Dear sister, dear brother

Они вернулись в убежище ближе к вечеру. Солнце к этому времени полностью скрылось за горизонтом, накрывая Земной шар тёмным покрывалом сумерек. Нью-Йорк, всё такой же шумный, быстрый и стремительно меняющийся, даже в такое время суток оставался небезопасным местом для простых граждан, не подозревающих о том, что может скрываться в темноте узких лабиринтов-переулков. Когда пришло их время для патрулирования, они поняли, что этой ночью не захотят возвращаться в Академию. Открыв одной рукой дверь, а второй придерживая за плечи бледнее прежнего Джейми, Альфонсо не глядя кинул ключи на тумбочку и, подхватив на руки сестру, бережно положил её на потрёпанный временем диван в гостиной. Помещение, в котором они частично жили в свободное от патрулирования время, сложно было назвать домом, но только здесь, вдали от пронизывающего до холода голоса папаши и отчуждённых взглядов других Номеров, они могли быть нормальными. — Джейми, прошу, не отключайся, — прошептал Альфонсо, с щемящей нежностью заглядывая в полуприкрытые веки девушки и параллельно осматривая её тело на наличие ран. Группа ублюдков, которая попалась именно им и именно в эту ночь, были слишком сильны, чтобы справиться с ними; в какой-то миг Номер Четыре упустил тот момент, когда один из уродов достал биту с проволокой и начал ею колотить сестру, пока другие крепко держали её за руки. Она изворачивалась, шипела, плевалась ядом, однако её способность была бесполезна против плотной ткани на их лицах, закрывающее полголовы. Мужчина вспомнил, как увидел в её глазах неподдельный, настоящий ужас загнанного в ловушку зверя, когда удар прошёлся по хрупким рёбрам. Полутёмный переулок жестокого города окрасился воплями и гулом зловредного смеха вперемешку с хрустом ломающихся костей. Что было дальше, Альфонсо плохо помнил. Только чувствовал, как красная пелена ярости заволокла глаза, а все те уроки Пого вдруг всплыли ровным рядом в помутневшем сознании. Он беспощадно топтал их черепа тяжёлой подошвой сапог, не слушая жалкие мольбы о пощаде, ломал им кости, выворачивая суставы и упивался их беспомощностью ровно до того момента, когда один из головорезов всадил ему нож меж лопаток. Сила активировалась моментально, но несмотря на это некоторым из них удалось сбежать (к их счастью). А потом он увидел её бездыханное тело на грязном асфальте в луже крови при тусклом освещении фонарей с улицы. Крови было столько много, что Номер Четыре боялся худшего исхода, если бы не сиплый голос сестры, что откашливалась от крови. Сейчас она как никогда раньше напоминала ему на ту маленькую запуганную девочку со взглядом волка из детства; но как бы та ни отрицала свою холодность, как бы ни храбрилась, Четыре нашёл именно в ней родственную, похожую на его, сломленную душу. — Потерпи, Джейм, сейчас всё пройдёт, — судорожно пробормотал он, раскладывая на полу рядом аптечку и лекарства. Приподняв окровавленный край её толстовки, мужчина поморщился от вида налившихся сиренью синяков и кровавых гематом. Помимо уроков самозащиты от Пого, Грейс предусмотрительно научила каждого из них оказывать самому себе и друг другу первую помощь, и сейчас Альфонсо молился всем известным богам, что существовали на этом свете, чтобы эти знания не были окончательно забыты в его голове. В каждое прикосновение он вкладывал весь трепет, всё волнение и заботу, что испытывал к ней: долго дул над ранами, обильно мазал лекарственными кремами каждый синяк и выводил, словно настоящий художник, ровные линии йодной сетки. Девушка всё это время беспокойно ворочалась, беззлобно шипела и с толикой интереса наблюдала за действиями брата, усмехнувшись окровавленными губами. Он всегда старался быть с ней нежен, даже когда знал, что она отнюдь не хрупкая, знал, когда лучше промолчать, а когда невзначай предложить пакет с мармеладными мишками. Из всей их чокнутой семейки только с ним она чувствовала себя в безопасности. Её взгляд невольно скользнул по обезображенному лицу брата, чьи шрамы и ожоги в темноте комнаты смягчались, делая его удивительно красивым. Чувствуя прикосновения шершавых пальцев к своей кожи, она невольно вздрагивала, но не от отвращения, а от того, что делали с ней его касания. Она хотела, подобно кошке, довольно урчать, ластиться к его рукам и просить ещё-ещё-ещё, чтобы это никогда не заканчивалось — только он, она и эти прикосновения. Встретившись случайно с её задумчивым пронзительным взглядом, Альфонсо зарделся — благо, он не включал пока свет, — словно маленький мальчишка и как-то смущённо кашлянул: — Подожди ещё немного, сейчас всё пройдёт, обещаю, — Номер Четыре аккуратно накрыл её раны широкими ладонями, и только потом Джейми поняла, что он хотел сделать. Не обращая внимание на её слабый, возмущённый рык, мужчина полностью сосредоточился на её ранах, дав выход своей силе. Где-то в районе грудной клетке и повреждённых рёбрах раздался до противного неприятный хруст, и Шестая выгнулась на диване дугой, кусая губы, чтобы не завопить от боли. Её кости самую малость восстанавливались, а вся та боль, что она испытывала, исчезла, или точнее перешла к нему. Альфонсо давно привык к боли, с детства знает, какого это, молчать, делать вид, что ничего не происходит, пока по коже проносятся фантомные волны ударов и ранений всех видов. Для них, казалось, прошла вечность, но на деле несколько минут. Шестая тихо всхлипнула, вскользь взглянув на некогда повреждённые части тела. Синяки и гематомы заметно уменьшились; кровоточащие ранки, оставленные шипами биты, больше не беспокоили, а рёбра были в относительном порядке. Единственное, что не давало ей покоя, так это мысль о том, что он забрал её боль, хотя строго-настрого сказала однажды этого не делать. Словно не замечая её сурового взгляда угольно-чёрных в мраке глаз, мужчина бережно обмотал торс девушки эластичным бинтом. — Я должен был это сделать, Джейм, — прервал он звенящую тишину вокруг них. — Иначе бы я не простил себя. — Почему? — не сводя с него пронзительного взгляда, спросила она сиплым от криков голосом. От того, как он посмотрел на неё — тяжёло, словно прожил не один десяток лет; будто взрослый объясняет ребёнку, как устроены элементарные вещи в мире; (как человек, который готов на всё, чтобы спасти самое дорогое.) — Потому что я хочу, чтобы ты была в порядке, — голос его, несмотря на всю серьёзность сказанного, сквозил усталостью. Не дожидаясь новых вопросов, он, хрустнув затекшими ногами, отправился в ванну убирать медикаменты и отмываться от запёкшейся на ладонях крови. Девушка ещё долго держала в голове его в ответ, тихо шептала под нос, перекатывая слова, словно мятную конфету. Мысль о том, что кто-то готов жертвовать ради её безопасности своей жизнью, вызывало странный трепет в груди и не преодолимое желание дать подзатыльник упрямому Альфонсо. Вернулся Четвёртый уже с пледом, которым заботливо укрыл уставшую девушку. Та фыркнула такому жесту, но мужчина усмехнулся, когда увидел, как она нежится в тёплой ткани, вдыхая запах чего-то старого и пыльного. Когда Четвёртый уже собирался уйти в другую комнату, девушка резко схватила его за запястье, буравя взглядом. — Даю слово, я никуда не уйду, просто вздремну немного, — мужчина хотел было высвободиться, но мёртвая хватка на руке не позволяла так легко уйти. — Ладно, чего ты хочешь? Обрадовавшись, она прильнула к краю дивана и похлопала по освободившемуся месту. Недовольно цыкнув — скорее для вида, чем на самом деле, — он устало плюхнулся рядом с ней, и та моментально опустила голову ему на колени, прикрыв глаза. Усмехнувшись детским капризам взрослой, казалось бы, Шестой, он осторожно зарылся пятёрной в её густые волосы, отчего та довольно заурчала, щурясь от приятных ощущений. Так, тихо напевая под нос строки из песни «Take on Me», каждый из них медленно погружался в долгожданный сон. Оба знали, что завтра им предстоит рано встать, дабы незаметно вернуться в Академию, отдать полный отчёт о прошедшем патрулировании и часами выслушивать нудные до зубного скрежета нотации папаши по поводу их безалаберности. Но всё это будет завтра, а сейчас у них есть эта ночь и они друг у друга.