Рассвет за паненьными домами

Все та же пыльная дорога, все те же машины, стремящиеся далеко вдаль, все те же качающиеся из стороны в сторону от сильного ветра деревья — все тот же знакомый пейзаж представал скучающему взгляду Леоне. На его плече все так же висела старая потрепанная папка для листов А2, с которой он не расставался ни на день. Да и как можно расстаться, если она нужна ему для учебы. Леоне учился в одном из художественных институтов и был вынужден каждый день таскаться с этой папкой через весь город. Комнату в общежитии ему, увы, не дали, да он и не требовал. Для него стало абсолютной нормой спать по четыре или пять часов в сутки, тратить еще некоторое время на дорогу, наблюдая в метро за унылыми физиономиями людей, учиться, ехать домой в родную старую брежневку и повторять все по-новой. Главное проблемой было далеко не это. Уже который месяц подряд Леоне абсолютно не получал удовольствия от своей деятельности. Рисование превратилось для него в рутину, которую не способно ничто изменить. Никто, да и тем более сам Леоне, не могли понять причину такого состояния. Каждый день он с безжизненным взглядом садился за мольберт и скованными движениями выдавал, даже нет, выдавливал из себя новые движения кистью. Его профессионализму завидовал каждый: то, как он со страшной точностью изображал портреты или натюрморты, хотелось увидеть всем. Но только немногие могли сказать, что, несмотря на гениальную технику исполнения, в работах не было той тонкой и горячей нити страсти. Страсти убедить зрителя в действительности нарисованного. Все работы хотя и были красивы, но пусты: в глазах натурщиков не были слышны отголоски жизни, а яблоко из натюрморта совершенно никак не пахло и будто бы не имело вкуса Леоне знал это, но не мог ничего поделать. Дни шли, но состояние Леоне никак не менялось, но и бросить институт он не мог. Для него было смыслом жизни поступить в такое престижное заведение, и было бы странно вдруг так резко отказаться от мечты длиной в жизнь. Его родителям всегда было далеко до искусства: для них работы сына были абсолютно нормальными, а его состояние "типичным для людей его деятельности". Леоне ни в коем случае не винил их, так как не считал трату сил на убеждение в обратном важным. Через некоторое время он и вовсе съехал в квартиру недавно умершей родственницы-художницы, что было для него в некоторой степени выгодно (кому не нужны лишние метры с неплохо сохранившейся художественной атрибутикой?). Наконец-то очередной трек в наушниках поменялся на новый, а двери, со скрипом и тоской, открылись, выпуская Леоне из транспорта. Случайно задев черной папкой стоящего рядом человека и получив в свою сторону порцию громких оскорблений, он направился неспешным шагом в сторону института. Леоне показалось, что массивные стены здания будто бы совершенно не рады его приходу, но какое было дело парню. Будто бы по его собственному хотению он посещает этот институт каждый день. Его взгляду попались несколько одноклассников, весело болтавших и жестикулирующих. Леоне ускорился и, словно проворная лиса, проскочил мимо них и быстро вошел в здание, даже не среагировав на короткие "привет, Леоне" и "доброе утро". Когда Леоне вошел в аудиторию, он привлек внимание одной невысокой девушки. Увидев парня, она быстрым шагом направилась к нему, мило улыбаясь. Пышная прическа легко покачивалась в такт ее шагу. — Леоне, привет! — она помахала ему рукой, на что Леоне слегка приподнял уголки губ. Ее звали Триш. Она была единственной подругой Леоне в институте и в жизни в целом. Леоне хорошо помнил, как они познакомились: как-то Триш нужно было ехать в ту же сторону, что и Леоне, и между ними завязался разговор, который впоследствии превратился в обмен соцсетями. Триш нравилась Леоне своей способностью увлекать в разговор, а еще прекрасным чувством стиля. Его удивляло то, что она могла чуть ли не каждый день приходить в совершенно новых нарядах, хотя сама Триш реагировала на это гораздо спокойнее, чем их одногруппницы. Но главное то, что с Триш было легко. Пока ты с ней общаешься, можешь забыть все свои проблемы и просто насладиться приятной и понимающей компанией. В целом, она была хорошей подругой, которой Леоне доверял. Леоне снял папку и поставил ее рядом с мольбертом, тихо, даже почти неслышно, ответив "утро". — Слышал, натурщица, которую приглашали преподаватели, сломала ногу. — Хм, нет? Очень жаль. Будет замена? — Представь себе, никто не знает, — Триш пожала плечами, — я уже не удивляюсь, что они наступают на те же грабли. Будет смешно, если они выйдут на улицу и будут на коленях умолять прохожих позировать на паре. Обнаженными. — Ну, — Леоне почесал затылок, видимо, не зная, как ответить на колкость девушки, — я думаю, они найдут кого-нибудь. — Сейчас час пик: все спешат на свои дела. Никому нет дела до десятка студентов с их учебой. Триш несколько секунд держала взгляд на Леоне, но после вернулась на свое место через несколько мольбертов от него. Леоне в свою очередь достал слегка помятый лист, прикрепил к деревянному планшету и сел для ожидания. Преподавателей в классе не было, что уже нисколько его не удивляло, так как они всегда задерживались, а когда он знает всю нынешнюю ситуацию, то тем более удивляться нечему. Леоне закрыл глаза. В его голове показались картины из детства. Вот он, дошкольник, тщательно старается нарисовать ровный круг, а потом с гордостью показывает помятый лист с приплюснутым оранжевым кругом маме. Вот он уже в школе рисует открытку на день рождения отца, украшая ее бумажными звездочками и блестящими пайетками. Вот ему четырнадцать и он выигрывает конкурс в художественной школе; он стоит посередине фотографии, улыбаясь и держа в руках грамоту и новую пачку карандашей. Вот ему восемнадцать и он поступил в институт мечты. Как бы Леоне хотелось вернуться в этом время и снова испытать смесь радости и нескончаемых планов на последующие года, а не просыпаться с постоянно летающим над головой вопросом "почему" и желанием больше никогда не просыпаться, зная, что твой новый день будет абсолютно похож на прошлый. Его воспоминания прервал резкий хлопок двери и вошедшие в класс две фигуры. В одной парень сразу узнал своего ворчавшего преподавателя, а другая была для него совершенно новой. Пока преподаватель, быстро расхаживая перед мольбертами учеников, что-то объяснял (хотя правильнее сказать бормотал под нос), второй невозмутимо продолжал стоять, как назло, спиной к Леоне, только изредка доставая руку из кармана куртки и почесывая шею. Леоне неожиданно сам для себя оживился и начал резко крутиться телом из стороны в сторону, надеясь лучше разглядеть лицо незнакомца... или незнакомки? Да черт, он ничего не мог разглядеть, а Леоне не был человеком, который мог сделать вывод о поле человека, только взглянув на его одежду. Его суету заметил преподаватель. Он недовольно поправил очки и противно тянущимся голосом произнес: — Леоне, успокойся! У тебя вся пара впереди — успеешь наглядеться. Леоне сел на свое место. До его края уха донеслись смешки со стороны его одногруппников, отчего его брови невольно нахмурились, предав ему еще более мрачный вид. Но на радость ему натурщик наконец-то повернул голову. Конечно, этого все еще не было достаточно, чтобы полностью разглядеть лицо, но зато Леоне увидел одну отличительную черту — его темные кудрявые волосы, слегка вылезающие из-под шапки. Натурщик долго смотрел в сторону Леоне, но не решался полностью повернуться, вместо этого снова занимая себя речью старого преподавателя. Наконец, после утомительных изречений, старик обратился к натурщику: — А теперь раздевайся. Сама ситуация, что, по-видимому, они действительно нашли натурщика "на улице" казалось весьма нелепой, а то, что его заставляют раздеться перед толпой студентов, еще более смешило всех. Натурщик, ошарашенный не меньше студентов, поднял руку и показал пальцем на себя, вопросительно приподняв бровь, дескать, "я?". В классе раздался звонкий смех, Триш прикрыла рукой легкую усмешку, а Леоне приподнял брови прям как незнакомец. — Что ты смотришь на меня? Тебе разве не сказали?! На кой черт ты вообще пришел? — старик-преподаватель, видимо, был вне себя от гнева, отчего стал смешно махать руками. — Ты задерживаешь нас всех! Натурщик тяжело вздохнул и снял кожаную куртку, за которой последовала фиолетовая шапка с полосками. Штаны, водолазка, носки — все полетело на деревянный стул рядом, пока в итоге на нем не остался весь гардероб натурщика. Разве что кроме нижнего белья. Он поднялся на некоторую платформу, что-то вроде пьедестала; Леоне выдохнул. Перед его взором предстал мужчина очаровывающей красоты: тонкое мускулистое тело со смуглой кожей и голова овальной формы, украшенная густыми кудрявыми волосами, — все выдавало в нем героя древнегреческих мифов. В руки ему дали кусок красной ткани, чтобы он сложным образом расположил его у себя в руках. Он замер, точно превратился в новую скульптуру Микеланджело. Впервые Леоне почувствовал, что ему действительно было интересно рисовать кого-то: штрих ложился легко и справлялся с задачей передать движение фигуры. Он закончил работу быстрее всех, довольно глядя и улыбаясь. Как всегда, работы была хороша: Леоне удалось в точности уловить движение мужчины, передать каждую складочку висящей ткани и даже этот томный и волнительный взгляд натурщика нашел отражение в работе художника. Когда все пары закончились, Леоне и Триш как обычно вместе вышли из института, проходя мимо искусственно высаженной аллеи деревьев. Здесь было очень красиво в начале осени и конце весны, не говоря уже о лете. Но сейчас было начало апреля: деревья все еще были голыми и скучными, а небо было полностью скрыто за тучами. Оно настолько редко освобождалось от них, что порой обычный солнечный день превращался в целое событие не только для уставших от серых будней студентов, но и обычных горожан, так же мечтавших сбежать далеко-далеко от мирской суеты. — Как тебе натурщик? — тишину прервала Триш. — Мне кажется, он вполне симпатичный, вот только ему лишний раз не помешает воспользоваться бритвой. Леоне лишь посмеялся и зажмурил глаза. На его лице расплылась довольная улыбка, которую он обычно никому кроме Триш не показывал, так как не любил выдавать эмоции и уж тем более чувства незнакомцам. Он посмотрел на девушку, поправляя папку на плече. — Знаешь, его достаточно, м-м, увлекательно рисовать. Мне впервые попадается человек, рисование которого побудило во мне искренний интерес. — Что? Это же отличная новость. Триш остановилась. Впереди была развилка, на которой они всегда прощались, но если Триш или Леоне хотели, они останавливались около нее, пока не обсудят все насущные вопросы, потому что потом обязательно не будет времени: Леоне занят где-то в дороге, а Триш — на подработке. Это был их чуть ли не единственный шанс. — Как думаешь, может вам еще раз встретиться и ты его нарисуешь? Вдруг он вернет в тебе любовь к рисованию? Как тебе идея? Правда я гениальная? Триш встала в позу "руки в боки", довольно ухмыляясь над собственным остроумием, и покачала телом из стороны в сторону. Ее маленький коричневый рюкзачок соскользнул с плеча, отчего ей пришлось прекратить поясничать. Но тем не менее ее миссия была выполнена: Леоне еще шире улыбнулся. Триш любила, когда ее друг улыбался: для нее было настоящим счастьем, когда она могла помочь хотя бы на секунду выйти Леоне из апатичного состояния. Ей было знакомо чувство выгорания, которое переживает парень, она понимала его боль. Но Триш повезло гораздо больше — поддержка родителей и друзей смогли помочь ей быстро реабилитироваться. А что Леоне? Родители, которым нет дел до его чувств и такие же преподаватели? Что они сделают, если не ухудшат ситуацию? Триш слишком больно об этом думать. Слишком душераздирающе. — Я бы еще с тобой поболтала, но я опаздываю на подработку. Пока! Триш направилась быстрым шагом по направлению к высоким сталинкам, попутно махая Леоне рукой. Леоне немного помахал в ответ. Еще немного его взгляд провожал Триш, пока силуэт подруги не скрылся за горизонтом. Улыбка мигом покинула бледное лицо, а веки снова тяжело опустились на глаза. Ветер неприятно всколыхнул черный шарф Леоне, давая сигнал, что парню пора двинуться в путь, чтобы он не опоздал на автобус. Он уже собирался отправиться в сторону остановки, что находилась совсем недалеко от института, пока его не окликнул незнакомый голос.