Об игрушках

      Он наверное мог бы собой гордиться за сказанные слова и за то, как он держал себя перед Кацуки, если бы всё не размывалось так сильно от набегающих слез. Казалось, что после стольких лет Изуку должен был бы привыкнуть к отторжению и пренебрежению Каччана, но каким-то образом услышанное на этот раз задело его на совершенно новом уровне.       По какой-то нелепой причине Изуку нравилось думать, что существовавшая между ними с детства связь еще не разорвана до конца. Что даже если между ними что-то и было сломано, то не настолько, чтобы это нельзя было починить или исправить. Что где-то в глубине души, пускай и где-то очень глубоко, в Кацуки всё еще жив тот мальчик, с которым они проводили всё свободное время, разделяя общие мечты и надежды.       Это, в конце концов, было еще одной причиной, по которой Изуку не мог так просто отказаться от желания быть героем, ведь это было будущим, которое он и Кацуки выбрали для себя много-много лет назад. Почему в таком случае было справедливо, что Кацуки мог его добиться, а Изуку должен был отказаться без всякой борьбы?!       Он был не готов узнать, в каком свете Каччан видел его всё это время. И несмотря на то, что благодаря этому открытию Изуку наконец-то начал понимать некоторые поступки и отношение Кацуки, в каком-то смысле это понимание лишь заставило Изуку чувствовать себя хуже.       Всё это просто... казалось таким несправедливым. Чем он вообще заслужил такое отношение? У него никогда не было дурных намерений по отношению к Каччану. Да, он не мог не завидовать ему, и что-то уродливое и неприятное порой скручивалось у Изуку в груди при мыслях о том, каково было бы иметь подобную причуду, но каким-то образом ему всегда удавалось использовать это темное чувство как топливо для своей решимости двигаться дальше.       Он хотел быть таким же потрясающим не потому что у Каччана была невероятная причуда, а потому что Кацуки всегда был для него чем-то большим, чем его причуда. Изуку восхищался его острым умом, решимостью, трудолюбием, умением добиваться всего, чего он только пожелает. Как он мог не вдохновляться всем этим?!       И Кацуки всё это время считал, что он смотрит на него свысока. Насколько же плохо он тогда должен был знать Изуку? Насколько сильно он успел отдалиться, чтобы считать, что Изуку способен на что-то подобное?       ...Он всё еще тер глаза, когда за спиной внезапно раздался топот приближающихся шагов. Он не успел обернуться, когда кто-то грузно налетел на него сзади, знакомый запах жженой карамели заполнил его обоняние, а потом его просто и без затей швырнуло на землю. – Каччан! – возмутился он, потирая ушибленное колено и глядя на нависающего над ним Кацуки.       Тот только сверкнул на него глазами. – Вот! – произнес он повышая голос – как будто если будет говорить громче, то его слова будут звучать убедительнее: Изуку только не знал, делает ли Кацуки это для него или для себя. – Вот это я ненавижу в тебе больше всего, ясно! Твоё дурацкое высокомерие!       Изуку едва не задохнулся от возмущения. Он почувствовал себя на грани того, чтобы вцепиться в этого придурка. Плевать, если это закончится очередным избиением! Даже если всё, чего он добьется – это пара жалких царапин, может это бы принесет ему хотя бы каплю удовлетворения!       Высокомерие! У него хватает наглости говорить о высокомерии?! Каччану?!       Со стороны Кацуки послышался издевательский смех. – Видишь?! Опять этот взгляд! Как будто я не знаю, о чем ты думаешь, когда смотришь на меня этими глазами! Так и хочется врезать! – Да что опять не так?! – не выдержал Изуку. – Что не так? А ты сам подумай! Ты опять это делаешь! Думаешь, будто ты чем-то лучше меня! Вместо того, чтобы выложить всё, что у тебя на уме, замолкаешь и уходишь, будто кто-то давал тебе право! С чего ты взял, что можешь решать, закончили мы или нет?! – Какой смысл говорить, если ты не слышишь?! – отозвался Изуку, полагая, что речь идет об их последнем разговоре.       Кацуки, который не стал ничего отрицать, только уродливо оскалился. – Это, блять, не тебе решать! – Мне, если каждое моё слово, каждое моё действие ты будешь видеть в искаженном свете! Ты… ты хотя бы представляешь, как много ты для меня значишь? Какими глазами я смотрел на тебя всю свою жизнь?! Ты, у которого было всё, о чем я мог только мечтать? Ты, у которого был шанс, которого меня лишили с рождения? Каччан, ты... когда-нибудь вообще пробовал поставить себя на моё место? – под конец голос Изуку дрогнул и прозвучал совсем тихо.       Кацуки смотрел на него со смешанным выражением лица, будто не знал, что сказать.       Изуку сглотнул. Он не был уверен, стоит ли ему самому продолжать говорить. Злость всегда была для Кацуки мечом и щитом, но на этот раз он словно колебался, не уверенный, стоит ли к ней обращаться.       Возможно, стоило хотя бы попробовать. В конце концов, что он терял? – Если бы ты был на моём месте, ты бы сдался? – спросил Изуку осторожно.       Он видел борьбу, которая происходила внутри Каччана. Ответ пришел не сразу. – Я не на твоём месте, – наконец отозвался тот грубовато и резко, но при этом медленно, будто защищаясь. – Я – это я. – Почему? – настаивал Изуку. – Потому что ты таким родился? – Да, может и так! – раздраженно отозвался Кацуки на этот раз быстро, будто на автомате. – Не все, блять, люди рождаются одинаковыми – ты должен это знать! – Тогда все усилия, которые ты прикладываешь, не имеют значения, так что ли? – не сдавался Изуку. – Все труды, все старания, о которых ты так любишь постоянно говорить – всё это не имеет значения, потому что главное всё равно останется неизменным: основное отличие между нами только в том, что мы родились разными! Потому что… – Заткнись! – перебивает его Кацуки, явно выходя из себя. – Хватит меня путать! Хватит возиться с моей головой!       Изуку достаточно всего одного взгляда, чтобы понять, что на этот раз лучше действительно прикусить язык.       Он едва сдержался, чтобы не закатить глаза. В этом весь Каччан: требует говорить, а как только Изуку это делает – просит заткнуться. Однако следующее его движение сбивало с толку еще больше: Кацуки наклонился к нему, но вместо ожидаемого удара, грубо, без особых церемоний схватил за плечо и заставил подняться на ноги, а потом толкнул, заставляя двигаться в сторону их домов.       Какое-то время они так и шли в молчании, и Изуку казалось, что так будет до самого конца пути, пока Кацуки вновь не открыл рот. – Нет, – сказал он тихо, но твердо. – Что? – переспросил Изуку, потому что слова прозвучали как будто из ниоткуда.       Кацуки цокнул языком и посмотрел на Изуку с раздражением. – Я сказал, я бы не сдался – с причудой или без! – сказал он громче. – Потому что я – это я. Я бы пробился туда, куда захочу! И я не позволю тебе считать, что ты проиграл только из-за того, что у тебя не было причуды и якобы не было поддержки, ясно? Ты проиграешь, потому что ты – Деку. И когда тебя не примут в ЮЭЙ, то мы будем точно знать, что это потому что ты слабый беспричуд… – Кацуки осекся, удивленно моргнул, словно сам от себя не ожидал этих слов, но быстро поправился. – Потому что ты слабый и бесполезный, ясно? – Э… на самом деле, я понятия не имею, куда ты ведешь, Каччан, – признался Изуку.       Он слегка съёжился, когда до его слуха донеслось несколько хлопков взрывов, но они для разнообразия не были направлены в его сторону – скорее Кацуки просто выражал таким образом разочарование. – Родители сделали для меня небольшой тренировочный зал у нас дома, – наконец продолжил он угрюмо. – Завтра ты придешь ко мне и мы посмотрим, с чего начать, чтобы нарастить тебе немного мускулов, потому что твоё тощее тело никуда не годится. И потом… не знаю, черт. Запиши свой режим питания и принеси мне...       Кацуки продолжал говорить, пока Изуку следил за ним украдкой. Он не был уверен, что Каччан и сам понимает, что именно он ему предлагает и зачем он вообще это делает. Изуку не мог избавиться от чувства, будто Каччан пытается найти какой-то компромисс, который помог бы сохранить ему лицо. Одного разговора явно было недостаточно, чтобы переубедить Кацуки или заставить его как-то изменить своё мнение, но при этом Изуку чувствовал себя так, будто ему удалось дотянуться до Каччана, и одно только это оставляло его странно взволнованным. – Ой, ты вообще слушаешь?! – вернул его в реальность громкий оклик.       Изуку сжался. – Каччан, я не уверен, что могу принять такую по...       Кацуки резко развернулся к нему, заставляя его отскочить и привычным движением схватил за воротник: – Послушай сюда, кусок дерьма – это не благотворительность и не какое-то там щедрое предложение от доброты душевной! Я делаю это, потому что хочу доказать свою правоту. У тебя нет права выбора! Делаешь так, как я скажу, или ты труп. Ясно?       Изуку сглотнул, но кивнул. – Спасибо, Каччан, – сказал он едва слышно.       Кацуки казался почти возмущенным его ответом. Его руки разжались, резко отталкивая Изуку подальше от себя. – Тц. Ты глухой?! Сказал же… – Не для меня. Я знаю. Всё равно спасибо. Ты не представляешь, что это для меня значит.       Каччан просто смотрел на него, его брови были нахмурены, но лицо выражало смесь эмоций, который Изуку трудно было прочитать. В конце концов больше Каччан так ничего и не сказал: только цокнул языком, развернулся и слегка сгорбившись направился вперед, засунув руки глубоко в карманы брюк. Изуку замешкался было, провожая его глазами, но затем Каччан вдруг остановился, оглянулся и бросил на него нетерпеливый взгляд, который заставил его броситься следом.       Остаток пути они продолжали идти в тишине. Это не было дружеским молчанием – оба просто слишком погруженные в свои мысли, чтобы разговаривать.       Однако Изуку не мог не чувствовать, будто что-то изменилось. Впервые за последние годы Изуку чувствовал себя почти так же спокойно и комфортно рядом с Каччаном, как бывало раньше, когда они были маленькими.       Только почти – Изуку не хотел особо надеяться или обманывать себя пустыми надеждами. Годы испорченных отношений никуда не делись, и глупо было бы верить, что они смогут вернуться к тому, чем были друг для друга в детстве. Какая бы странная блажь не нашла на Кацуки, он с тем же успехом мог вернуться к своему обычному отношению.       Но почему-то казалось, что для начала даже это "почти" – уже неплохо.