опаздывает. — Он хороший, просто постарайтесь быть для него другом, а не отцом, поверьте, ему не нужен отец в восемнадцать, ему нужен кто-то, кому он сможет доверять.  Альфа ничего не отвечает, ест быстро и с аппетитом, а потом просит оставить посуду в раковине, когда омега подрывается, чтобы привести кухню в порядок после себя, а еще Тэ обещает подбросить до школы, если Феликс подождет десять минут. И все складывается хорошо: яичница получилась вкусной, несмотря на то, что Ли профан в готовке, беседа с братом Чонгука — теплой, и в школу, если доберутся без пробок, Ли тоже не опоздает.  — Там очень холодно, — оповещает Тэхен, когда наблюдает за тем, как омега шнурует кеды. — Замерзнешь, — сам альфа стоит уже почти готовый и ждет, когда Феликс отодвинется, чтобы дать ему возможность, достать из шкафа пальто. — Обуйся в чонгуковы, какой у тебя размер?  Феликс усмехается.  — Не думаю, что ему понравится эта идея, — они стали близки, но Феликс не питает иллюзий по поводу одноклассника, с которым еще совсем недавно были просто ужасные отношения. Но сам жест кажется абсолютно милым, и Тэхен рисуется добрым и простым, человеком, который готов отдать «свое», чтобы другому стало комфортнее.  Феликс с сожалением выходит из уютной теплоты квартиры, оказываясь в прохладном пространстве подъезда и думая о том, что сложись оно все иначе, наверное, они втроем могли бы быть хорошей командой.  Чонгук просыпается к полудню. Зимнее солнце всегда слишком яркое, и оно нахально пробирается сквозь легкую ткань штор, заставляя омегу недовольно поерзать и приоткрыть сначала один, потом второй глаз, и нехотя перекатиться на спину, потирая лицо ладонями.  Воспоминания обрушиваются сразу, стоит сознанию немного проясниться, и мысль о том, что в его постели спал кто-то помимо него, заставляют пацана подскочить. Он застает себя в уличной одежде, и это тоже заставляет ощущение брезгливости затопить с ног до головы. Он готов терпеть в своей постели только Чимина, ну может еще Тэхена, но и то, если полежит как-то сверху, не забираясь под одеяло. Все остально — нет. Никаких чужих людей.  Омега сдергивает простыни и сваливает их в одну кучу. Голова немного побаливает после вчерашнего, но зудящее чувство внутри отвлекает от основного, поэтому лицо Чимина снова стоит перед глазами, и история в пивом и откровения перед мелким уже не кажутся чем-то важным. Хотя ощущение собственной никчемности, которое не возникало до этого никогда, если не учитывать ситуации, связанные с Намджуном, уже дышит в затылок, и пацан не понимает, как мог докатиться до подобного?!  Он пытается Чимина выбросить из головы насильно, но скинув грязное белье на пол, первым делом вновь проверяет мобильный. Хёнджин перезванивал, написал несколько сообщений в мессенджере, пара звонков с незнакомого номера, которые Чон принимает за спам, и ничего от Пака. Кажется, Чонгук уже даже не надеется. Он принимается застеливать постель, и буквально лопается внутри от ненавистного ощущения безысходности.  Под подушкой с другой стороны находится незнакомый мобильный. Пацан хватается за него и оглядывает со всех сторон. На обоях — темная картинка, какая-то стена в подворотне и красивое граффити на ней: «Я хочу жить под твоей кожей».  Чонгук усмехается, потому что подобные слюни не совсем в духе Феликса, очевидного хозяина забытого телефона, и бросает мобильный на тумбу, продолжая свое незамысловатое дело. Он старается не думать об этом, но с Феликсом классно, и это не тот тип общения, который у него с Хваном, это что-то другое… что-то, что не требует ни крутости, ни масок, как будто он может быть любым перед этим человеком, и ничего ему за это не будет: ни смешка, ни осуждения.  После вчерашней пьянки есть не хочется совсем. Чонгук выпивает стакан сока и, переодевшись, возвращается в постель. Он до подбородка укрывается одеялом и снова проверяет телефон. Сообщение с незнакомого номера: «Я заберу телефон после уроков. Феликс».  Сообщение от Хёнджина: «Меня вызвали к директору. Я всего лишь хотел проверить, хорошо ли наточен мой канцелярский нож, и срезал пару сантиметров от прядки Инхо, он сидел спереди. Там даже не видно ничего, этот говнюк такой ор поднял!» Чонгук усмехается. Очевидно, что Хван знатно приуменьшает, вряд ли там была пара сантиметров, а даже если и пара, Инхо слишком трясется над своими волосами, он отращивает их здоровыми и красивыми, и Хван, который так любит разрушать все, что прекрасно, вполне ожидаемо наговнял с этим. Понятно, почему их двоих все терпеть не могут, они же ходячая проблема и катастрофа. Чонгук тяжело вздыхает и блокирует телефон, откидываясь на подушки. Вчерашний день не отпускает. Не отпускает то, как Чимина хватали за руку, как он продолжал сидеть там, с этим мужланом, красиво был одет и вкусно пах для кого-то другого.  Чонгук старается не думать и пытается уснуть. Он предпочитает спать, чтобы время пролетело быстрее, и чтобы Пак дал знать о себе скорее. Он просыпается несколько раз за два часа, потому что мобильный Феликса не прекращает звонить, а Чон не выбирает ничего лучшего, как игнорировать его. Сонное сознание соображает туго, и мысль о том, что лучше бы его телефон звонил так часто, заставляет почувствовать себя еще хуже, но что-то в душе заставляет его верить Паку, верить, что он не обманул, и вот так все это не закончится.  Чонгук окончательно просыпается, когда еще светло. На часах четыре, солнце скрылось за тучами, но яркий свет все еще пробирается в пространство комнаты. Сообщений нет, только пропущенный от Хвана, и нервозность Чонгука против воли начинает усиливаться.  Он выбирается из постели, пугается, очередного звонка на чужой мобильный и, смачно выругавшись, подходит к тумбе, стаскивая с гладкой поверхности смартфон. На большом экране айфона отображается звонивший: «Па 🤍», и фотография, на которой несложно узнать Феликса, только вступившего в подростковость, и взрослого мужчину рядом, который обнимает его со спины, прижимаясь щекой к виску. Чонгук подвисает на мгновенье, разглядывая фото, а потом резко приходит в себя, стоит звонку оборваться. А потом снова трель, и вновь та же фотография. Феликсу не больше двенадцати, он в светлой ветровке и чересчур загоревший, зато мужчина, обнимающий его слишком светлокожий, и вдвоем они просто прекрасно выглядят на контрасте. Чонгук рассматривает еще пару секунд, понимая, что непрошенные мысли против воли лезут в голову, а еще он слишком запарился в последнее время, и ему мерещится то, чего нет, потому что прямо сейчас ему вдруг кажется, что мужчина на фото очень похож на его собственного папу, чье лицо уже окончательно стерлось из памяти, и хотя бы по этой причине, Чонгук точно не может быть уверен, что сходство, действительно есть.  — Где ты? — слышится на том конце провода слишком строгое и взволнованное, когда Чонгук повинуется какой-то идиотской идее и нажимает зеленую кнопку для принятия вызова. — Я весь день пытаюсь дозвониться, ты сказал, что после уроков заедешь за мобильным, время видел? — Чонгук не знает, откуда берется это чувство, то ли голос тоже кажется ему знакомым, то ли зависть пробирает до глубины души, потому что ни разу никто из родителей не звонил ему без остановки, просто потому что переживал, то ли в последнее время он слишком перегрузил свою нервную систему, но у него вдруг вновь сдавливает горло, и он силится, потому что уже самому тошно от собственной эмоциональной незрелости. Он уже собирается что-то ответить, сказать, что Феликс еще не добрался до своего телефона, и он передаст, что нужно перезвонить, как только, но снова замолкает, потому что следующая фраза становится для него слишком откровенно-эмоциональной: — Ёнбок, ты слушаешь? Где ты?  Чонгук сглатывает, и ему вдруг становится душно. Он не успевает переварить, потому что звонок в дверь отвлекает, и Чон сбрасывает вызов, сразу понимая, что пришел Феликс, потому что Тэхен так рано не возвращается. Слыша гул собственного сердца в ушах, Чонгук как-то рвано и истерично бежит в коридор, будто его поймали за чем-то постыдным. Он слишком шумно отворяет дверь, распахивая и встречаясь глазами с растерянным Феликсом, который даже отшатывается неосознанно, а потом проходится глазами по фигуре пацана, на котором болтается забавный домашний костюм.  — Все еще дрыхнешь? — Ли пытается улыбнуться, но серьезность на лице Чонгука заставляет его сменить настроение. — Ладно, я за телефоном. Отдашь? — он выставляет руку вперед, и Чон, который все это время сжимал чужой смартфон пальцами , молча вкладывает вещь в чужую руку. Неловкость затапливает с головой, и Феликс хочет что-то еще сказать, потому что ему казалось, что в последние дни они с Чонгуком сблизились, и он вовсе не хочет всё это проебать, но айфон вновь начинает разрываться, а сгорающий от непонимания и сумасшедших догадок Чон, выглядевший абсолютно бесконтактным, вдруг неожиданно захлопывает перед носом мелкого дверь, даже не бросив ничего на прощание.  Чонгук сжимает руки так, чтобы ногти впивались в кожу, это всегда успокаивает, когда он нервничает до такой степени, что чувствует бегающих муравьев по коже. Свой телефон он находит в простынях почти сразу и быстро набирает Хёнджина, который отвечает только на пятый гудок.  — Слушай, придурок, ты в школе еще? — его голос слишком сильно дрожит, чтобы Хван не заметил. — Я давно на работе, через десять минут моя смена. Опять стряслось какое-то дерьмо?  — У тебя же есть ключи от архива, мне срочно нужны.  — Они в моем школьном шкафчике, это не подождет до завтра?  Еще чего. До завтра? Чтобы он сошел с ума, пытаясь понять, показалось ему или нет, может ли быть его сумасшедшие догадки правдой или нет?! — А где ключи от шкафчика?  — У меня. Но неужели ты думаешь, что я позволю тебе рыться в своих вещах? — усмешка на том конце провода вымораживает, и Чонгук пару секунд молчит, чтобы дать себе время немного прийти в себя.  — Мне нужны сраные ключи сегодня. Я заеду через полчаса, — и отключается, потому что ему абсолютно все равно, что будет дальше, ему нужно опровергнуть то, что поселилось в его голове.  Быстро одеваясь, Чонгук прокручивает в голове все то время, что они с Феликсом знакомы, это чуть больше года.  В первый день вообще была очень странная ситуация, Феликс попросил одного из ребят поменяться с ним местами, и сел перед Чонгуком, по сей день закрепив за собой это место. Тогда это не показалось странным, зато теперь… в свете новых событий…  Чонгук влезает в джинсы, накидывает черную ветровку, в коридоре — куртку, берцы и буквально вырывается из квартиры, заказывая на ходу такси, потому что звонить водителю нет времени, он слишком переполнен страхом внутри.  Феликс всегда закрывал глаза на все, что творил Чонгук, всегда. Он никогда не жаловался родителям или учителям, никогда не подставлял и соглашался на большинство даже самых дебильных авантюр, хотя на это не было причин.  Чонгук спешно прошмыгивает в лифт и нетерпеливо, несколько раз нажимает на кнопку «вниз».  Феликс часто говорил, что Чонгуку лучше не поступать с ним гадко, потому что однажды он жестоко об этом пожалеет.  Чон вызвал быстрый тариф, поэтому, когда пацан выходит из подъезда, машина уже ожидает у лестниц. Он забирается на заднее сидение и уставляется в окно, пытаясь отогнать от себя непрошенные мысли и убеждая, что этого всего просто не может быть.  Да, конечно, у Феликса может быть корейское имя, ведь этнически он является корейцем. Он может быть тезкой его младшего брата, и у него, также может быть редкое несовременное имя, которое очень непопулярно среди их сверстников. Например, его брата назвали в честь прадедушки, любимого отцовского деда, который умер в тот же день, в который родился мелкий, и это показалось господину Чону донельзя символичным. Не остановили ни уговоры папы, ни доводы друзей, просто старческое имя младенцу… Это все может быть обычным совпадением, и у Феликса могут быть такие же пришибленные родители, как у него самого…  А еще Феликс говорил, что у него аллергия на малину. У брата тоже она была.  Чонгук опускает окно, потому что страха и неизвестности становится больше и боли, пульсирующей в висках от подскочившего давления — тоже. Последняя неделя, начиная с того дня во дворе колледжа и по эту минуту, просто решила добить его окончательно.  Он выскакивает из автомобиля, стоит тому затормозить у ресторанчика, где работает Хёнджин, а потом все происходит слишком быстро и в каком-то тумане: он резко забирает ключи, ничего не объяснив другу, возвращается в машину, отправляется к школе. Весь путь убеждает себя в том, что переживать не о чем, он сейчас просто проверит информацию, выдохнет спокойно, и все будет, как прежде, но в противовес этому вспоминаются вчерашние слова Феликса о том, что ему еще нет восемнадцати. Чон был почти почти в отключке, но это уловил осознанно и даже подумал о том, какого черта тогда этот мелкий учится с ними, а не классом ниже. Руки снова начинает покалывать, и Чонгук успокаивает себя тем, что до Нового года чуть меньше недели, и Феликс… он же вполне мог родиться под конец года, да? Сложив дважды два, увидев на экране чужого телефона слишком знакомый образ, услышав родное имя и прогнав в памяти все пазлы, которые идеально складывались в целостную картину, Чонгук легко понимает что к чему, но в глубине души все еще надеется, что все не так, ведь этого просто не может быть. Ведь он не мог так чудовищно облажаться и так сильно испоганить собственную жизнь.  Уже в школе, достав из ящика Хёнджина ключ от архива и спустившись вниз, Чонгука вдруг одолевает желание развернуться и уйти, ведь лучше не знать, продолжить, как раньше. Он пытается внушить себе, что повелся на необоснованные факты, и лучше бы спросил все у Феликса и про имя, и про фото, но вот уже стоит напротив полки с личными делами одноклассников и чувствует себя полным кретином. Он вдруг мимолетно думает о том, как будет дальше жить, если все подтвердится, но потом зажмуривается до цветных пятен перед глазами, запрещая даже мысль подобную допускать. Он хочет быть уверенным, что зря приехал сюда, и в очередной раз внутренне просит себя успокоиться. Ведь подобная подстава в жизни невозможна, и это будет чересчур жестоко… в прочем, он тоже долгие годы был жестоким, но сейчас это не имеет значения… Он уже представляет, как будет хохотать над собой, когда все это закончится, и достав нужную папку, смотрит на нее несколько секунд, решаясь. В глубине души он знает… нет, он чувствует правильный ответ, поэтому боится.   И все оказывается именно то, как он обрисовал в худшем развитии событий. Ярко до рези в глазах, больно и ужасно. Чонгук чувствует биение собственного сердца в ушах, потому что у Феликса день рождения пятнадцатого сентября, точно, как у его мелкого. Он младше, и они с Чонгуком погодки, а еще его корейское имя Ёнбок, а в графе «контактный номер родителей» в скобках после цифр указано имя: Виктор Ли.  Чонгук, кажется, сотню раз проходится глазами по всем строчкам личного дела, чувствуя подступавший к горлу кашель, кладет папку на место. Он разворачивается, чтобы уйти, вновь останавливается, снова достает и изучает написанное так, словно впервые увидел.  В голове не укладывается…  Невозможно поверить. Чонгука хватает на то, чтобы обреченно выдохнуть. Он даже не удивляется, будто в тот момент, когда слушал голос Виктора по телефону, итак все знал.  Дальше все на автомате: закрывает дверь, оставляет ключ в шкафчике Хёнджина, потом стоит на холоде, ждет подъезжающее такси.  Туман опускается на город слишком скоро, когда Чонгук заходил в школу, его еще не было. Он бы хотел спросить у Феликса, почему тот не рассказал ему сразу, ведь то, что он в курсе всего с самого начала, слишком очевидно. Но сейчас это не имеет никакой значимости. Все просто перестает иметь краски.  Чон трет рукой лицо, и ненужно смотреть в зеркало, чтобы понимать, что то красное от напряжения. Почему он не узнал его, когда увидел? Или потом, когда видел каждый день с единственными перерывами на выходные? Почему не догадался даже тогда, когда рассматривал его лицо, видя в чертах такое очевидное сходство с Виктором? Почему все это время он был так слеп, и Феликс никогда, ничем, ни словом, ни жестом не выдал себя? Почему?  Может, Чонгук ошибается, и он тоже ничего не знает? Что почувствует, когда узнает? Отвращение? Такое же, как испытывает он к Намджуну?  От этой мысли Чонгука начинает мутить. Он поднимается в лифте, и волна ненависти к себе заставляет опереться ладонью на зеркало. А еще эта ситуация с Чимином, который тоже не может его видеть…  Больше всего на свете Чонгук ненавидит Намджуна, и сознание того, что он буквально стал им в жизни Феликса… стал старшим братом, который не опора и защита, а опасность и боль, отнимает у Чонгука последние причины оправдать себя. Он полностью упустил тот момент, когда превратился в это чертово чудовище, и даже Тэхен избегает его, потому что больше не в силах бороться.  Чонгук терпит до дома. Его выворачивает долго, и теперь он понимает, что Намджун больше не имеет значения, он больше не вызывает того страха и ужаса, как раньше, теперь Чонгук боится самого себя. Все эти мысли о каждой драке, каждом слове, брошенном необдуманно, о насмешках, об испорченных учебниках, одежде. Оказывается, Чонгук помнит все, каждую мелочь о том, как причинял Феликсу боль. И о том, как тот все терпел, покорно, будто позволяя Чонгуку выплеснуть дерьмо, живущее внутри, на него, чтобы кто-то еще не пострадал.  Чонгук закрывает крышку унитаза, кладет на нее руки, и упирается в них лбом. Как он мог так облажаться? Как он мог?  Тэхен приходит позже обычного. Он заглядывает к Чонгуку в комнату, и тот прикидывается спящим, но стоит двери закрыться, он снова открывает глаза и перекатывается на спину, смотря в потолок в темноте комнаты. Что теперь он может с этим поделать? Все действия давно предприняты и оправданию не подлежат. Чонгук пытается смириться с этой мыслью, но она по-прежнему не укладывается в голове. Что он должен сказать? Извиняться нет смысла, разве он заслужил прощение? Абсолютно нет. Он судит по себе, и он бы Намджуна не простил, даже если бы тот в ноги упал и рыдая молил.  Как, черт возьми, он вообще должен это принять? Как ему теперь ходить в школу? Как смотреть в глаза Феликсу? Как это должно теперь происходить?  Чонгук не спит всю ночь, уснуть тоже не пытается. Он впервые находит Ли в соцсетях и шерстит его страницу. Все фото и видео просматривает по несколько раз, и сходство малыша Ёнбока с фотографии, что стоит на прикроватной тумбе Чона, с семнадцатилетним Феликсом вдруг становится очевидным. Он был слеп столько времени… так зациклился на своей боли, что причинял Намджун, что пропустил все… всю жизнь вокруг себя превратил в разруху. Утром он встречается с Тэхеном в кухне. Тот готовит завтрак, и от запаха еды Чонгука снова начинает тошнить.  — Посидишь со мной? — предпринимает попытку Тэ, но Чонгук лишь выпивает стакан воды и молча возвращается в свою комнату. Он забирается под одеяло и закрывает глаза, пытаясь уснуть, но тревога и дико бьющееся сердце не дают.  К вечеру он вновь на странице Феликса. Видео за позапрошлый год, где мелкий поздравляет Виктора с днем рождения тортом с надписью «лучшему па» и свечами, становится его любимым, и Чонгук чувствует себя ужасно, когда снова вспоминает последнюю потасовку в школьном дворе, когда он отпинал Феликса за более высокий балл. Мысль о том, что эта ситуация просто ниже плинтуса, возникает только сейчас, когда Фел уже не иностранный выскочка, а его родной человек… если судить по крови, даже Тэхен не столь близок ему, сколько этот мелкий с его дебильным характером спасателя… Как оно вообще дошло до этого всего?  Чимин тоже продолжает молчать. Чонгук полностью игнорирует сообщения от Хёнджина, который просит свой ключ назад, звонки Джина тоже больше не имеют значения, Чон впадает в состояние крайнего раздражения по отношению к себе, и ему становится неуютно с самим собой, в своем собственном теле.  Ситуация достигает своего апогея в субботу. Чону становится хреново до такой степени, что его вновь выворачивает в туалете. Он знает, что это не лучшая идея, но с той ситуации с Джулианом прошло уже восемь дней, а они с Чимином так и не поговорили. Тема с Ли доводит его до ручки, и он просто хочет увидеть Пака. Без слов и обязательств, просто взглянуть, чтобы в душе стало чуточку легче. Звонок, который заставляет сердце Чонгука замереть, остается без ответа. В ощущении безысходного одиночества, Чон набирает Виктора, чей номер сфотографировал из личного дела Феликса. Он не понимает зачем и для чего, просто… просто хочется услышать голос. Ответа тоже не следует. Чонгук решает, что оно и к лучшему и до вечера ждет, что Пак перезвонит.  Чон оказывается слишком слабым перед всем, что на него навалилось, поэтому к ночи он не выдерживает, быстро одевается в джинсы и куртку, хватает рюкзак, в который закидывает зарядку для телефона и планшет и находит в нем фруктовую пастилу, что закинул ему на прошлой недели Чимин, чтобы  они перекусили с Хёнджином на перемене. Становится еще хуже, и пацан едва сдерживается от желания уничтожить все, что есть вокруг, лишь бы вырвать это чувство из груди.  Он выходит в коридор и натыкается на Тэхена, который сегодня не ходил на работу. Альфа облокачивается на косяк, молча наблюдая за тем, как младший шнурует берцы.  — Надеюсь, ты ненадолго, — говорит он, когда Чонгук выпрямляется. — Я заказал ужин.  — Ешь без меня, — просто говорит Чон и двигается к выходу, открывая дверь.  — Ты издеваешься? Сегодня Рождество, куда ты собрался в такое время? — не отстает мужчина и выходит за братом, который не слушает, в подъезд.   — У меня дела, просто отдыхай.  — Стой! — Тэхен ловит Чонгука за руку, но тот вырывается. — Да что с тобой не так?  — Со мной? — усмехается Чонгук и сует руки в карманы. — Это с тобой, что не так? Займись собой, своей жизнью, хватит таскаться за мной, хватит меня контролировать! Дай мне свободы!  — У тебя итак слишком много свободы. Чего ты хочешь? Хочешь свести меня с ума? Хочешь попасть за решетку? Я реально уже не вывожу!  — Чего конкретно? — выходит из себя Чонгук. — Чего конкретно ты не можешь вывезти? Собственную несостоятельность? Ты поэтому таскаешься за мной, потому что ни в чем другом преуспеть не можешь? — пацан видит, каким растерянным делается лицо брата, но ничего не может с собой поделать. Когда злится, не может контролировать ни свои действия, ни свой язык. — Займись своей жизнью! И очнись уже! Мне стыдно за тебя, тебе почти тридцать, а ты продолжаешь трястись перед Намджуном! Знаешь, что? Если бы ты был другим, если бы ты мог за меня постоять, этот урод не избивал бы меня всякий раз, когда ему вздумается!  Пощечина громким эхом раздается в пространстве коридора, и Тэхен тут же пугается собственной реакции. А для Чонгука даже неудивительно, и совсем не больно, Тэхен, который так сильно любит его, даже ударить не может в полную силу.  Чонгук зачесывает челку назад и молча уходит, потому что ему нечего сказать. В эту секунду очень глубоко в душе он понимает, что сам довел до этого, но это не мешает ему ненавидеть весь мир, и Тэхена, конечно же, тоже.  Чон проходит мимо растерянного Джина, который спускается на этаж с рождественским подарком для Чонгука и становится невольным свидетелем этой сцены. Он не решается пацана остановить и в принципе как-то это прокомментировать, но стоит омеге скрыться за дверьми лифта, он подходит к побледневшему Тэхену и едва ощутимо касается пальцами его футболки. У Тэ быстро-быстро колотится сердце, и Джин отчетливо видит в глазах мужчины зарождающуюся истерику.  — Это от безысходности, — дрожащим голосом оправдывается Тэхен, и чувствует, как Джин тянет его на себя, пытаясь успокоить, обнимает за плечи, утыкается лицом в плечо и поглаживает по волосам.  — Ну, что ты… тише-тише, успокойся… — а Тэхен не может и не знает как.  Он никогда не бил Чонгука, он никогда не причинял ему боль даже словами, а теперь… чем все это можно оправдать теперь?! На холоде удар Тэхена начинает пульсировать, и Чонгук неосознанно трет щеку, когда забирается в салон такси. В последнее время переживаний становится слишком много, и сейчас Чонгуку просто никак. По-прежнему плохо и тяжело, но он не хочет ни страдать, ни плакать, и на это, кажется, даже больше не остается сил. Он обнимет Чимина даже в том случае, если тот этого не захочет. Ему нужны эти секунды, чтобы погрузиться в тепло и немного прийти в себя, очнуться, потому что все происходящее кажется каким-то херовым кошмаром, а Пак — тем, кто поможет пробудиться.  Машина тормозит у знакомого дома, и Чонгук выбирается спешно, закидывая рюкзак на плечо и спешно двигаясь к подъезду.  Он останавливается, потому что из дверей выходит Чимин в одной футболке и обтягивающих черных брюках. Он обнимает себя руками, чтобы прогнать холод, и Чон замечает вылезающего из припаркованного неподалку джипа, Хосока. Альфа широко улыбается и раскидывает руки в стороны, приглашая Чимина в объятия. Тот подходит ближе и аккуратно прижимается к мужчине, позволяя обнять себя. Чонгук видит, как мужчина протягивает Паку подарочный пакет, и тот улыбается абсолютно счастливо.  В груди становится пусто, и Чон вдруг думает о том, что вот сейчас все правильно и на своих местах. Чимину нужен кто-то, кто будет для него опорой. Ему не нужен подросток с огромной драмой за плечами и совершенно нестабильным эмоциональным состоянием. Ему нужно жить, а не учить жизни другого.  Чонгук снова чувствует насекомых бегающих по рукам и сжимает кулаки так, чтобы ногти впивались в кожу. Больно, но взгляда не уводит, продолжает наблюдать за тем, как Пак что-то весело рассказывает альфе, а тот просто светится, как Новогодняя ель от восторга. Да, это правда, Чимин вызывает восторг.  У Чона ухает в груди, когда он чувствует вибрацию мобильного в кармане. Он наощупь достает его и, не глядя жмет зеленую кнопку, продолжая наблюдать за этими двумя. Вот Хосок уже снимает пальто, оставаясь в одном тонком свитере, и накидывает его на плечи Чимина… у Чонгука все падает внутри, как будто остаток смысла, который еще существовал в его жизни до этого мгновения, вдруг перестает быть.  Пацан прикладывает трубку к уху и выдает сжатое и чересчур грубое: — Да? — до боли в руке сжимает трубку, потому что Хосок закидывает широкую руку на хрупкое плечо Чимина. Чонгук искренне ненавидит его. Наверное, все было бы проще, будь он альфой. Он бы просто набил этому уроду морду, чтобы дать понять, что этот омега уже принадлежит другому. Но он омега… омега, который с драками итак уже облажался по полной.  — Чонгук? — голос очень знакомый, он слышал его уже пару дней назад. Глаза против воли начинает печь. Почему именно сейчас. — Это ведь ты, да? — оказывается, Чонгук очень хорошо помнит голос своего папы. С последнего раза прошло так много лет, но он звучит точно также, как в тот день, когда они говорили по телефону в последний раз. Чон молчит. Видит, как Чимин двигается к подъезду, а Хосок идет следом. В их дом. — Я проверяю все незнакомые номера, которые звонят мне, поэтому… — мужчина на том конце провод замолкает, а потом чуть тише спрашивает: — у тебя всё хорошо?  — Все отлично.  Небольшая пауза. Этот разговор слишком напряженный и болезненный. Чонгук никогда не прощает предательств, именно поэтому он уверен, что Феликс его простить не сможет тоже. Именно поэтому вся эта хрень кажется такой безысходной.  — Слава Богу. Я очень рад слышать это, — сейчас слишком отчетливо перед глазами стоит красивое лицо папы, Чонгук вдруг вспоминает, как он выглядит, хотя не мог без помощи фотографий все эти годы. — Я хотел попросить тебя… я не знаю, почему ты вдруг захотел со мной связаться, но… хочу сказать, что у меня тоже всё хорошо, — Чонгук сглатывает и прикрывает глаза, потому что Чииин и Хосок уже скрываются за дверями подъезда. Кажется, он  знает, к чему ведет Виктор. Чего еще ждать от патологического предателя? — Я спокоен, зная, что у тебя всё хорошо. Надеюсь, ты тоже теперь спокоен, зная, что и я живу счастливо. Давай, пожалуйста, больше не звонить друг другу. Мы оказались по разные стороны, именно поэтому у тебя своя семья, а у меня… своя.  Чонгук молчит. Если бы ему было что сказать, он бы сказал, но ни просить, ни уговаривать, он не намерен. Если он не нужен, ему тоже никто не нужен. В последнее время он позабыл, что всю жизнь жил этим принципом.  — Прощай, — просто бросает он, как будто и не больно, и отключается первым, суя мобильный в карман теплой куртки. Спустя полчаса он пешком добирается до поляны недалеко от реки Хан. Достает из рюкзака пастилу, носком ботинка вспарывает замерзшую посеревшую траву и валится на холодную землю, укладываясь головой на рюкзак.  В детстве папа часто покупал забавные пластыри с крольчатами и цыплятами и раздавал их своим младшеньким, те обожали играться с ними. Чонгук много шкодил, часто падал и разбивал колени и локти в кровь. Он всегда поступал неправильно. Думал — если болячка, ее нужно заклеить пластырем. Пластырь присыхал на запекшуюся кровь, и потом его невозможно было отодрать. Папа делал это медленно: аккуратно миллиметр за миллиметром освобождал пострадавшую кожу, время от времени смачивая водой. Было до жути больно, и потом еще нестерпимо задудело несколько дней. Став чуть постарше, потеряв дорогого папу и любимого брата, Чонгук начал убирать пластырь сам. Тогда-то он понял простое: все это время папа делал неправильно. Пластырь нужно сдирать одним резким движением. Тогда вспышка будет суперболезненная, но гореть будет недолго. И если боль неизбежна, лучше ее не оттягивать.  «Извини, — печатает Чонгук в телефоне. — Но я больше не могу жить в этом ожидании. Давай расстанемся. Всего хорошего тебе и удачи».  Больно дико, аж дыхание перехватывает на моменте, когда Чонгук нажимает «отправить». Руки начинают подрагивать, и Чонгук спешит заблокировать Чимина везде. Он не хочет больше ждать, не хочет без остановки проверять телефона, а так будет, он будет снова и снова жить в пустых надеждах, отравляя итак отправленного себя до костей изнутри.  Он убирает телефон и смотрит вверх, откусывая пастилу и чувствуя, как от холода начинает гореть спина. Небо озаряется яркими вспышками огней в честь Рождества, неподалеку, на Новогодней ярмарке, слышится веселая музыка и доносится чужой смех. Чонгук отмечает праздник ананасовой пастилой и думает, что хуже этот день уже быть не может, но на телефон вдруг приходит сообщение от Хёнджина: «Какого хера, ты, урод, растрепал Тену о моей подработке?», — Чонгук тяжело вздыхает и предпочитает не думать ни о чем, потому что для него одного этого слишком много, и он больше ничего не хочет.