Beyond the Wall

Гул. Ритмичный низкий гул; оглушает, невидимыми пальцами хватает за шею, обжигая, и усиливая с каждой секундой свою хватку, топит мозг в бесконечной какофонии звуков, затекающих тягучим киселём в уши, не давая тысячам размытых духотой помещения образов в голове принять хоть немного ясные очертания. Гул, вязко перекатываясь из одного уха в другое, принимает форму музыки, ритмично отдающейся ударами молота в висках. В закрытые глаза на мгновение ударяет яркий свет и тут же тухнет; снова и снова. Сил хватает только на неопределённое, показавшееся и тут же снова спрятавшееся где-то на задворках помутнённого сознания «блять», произнесённое каким-то чужим, будто не её собственным голосом. — Блять. Ёмкое, предельно понятное и такое привычное слово будто лучом сверхмощного прожектора, которые ставят на наблюдательных вышках, разрезает тьму бессознательности, заставляя мозг хоть как-то обрабатывать поступающую в него информацию и делать на её основе соответствующие выводы. И выводы эти, мягко говоря, удручающие. Она не помнит где она и не помнит как тут оказалась. Не помнит даже того, кто она. — Амнезия? — Вполне возможно. Но это ладно, это не в первый раз, да и это поправимо, в укрытии много препаратов, что помогут восстановить память, или хотябы маленькую её часть, так что если нужно будет что-то срочно вспомнить — она вспомнит, можно не сомневаться. Мысль спотыкается о какое-то слово далеко позади и плашмя падает на дорогу ещё не до конца сформулированных мозгом догадок. — Стоп — она прокручивает сказанное в обратном порядке. — Не в первый раз? — Она силится вспомнить «первые разы», но ничего не выходит. В любом случае повод радоваться уже есть, за этот двухминутный немой диалог наедине с самой собой, ей удаётся примерно очертить в своей голове пространство, в котором раньше определенно что-то было, а теперь нет, и объяснения этому исчезновению она пока найти не может. К счастью, если так и можно выразится в текущей ситуации, забыто не так уж и много. Хотя забывать тоже уже практически ничего не осталось. — Детство? — Ещё задолго до Пришествия забыто подчистую. — Юность? — Ничего интересного из того, что она ещё может припомнить нет. Всё как у всех, наверное? Школа, пара друзей, заваленные, и сданные на отлично работы и экзамены, бессонные ночи из-за подготовки к институту, поступление. И ещё кое-что, кое-кто, кого она не может вспомнить последние несколько лет. Вроде такая близкая, но уже давно потерявшая хоть какие-то шансы на возвращение жизнь. Жизнь, которую она никогда не вернёт, отдав за это всю себя настоящую и будущую, всё что будет после неё. Последние пару лет затронуты амнезией слабее; тут уже не наблюдается отсутствия значительных пластов воспоминаний. В голове, быстро сменяя друг друга, летят картинки как на перемотке в причудливом старом фильме, что притащил когда-то в город один из сталкеров, что часто уходили в глубокие разведывательные рейды в сторону океана, иногда удаляясь от убежища на десятки километров, далеко за стену — энергетическое поле, не пропускающее радиосигналы, что построили Они сразу после того, как пришли на землю. Картинки размытых в памяти лиц знакомых сменяются видами длинных караванов беженцев из-за стены, иссохших почти до костей, с выпавшими от радиации волосами и обуглившейся кожей, замотанной в разорванные пыльные тряпки, когда-то бывшие одеждой. Она помнит задания, цели и содержание которых не приносят ей ничего кроме отвращения, но благодаря которым, она продолжала и продолжает сводить концы с концами. А ещё она помнит падение одного из пришедших, названного горожанами Змеем, недалеко от её уже почти родного «Укрытия-12», в котором она провела без малого семь лет. Она видела, как его исполинская чёрная, пробитая во множестве мест, металлическая туша цепляет купол города, обрушивая на дома-коробки тонны бетона, стекла и металла, а затем, перевалившись через холмы радиоактивных могильников, с оглушительным грохотом, от которого стёкла в домах убежища лопнули, а стены тряхнуло, падает на испещренную воронками землю. Она помнит, как Змей, воя на тысячи голосов своими задыхающимися двигателями и отстреливая тепловые ловушки, чертит по поверхности пустоши ещё несколько километров глубокой борозды, как спичечные коробки подминая под себя здания бывшего делового центра, и наконец, окончательно потеряв скорость останавливается мёртвой громадой миллионов тонн металла посреди города, когда-то носившего имя Хиросима; стёртого с лица земли дважды, в этот раз, видимо, уже окончательно. Девушка помнит, как оторвав от глаз бинокль, бросилась по лестнице вниз с наблюдательного пункта, зная, какое зрелище откроется там её глазам. Обвалившаяся во многих местах крыша Укрытия, теперь больше напоминает растрескавшуюся яичную скорлупу, а элементы конструкции и стекло, пролетевшие вниз добрые полсотни метров усыпали половину площади города, щедро неся смерть и разрушение тем, кто не успел укрыться в домах, и тем, кто вышел наружу для того, чтобы выяснить причину столь оглушительного грохота. Но реальность снова заставляет вернуться в себя, ударив по ушам очередным разрядом оглушительной музыки. Она через силу разлепляет практически неподъёмные веки, тяжелее которых сейчас, как ей кажется, только её голова, лежащая на чём-то твёрдом. Она чувствует щекой, что это что-то — холодное и слегка пахнущее какой-то синтетикой, но, по-странному, родное. Так что девушка быстро оставляет мелькнувшую в голове мысль поднять голову и продолжает оставаться в своём изначальном положении. Веки снова слипаются. Проходит ещё несколько минут и она, окончательно пересилив изо всех сил сопротивляющееся пробуждению тело, открывает глаза, пытаясь привыкнуть к ослепляющему свету и сотням мельтешащих перед её взглядом цветных пятен. Всё ещё с усилием моргая, она старается заставить зрение вновь различать предметы. Под веками как будто собрались тысячи песчинок и в голову закрадывается глупая мысль о том, что их наверно так много, что можно было бы выложить целую пустыню, по которой ходили бы вымершие, вот уже как несколько лет, верблюды. Она не помнила как выглядят верблюды, хоть и когда-то ходила смотреть на них в зоопарк, но они точно должны быть в пустыне, верно? По крайней мере так было написано в какой-то из книжек, которые кто-то из беженцев притащил в убежище. — Там точно были картинки. — Картинки. — С верблюдами… Чёрт. Она не помнит. Грёбаные провалы в памяти, неужели за эти несколько лет она смогла забыть так много? Голова начинает кружиться, резко сжимаемая раскалёнными тисками. Больно, но это можно перетерпеть. Её тошнит. Она пила сегодня что-нибудь? — Сегодня? Скорее всего. И ей искренне хочется надеяться, что она только пила и в укрытии нет чего-нибудь позабористее. И музыка. Проклятая музыка выводит её из себя. Хочется добраться до источника этого ненавистного звука и выключить, сломать, разнести вдребезги, но тело, пока даже не находящее в себе силы пошевелиться, ей этого не позволяет и она продолжает дальше лежать и пытаться прийти в себя. Что-то ударяет её в плечо. Тупая фантомная боль, отдаваясь в пальцах несуществующей правой руки, разносится по телу, прерывая поток мыслей и окончательно вырывая из мира грёз в мир вполне реальный. Хотя вырывает, это очень мягко сказано, скорее, выдирает с мясом, мучительно медленно отсекает невидимым лезвием сознание от так нужного сейчас небытия. Откуда-то сверху доносится пьяное «извиняй подруга» затем в поле зрение попадает звякнувшая рядом бутылка пива. — Эт… Это тебе компенсация за ущерб, хех. Ну, бывай — слышно, как обладатель голоса грустно посмеивается, а затем замолкает, видимо отойдя куда-то. Она ещё пару секунд смотрит на двоящуюся перед её глазами бутылку, стараясь сфокусировать взгляд, и после того, как это ей удается, девушка как можно осторожнее, чтобы не потревожить и без того раскалывающуюся от боли голову, лежащую на приятно-холодном металлическом протезе, слегка поворачивает её и упираясь подбородком в искусственное дерево. Когда после такой смены положения её перестаёт мутить, она всё так же медленно отрывается от, по всей видимости, барной стойки, помогая себе родной ослабевшей левой и всё такой же безжизненно-равнодушной правой, наконец принимая сидячее положение на высоком барном стуле без спинки. — И как она не свалилась с него, пока была в отрубе? Идти в этот единственный тут то ли клуб, то ли бар, после всего того, что случилось было действительно очень плохой идеей, но иначе, она скорее всего бы не справилась со всем, что случилось. Но ещё более плохой идеей было напиваться в этом самом баре до такого состояния. Девушка смахивает со лба отросшую чёлку грязных, уже отросших до плеч, волос, чувствуя на коже холод железа, и тянется к пиву. Пододвигает бутылку к себе. — Ну, хуже уже не будет, верно? Она мысленно соглашается с заданным самой себе же вопросом, постукивая металлическими, с элементами карбона, пальцами протеза по горлышку бутылки, от чего та издаёт тонкий звон, тут же смешивающийся с остальной какофонией окружающих девушку звуков. Монотонный гул замолкает и толпа в баре одобрительно гудит, подбадривая музыканта. Девушка делает небольшой глоток из наполовину пустой бутылки с тёплой мерзкой бурдой. — Интересно, а это пиво, что тащат сталкеры с поверхности вообще дозиметром хоть проверяют? Оборачиваясь через плечо и шикнув от боли в онемевшей шее провожает взглядом уходящего с низенькой, освещённой мерцающим неоном сцены, болезненно худощавого парня среднего роста, с собранными сзади в пучок дредами, которые он то и дело поправляет свободной рукой. Она его знает; это один из механиков, что обычно возятся на нижнем уровне с генераторами; а ещё он — единственный тут, кто умеет писать музыку, если конечно это нелепое наслоение звуков можно так окрестить. Она очень много хочет ему высказать: то, какое дерьмо его музыка, то, как сильно она её заебала, и то, что если бы не он, со своими дурацкими дредами и грёбаным синтезатором — она бы продолжила лежать в тёплой темноте беспамятства, где её никто бы не беспокоил и не доводил своей музыкой. Но её и причину её сегодняшней ненависти разделяют добрые метров двадцать, а чтобы подняться со своего места и направится выливать всю накопившуюся желчь на кого-то, ей нужно найти в себе силы. Силы, которые отыскать она сейчас не в состоянии, да и не особо хочется, на самом деле. — Ну не виноват же он в конце концов, что так получилось, не он направил левиафана на «Укрытие-12». Не он. А… кто? На секунду они пересекаются взглядами, но парень тут же опускает глаза и покрепче прижимая к себе аппаратуру, скрывается в толпе посетителей бара. Девушка, даже не особо понимая зачем, хочет крикнуть ему что-то, то ли обидное, то ли подбадривающее, она пока не решила, и даже предпринимает попытку, но из горла вылетает только какой-то слабый полухрип-полустон. И смирившись со своей беспомощностью в этой ситуации, она отворачивается к бармену — невысокой девушке, лет двадцати пяти, со светлыми волосами, цвета прибрежного песка; не того песка, которым сейчас покрыто почти всё. Песок, в котором, несмотря на все системы очистки, сейчас утопает этот город, или лучше сказать — подобие города — серый, безжизненный, как будто полностью состоящий из пыли и бетонной крошки. Из этого же песка, как будто состоит и весь остальной город; из песка, пыли и радиации, которая всё же иногда просачивается через многоуровневые воздушные фильтры. Она отставляет бутылку, морщится и закрывает глаза, потирая виски, пытаясь вспомнить тот день, когда всё пошло по одному месту. День, когда луна, до этого освещавшая городские крыши своим бледным светом, медленно лопнула как мыльный пузырь, на долю секунды загораясь на ночным небе вторым солнцем, в день, когда пришли Они, принеся с собой смерть. Нет, Они и были этой самой смертью. В день, когда планета начала медленно умирать, замедляя своё вращение. В день, когда океаны вскипели, обрушивая километровые цунами на континенты. В день, когда она навсегда потеряла того, чьё имя сейчас даже вспомнить не может. А потом наступила засуха. Дни, недели, месяцы без дождя, снега, смены лета и зимы, дня и ночи. Дальше было пекло. Нескончаемое пекло, что излучала на землю красная звезда, заменившая собой солнце. А потом они ушли. Придя из ниоткуда и обрушив на мир свой безликий гнев, свершив свой суд над жалким человечеством с его раздутыми донельзя амбициями и желаниями, с его вечной враждой и сотрясанием ядерными кулаками, с его радостями и горем, ненавистью и любовью, так же ушли в никуда, оставив после себя выжженные поля, леса, города и целые континенты, осушённые моря и океаны, обуглившиеся деревья, траву и иссохшие фигурки тех, что когда-то были людьми. Первые несколько дней человечество отчаянно сопротивлялось: выли сирены; по разрушенным улицам неслись колонны бронетехники; разрезая облака цвета свинца летели ракеты, оставляя за собой тонкие белые полосы, так контрастирующие с монохромом неба; слышались взрывы, а где-то на горизонте то и дело на секунду загоралось очередное термоядерное солнце. А потом всё стихло. Ракеты, бомбы и танки закончились, люди тоже. Те кто остался - спрятались в бомбоубежищах, метро, в горных пещерах и том, что осталось от лесов и городов. Боги? Ангелы? Братья по разуму? — Это уже не важно. Они пришли и разрушили этот мир, даже не рассказав о причине. А ещё они оставили после себя гончих — таких же исполинских чудищ, как и они сами, механических монстров, совершенно отличных между собой в своём устройстве и способе очистки Земли от её бывших хозяев. Гончих было немного, возможно несколько десятков на весь мир, не сравнить с теми сотнями, если не тысячами их «братьев», что пришли чинить свой суд в первые дни заката человечества, но и этого хватало, чтобы не давать остаткам когда-то главенствующего вида и носа показывать из своих нор и бомбоубежищ. Всё изменилось после падения змея.

***

Свой первый день после конца она помнит слабо. Единственное, что ещё осталось в памяти — так это адская боль, в отдавленной бетонной плитой руке ниже плеча, безуспешные попытки кого-то найти, взрывы, а затем тишина. Вот она открывает глаза и над ней серое небо, в котором в боевом построении на предельно низкой высоте, чуть ли не цепляя крыши полуразрушенных домов проносятся истребители, а вот её уже кто-то приводит в сознание, поливая водой из пластиковой бутылки и крича на ломаном японском кому-то за границей её взгляда: «Блять, Юки, тащи сюда свою задницу, хочешь чтобы мы бросили здесь живого человека?» Вода вперемешку с кровью и бетонной пылью медленно заливается в нос. — Идиоты её утопить решили? Она отключается Вот её куда-то тащат под руку. Слышны выстрелы. Она пытается открыть глаза, но резкая боль пронзает её руку с такой силой, что она опять отключается. — Эй… Эй! Очухивайся давай! Ты живая? Слышишь меня? Потерпи немножко и мы вытащим тебя — над ней склонилась помятая девушка с испугом во взгляде и короткими волосами, когда-то бывшими фиолетовым каре, а теперь напоминающими всклокоченный и спутавшийся грязный парик, давно выброшенный на свалку. Фиолетоволосая ещё что-то кричит, но слух отказывает. Она медленно моргает и осматривается, небо темнеет, но дома вокруг становятся ниже. Она и её неизвестные спутники покидают город. Девушка пытается что-то ответить, но что-то солёное заливается в глотку, мешая говорить, она кашляет красным и опять выпадает из реальности. В чувства её приводит громкий взрыв и яркая вспышка. Она разлепляет глаза и запуганно озирается по сторонам. Город остался позади, а сама она лежит на заднем сиденье какой-то легковушки, несущийся по полупустой дороге, на обочине которой то и дело встречаются горящие грузовики и бронетехника. — Мэтт, ты видел? Это транспортник военный в гору врезался? Господи, ещё бы сотня метров и нам бы пиздец пришёл! — спереди кто-то орёт и тычет пальцем в лобовое. Она пытается приподняться на локте правой руки и кричит; кричит долго, кричит от боли, кричит до сорванных связок и темных пятен в глазах, на секунду опять теряя сознание. Спереди кто-то сдавленно матерится и просит «проверить, как она там» Боль отпускает, она открывает глаза, смотрит на свою правую руку и понимает, что ниже предплечья у неё нет ничего кроме тряпки, насквозь пропитанной кровью. К ней с переднего сиденья переползает уже знакомая девушка с грязно-фиолетовой шевелюрой. — Ты как? Вижу, что уже лучше, — начинает тараторить она, неловко давя улыбку. — Ты главное не переживай, через пол часа доберёмся до знакомых Мэтта, у него была идея куда нам двинуть отсюда. — Фиолетоволосая не затыкаясь выпаливает ещё что-то, но голова жутко болит и понимать хоть что-то становится всё сложнее. — Я кстати Юки, а ты? — Моа — выдавливает из себя девушка, смотрит на остаток руки, снова кашляет красным и отключается.

***

Объект «Укрытие-12» был построен в невысокой горе ещё задолго до Пришествия, когда-то усеянной лесом, расположенной на примерно десять километров северо-западнее бывшей Хиросимы, и несмотря на такое близкое расположение с городом ни разу не посещался гончими за все шесть с лишним лет своего существования. Было ли «Укрытие» секретным военным объектом на случай третьей мировой, предназначалось ли для размещения в нём центра принятия стратегических решений или же это просто был склад продовольствия для правящей верхушки на чёрный день, обитателям этого места скорее всего уже никогда не представится возможность узнать, ведь когда объект был найден, он находился на финальной стадии своей постройки, но по толстому слою пыли было понятно, что строительные работы в нём не велись уже достаточно долго. Закончились ли у правительства источники финансирования или же это месте перестало иметь такую стратегическую важность — бежавших от смерти людей не волновало, главное, что почти все необходимые системы жизнеобеспечения уже находились внутри, а склады уже на половину были заполнены припасами и медикаментами, которых хватит полусотне выживших на добрые лет десять, даже по самым пессимистичным расчётам. Что ещё нужно для горстки гражданских и военных, ищущих хоть какую-то нору, в которой можно залечь и попытаться пережить огненный армагеддон? Надежно замаскированные тоннели на поверхность, большие запасы продовольствия, система вентиляции, фильтрующая заражённый воздух и водяные фильтры, превращающее грязную тягучую субстанцию во вполне себе пригодную для употребления жидкость, помогали укрывшимся скоротать свои последние годы в не самых худших для конца света условиях, а огромный, двести в диаметре, и ещё пятьдесят с лишним метров высотой, купол города, с расположенными на нём прожекторами, питающимися от дизельных генераторов, для которых пока ещё осталось топливо, редкие успешные рейды в город позволяли хоть как-то пополнять истекающие его запасы, исправно включались в восемь и выключались в двадцать два часа вечера, весьма натурально создавая в подземном убежище видимость дня и ночи.

***

2445 день после Пришествия

Моа уже привычно поднимается на замаскированный наблюдательный пункт на крыше укрытия. Электронные часы на запястье показывают семь утра — разведчики всегда просыпаются раньше. Девушка тихо мурлыкает себе что-то под нос и поправляет вечно холодными пальцами правой руки ремень с такой же холодной, чёрной винтовкой на плече. Рация шипит и голос через лёгкие помехи интересуется как прошёл подъём. — Без происшествий. На выходе чисто и позиция безопасна, Юки, поднимайся. — Девушка убирает рацию в разгрузку, достаёт бинокль и смотрит вниз: напарница, стоящая у основания лестницы показывает большой палец, улыбается и начинает взбираться вверх по скобам. Уже два с лишним года они работают как снайперская пара разведки. Юки вторым номером, Моа — первым. Юки оценивает обстановку, определяет дистанцию, скорость ветра и называет азимут цели; Моа — щурится в прицел, находит цель и нажимает на крючок - быстро и не пыльно. Главное не думать, главное не запоминать лица людей, которых ты убил простым механическим движением пальца. Обычно, одиночки-мародёры даже не успевают понять, что их убило, а если и успевают, то вторая пуля быстро прерывает их мозговую деятельность. Плохо ли это, особенно когда весь род человеческий рискует быть уничтоженным теми, кто пришёл к ним из иного мира? Определённо. Но если бы не это, их маленький город-крепость уже давно перестал бы существовать. Уже два года они поднимаются на эту замаскированную укреплённую позицию и смотрят в оптику на мертвую пустошь, когда-то представляющую собой зелёные холмы с расположенными у их подножия небольшими деревеньками, отстроенными давным-давно вдоль русел маленьких речушек. Сегодня же эта земля оплавлена и испещрена воронками от взрывов: от совсем небольших, до огромных, диаметром в десятки метров. Моа до сих пор не понимает, какой толк был бомбить обычные зелёные холмы? Хотя, не факт, что это дело рук людей. Первые несколько месяцев после Пришествия она провела на больничной койке в госпитале «Укрытия», бредя в горячке из-за заражения крови и не имела чести запечатлеть собственными глазами последние потуги исчерпавших себя сил объединённых армий и национальной гвардии сдержать огненный армагеддон. Потом были долгие месяцы восстановления и попытки привыкнуть к протезу, на удивление быстро найденному сталкерами в развалинах одного из НИИ. Были попытки и иного характера, вспоминая о которых её до сих пор мутит. Когда в один из дней её организм в очередной раз решил отвергнуть биомеханический имплант, она решила, что этим имплантом и покончит со своим существованием, которое последние пол года представляло собой бесконечную череду из адской боли, лошадиных доз препаратов, что должны были эту самую боль облегчить, антибиотиков, для того, чтобы её организм не так остро реагировал на имплант и транквилизаторов, помогавших её сознанию окончательно не достигнуть того пика, откуда вернуться тем человеком, которым она когда-то была, у Моа бы не вышло. И у неё почти получилось, правда искусственные нервы, подведённые к здоровой части руки в самый неподходящий момент снова отказали и металлическая ладонь так и застыла, на половину сжав горло девушки. Так её и нашли, лежащую на больничной койке и глупо дёргающую не слушающимся протезом, пытаясь избавиться от удавки, что она сама себе уготовила. После этого дня, жить сильнее ей не захотелось, она просто смирилась. Смирилась и с ещё большим упорством выполняла упражнения, необходимые для того, чтобы заставить её тело воспринимать имплант, как часть себя. С того дня Юки не вылезала из её палаты практически ни на минуту. Фиолетоволосая девчонка так сильно привязалась к ней, что даже иногда уламывала их единственного в укрытии врача, чтобы тот разрешил ей остаться с Моа на ночь, под предлогом «что б она уж точно ничего с собой не сотворила» И ведь действительно, сидела рядом на стуле всю ночь и приглядывала за ней, иногда книжки какие-то притаскивала. Про верблюдов, например. — Верблюды… — Моа пробует на языке это слово, смешное, если так подумать. — Не успела соскучиться? — запыхавшаяся Юки вылезает из люка, поправляет выбившиеся из пучка волосы с фиолетовыми кончиками и подмигивает, стягивая с себя рюкзак с оборудованием и вырывая Моа из омута далеко не самых приятных воспоминаний. — Да иди ты, — Моа делано фыркает, снимая с плеча винтовку и садясь на брезентовую ткань, постеленную на пол. — лучше оптику доставай, мой не-за-ме-ни-мый второй номер… — протягивает она, проверяя магазин. — Будет сделано, капитан, — бурчит миссис незаменимость, копаясь в рюкзаке, а после выуживает из него оптический дальномер и тоже садится на брезент. — Ночью камеры ничего не засекли? — Неа, пусто, к нам гости уже месяц на огонёк не заглядывают — машет рукой Моа. — И я надеюсь больше ходить не будут, не люблю я всё это. — к концу предложения она совсем затихает, опускает взгляд на ствол винтовки с накрученным на него глушителем и машинально проверяет предохранитель. — Знаю, не ты одна причастна ко всем этим… — Юки осекается — Ну, ты поняла… Прости, что снова начала об этом. — Она затихает, как будто пытаясь что-то вспомнить или добавить. — Ладно. В общем, дуй на позицию, удачного нам дня. — Удачного. — Кивает Моа, упирает сошки винтовки в мешок с песком и приникает к оптике прицела, настраивая фокус прицельной сетки. Мэтт — военный с американской авиабазы недалеко от Нагасаки познакомился с Юки за полгода до Пришествия, и после недолгих уговоров начал приезжать к ней в дни отгула. В последний день прежней жизни он снова приехал к своей возлюбленной. А когда в ночном небе вспыхнуло второе солнце взорвавшейся луны, они собрали вещи и бросились подальше от города. Юки долго плакала, и просила, чтобы они вернулись за её родителями, но когда поднявшись на небольшую смотровую площадку они обнаружили, что часть города, в которой жила её семья отрезана от них с Мэттом огромным провалом, шириной с несколько сотен метров и уходящий по горизонту настолько далеко, насколько позволяли увидеть глаза, они поняли, что сделать это будет невозможно. — Эй, Эй! — Шипит Юки. — Моа, ты меня слышишь? — второй номер тихо, но настойчиво тормошит её плечо. — Моа дёргает головой, выкидывая из головы рассказы подруги и поворачивается к Юки, в глазах которой читается неподдельный шок. — Ты чег… Ох блять. — Моа осекается и от удивления чуть не открывает рот. Чтобы разглядеть то, что привлекло внимание напарницы многократная оптика была не нужна — Это… гончая? Ответа на этот вопрос явно не требовалось, но Юки, как будто за секунду сломавшимся голосом выдавливает из себя: «сука… она самая» и обратно приникает к окуляру оптики. В километрах в десяти от них медленно извиваясь подобно змее, на небольшой высоте летело огромное механическое тело, с пятьсот метров в длину, усеянное ревущими двигателями по всему брюху. Временами оно замедлялось, выпускало из боков длинные тонкие манипуляторы-щупальца, вонзало их в землю, а затем снова втягивало их в корпус. В горле застрял ком, дыхание сковывает ужас, а мышцы во всём теле напрягаются до предела, когда железная змея повернула свою «морду» в сторону наблюдательного пункта «Укрытия-12» и прибавив скорость, начинает приближаться к ним. Юки что-то кричит в рацию, не боясь демаскировки, а Моа, теперь уже в оптику, продолжает неотрывно смотреть на ужасающее чудовище, что через минуту снесёт их укрытие с лица земли. Вот чудище открывает огромную, способную вместить в себя пятиэтажное здание, пасть, вот делает изгиб своим хвостом; ещё один. Вот до него остаётся четыре тысячи метров, три, две… Хлопок снаряда, преодолевающего звуковой барьер и белая полоса разрезает горизонт со стороны невидимой отсюда старой плотины, по направлению к морде чудовища. Вспышка. Огромную пасть твари разрывает в клочья и змею кренит в бок. Тысяча метров. Ещё один, чуть ли не взрывающий барабанные перепонки хлопок. Белая полоса. Вспышка. На этот раз ракета, если это была она, угодила в брюхо твари. Несколько надсадно ревущих двигателей взрываются сразу же, ещё с десяток загораются и начинают дымить. Пятьсот метров. Тварь отстреливает тепловые ловушки и начинает терять высоту. Устремляясь обезглавленной многотонной тушей прямо на наблюдательный пункт. Что-то в голове отчаянно кричит, что нужно уматывать отсюда пока не поздно, но тело не слушается и она так и продолжает стоять и пялится на несущегося на них левиафана. Очередная ракета влетает чудищу в бок и отклоняет вектор его движения в сторону, совсем чуть-чуть, градусов на десять, но этого хватает для того, чтобы агонизирующая и пылающая огнём гора ещё живого металла пронеслась в паре десятков метров от двух застывших от ужаса девушек и зацепив купол города, обрушила на дома тонны бетона, стекла и металла, а затем, перевалившись через холмы радиоактивных могильников, с оглушительным грохотом, от которого стёкла в домах убежища лопаются, а стены трясёт как от землетрясения, летит навстречу испещренной воронками земле. Змей, оглушительно воя на тысячи голосов своими задыхающимися двигателями и продолжая отстреливать тепловые ловушки, которые уже не могут спасти его, чертит по поверхности пустоши ещё несколько километров глубокой борозды. Как спичечные коробки, его огромная, разваливающаяся на ходу туша подминает под себя здания бывшего делового центра, круша и ломая то, что ещё не до конца было уничтожено бомбардировками и пришедшими. Наконец, окончательно потеряв скорость, гончая останавливается мёртвой громадой миллионов тонн металла, застывая посреди города. Юки медленно опускается на колени, закрывает лицо руками и начинает беззвучно плакать, растирая слёзы по грязным щекам, а Моа просто стоит и смотрит на неё. Пять секунд, десять, тридцать. Плечи девушки сотрясаются всё в том же немом плаче и тут мозг Моа простреливает мысль: — Укрытие! Город! Она несётся к люку и отбрасывая в сторону винтовку, не беспокоясь о сохранности оптики, ценящейся дороже золота, дороже воды и консервов. Не помня себя, откидывает тяжёлую крышку и буквально летит по лестнице вниз. Внизу её встречают разрушенные дома и кровь. Много крови. А ещё крики. И огонь.

***

2455 день после Пришествия

Моа не помнит как уже спустившаяся Юки, тащащая на себе свой рюкзак и её винтовку, трясёт окаменевшую подругу за плечи и не увидев от той реакции, просто хватает за руку и тащит куда-то, уворачиваясь от ещё падающих откуда-то сверху кусков бетона и арматуры. Моа не помнит как безвольно тащится за вторым номером и смотрит в точку, на болтающуюся у той на спине винтовку с разбитой оптикой; не помнит и то, как в глазах темнеет и она теряет сознание посреди одной из узких улиц полуразрушенного подземного городка. Она пришла в сознание спустя пару часов после падения Змея и бросилась помогать разгребать завалы на верхних уровнях. Им потребовалось три дня на то, чтобы убрать груды бетона, стекла, металла и вытащить всех раненых, и ещё неделя — чтобы хоть как-то залатать повреждённую часть купола Всё это время она почти не спала, лишь раз пару дней, не чувствуя ног приходила в свой дом, чудом не пострадавший от обломков и проваливалась в сон без сновидений, просыпалась и снова выходила на улицу, под ослепляющий свет прожекторов К сожалению, верхушка горы была начисто срезана туловищем мёртвой гончей и что-то сделать с этим было физически невозможно — площадь повреждений была слишком велика, так что посоветовавшись, городской совет во главе с Мэттом просто решил оставить наружную часть горы на волю судьбы, благо вентиляционные шахты пострадали не сильно и повреждённые участки можно было восстановить. Но вот маскировка «Укрытия» пошла по одному месту. И теперь, обугленная группа холмов, со свежими следами повреждений ещё сильнее контрастировала с относительно ровной пустошью. На десятый день после падения Змея, убедив саму себя в том, что она сделала всё, что могла, Моа на неслушающихся ногах отправляется в единственный в городе бар, уже открывшийся пару дней назад и в это время прибывающий в тягучей тишине запустения, и заказывает какой-то дряни на все имеющиеся при ней деньги.