Медиум. Истории о призраках

С Лорен, моей старшей сестрой, меня абсолютно ничего не связывает. После того как нас забрала у отца социальная служба, мы виделись всего один раз, и то по настоянию наших опекунов. Радости от этой встречи никто не испытал, родственных чувств не ощутил. Ни в тот момент, ни после. Разве что облегчение от того, что максимально неловкое и натянутое общение подошло к концу. Мы обменялись телефонами, но только для того, чтобы опекуны угомонились, почувствовав свой долг выполненным. Все что мне известно о старшей сестре можно уложить в пару коротких предложений. Лорен замужем за психологом. Пытается забыть свое детство путем отрицания. Я для нее как бельмо на глазу. Собственно все. Поэтому звонок, выдернувший меня из постели в десять часов утра, оказался не просто неожиданностью, а настоящим шоком. — Ты что, ещё спишь?! Эти обвиняющие интонации, тон полный искреннего возмущения невозможно спутать ни с чьим другим. Ни тебе «здравствуй», ни «как поживаешь». Вместо этого наезд на пустом месте. Что за блядская прерогатива всех жаворонков? Звонить совам, будить и порицать, даже не задумываясь о том, что собеседник мог лечь спать каких-то пару часов назад. Самое мерзкое, они никогда не видят в этом проблемы. Но попробуй сделать наоборот, позвонить жаворонку после полуночи и получишь в ответ ушат говна и вопли такой громкости, что от них оглохнуть можно. — Уже не сплю, — ворчу я, потягиваясь. — Ты номером ошиблась? — К сожалению нет. Мне нужна твоя помощь. Если бы человеческое удивление можно было измерить, уровень моего пробил бы шкалу любого «охуетьметра». — Ты блядский инопланетянин, говорящий голосом моей сестры. Иди в жопу, я тебя раскусил. — Пиздец как смешно, Джозеф. Заткнись, будь любезен и послушай меня. Как мне не хватало этого командного тона. Прям как здоровенной занозы в заднице. Ещё в детстве я понял, что моя старшая сестра злобная, агрессивная сука с склонностью к захватническим действиям. Родилась бы она парнем, наверняка стала бы диктатором в какой-нибудь маленькой стране третьего мира. Или сделала бы карьеру в армии США, став самым молодым генералом в истории. Несла бы демократию всем кто недополучил. Спорить с ней бесполезно, бросать трубку тоже. Это лишь выведет ее из себя. Но я знаю ее болевые точки ничуть не хуже чем она знает мои. — Я весь внимание, Лори. Вот например. Она терпеть не может когда кто бы то ни было сокращает ее имя. Пока она пыхтит от недовольства, я тянусь за сигаретами, закуриваю. — У Нормана недавно появилась очень странный пациент, — произносит Лорен. Я знаю этот тон, состоящий на восемьдесят процентов из загадочных пауз к месту и не к месту и на двадцать из минимального количества информации. А ещё знаю, что Норманом зовут муженька моей сестры. — Он заявил, что за ним охотится призрак. Якобы, тот убил его друзей, а теперь преследует его. Многозначительная пауза затягивается. Лорен явно ждёт от меня какой-то реакции. Я громко зеваю прямо в трубку. — Ты меня вообще слушаешь? — Слушаю, — я подавляю ещё один зевок. — И пытаюсь понять, на кой чёрт ты решила поделиться со мной этим небывалым откровением. Не знаю насколько муж Лорен хороший психолог, но уверен, за его карьеру он слышал бредни и похлеще. А если не слышал, значит он не психолог, а тепличное растение. В смысле — овощ. — Ты должен подсказать Норману что-нибудь. Как успокоить пациента, переключить его внимание. Ты ведь все детство болтал об этих призраках и голосах в голове. Только и слышно было про Джо, который видит духов. От того как презрительно это звучит, меня передёргивает. Я, конечно, очень терпеливый парень, но какого хера эта сука себе позволяет?! Настроение, и без того паршивое, становится совсем уж говеным. А в таком состоянии я перестаю быть милым и добрым. — Могу посоветовать отличную клинику, — сладким голосом произношу я. — «Хигсвилл» очень достойная, врачи специализируются на шизотипических расстройствах. Накормят вашего психопата вкусными разноцветными таблетками — все как рукой снимет. — Очень смешно, — рычит Лорен. Неужели она ожидала другой реакции? Всю мою жизнь я слышу голоса и вижу мертвецов. С семи лет пытался бороться с системой, донести до окружающих, что это не бред, не безумие, а реальность. Трижды побывав в психушке, понял, что это бессмысленно и смирился с тем, что для мира я навсегда останусь опасным безумцем. Принял как факт диагноз «шизофрения» и с тех пор перестал пытаться убедить хоть кого-то в реальности призраков. То что я вижу и как с этим живу — мое личное дело. Лорен никогда мне не верила, насмехалась и называла меня чокнутым. Похоже по прошествии стольких лет она нихера не изменилась. Нет смысла пытаться донести до нее хоть что-то, все равно не поймет. — Это ребенок, — сердито произносит она. — Пациенту Нормана двенадцать лет. Решила ударить по живому? Хер тебе, сучка. Не прокатит. — Это меняет дело. Тогда «Хигсвилл» не подойдёт, там работают только с совершеннолетними. Лучше «Симонс» или «Медикал Хоуп». Отличные клиники. Правда в первой проблемы с дисциплиной у персонала. Иногда они распускают руки. Зато, в отличии от «Медикал Хоуп» отказались от колючей проволоки под напряжением, так что вид из палаты интенсивной терапии перестал быть таким уж мрачным. — Ты надо мной издеваешься? — А ещё у них есть бассейн. — Неужели ты настолько бессердечная скотина?! — Лорен почти кричит. — Это же ребенок! Маленький, испуганный мальчик! Ему плохо и страшно. А ты глумишься. Это уже становится смешно. Неужели она пытается давить на жалость? Пытается пробудить во мне сопереживание? После того как полила меня грязью всего несколько минут назад? — Лори, ты точно номером ошиблась. Напоминаю, ты звонишь своему брату. Тому самому, которого старательно игнорировала несколько лет. Тому что трижды лежал в психушке, имеет подтвержденный диагноз «шизофрения», а ещё не особо скрывает тот факт, что является героиновым торчком. И ты звонишь ему с просьбой помочь твоему любимому супругу, разобраться с каким-то пацаном, который выдумал страшную историю про призрака, чтобы привлечь к себе внимание. При том, что ты сама не просто не веришь в мистику, но и откровенно презираешь тех кто считает иначе. Так кто из нас издевается? — Я звонила твоим опекунам, — в голосе Лорен звучит удивление. — Люси сказала, что ты завязал с наркотиками и нашел нормальную работу. Люси — моя приемная мать и у нее рак в стадии ремиссии. Врач сказал, что ей нельзя беспокоиться иначе болезнь вернётся и сожжёт ее. Поэтому мы с Питером, моим приемным отцом, выдумали историю о моем успешном излечении от наркотической зависимости и возвращении в лоно общества. Херня, конечно, но Люси верит, потому что хочет чтобы это было правдой. Я не хочу чтобы Лорен проболталась и поэтому привычно вру. — Хорошо, с бывшим героиновым торчком. Это что, многое меняет? — Не многое, но кое что. — Что же? — Раз ты можешь вести нормальную жизнь после всего что пережил, то должен, по идее, испытывать желание помогать людям. А не закатывать глаза, драматизировать и ждать пока тебя пожалеют. Серьезно? Интересно, что она употребляет. Поделилась бы контактом своего дилера, похоже эта штука удивительно мощно прёт. Я не верю ни единому ее слову. Лорен никогда не интересовало ничего кроме нее самой. И я уже устал слушать этот бред. — Ты гонишь, милая сестрёнка. Причем делаешь это бездарно. Говори, какого хера тебе от меня надо? — Ну, конечно, — злобно шипит она. –Думаешь на тебе весь мир клином сошёлся? Какой же ты самоуверенный, невыносимый, раздражающий ублюдок. — А ты сучка, — не остаюсь я в долгу. — Самовлюбленная и фригидная. — Ты… ты… ты! — она задыхается от гнева. — Наркоман и шизофреник! Мы словно вернулись в детство. Обзываемся как капризные детишки. «Дура!», «Сам дурак!», осталось только подраться и чтобы родители развели нас по разным комнатам. Вот только родителей у нас больше нет. Мы давно уже перестали быть семьёй. И все же, мой гнев утихает. Даже странно. — Ты в отчаянии, раз решилась позвонить мне. Колись, сестрёнка. Что натворил твой психолог, раз ты решила наказать его знакомством со мной? В трубке слышно как она вздыхает. Протяжный, полный неимоверной усталости вздох. Закуриваю новую сигарету. Лорен щелкает зажигалкой на том конце провода. — Этот мальчик сын одного из членов городского совета. Его отец потребовал от Нормана вправить сыночку мозги. У него явные проблемы, но там нужен не психолог, а психиатр. А лучше экзорцист. Но отец ничего слышать не желает, а Норман боится ему возразить. Говорит, что лечение в клинике сломает ребенку жизнь. — И ты решила натравить на него меня? Вот это уже похоже на Лорен. Она с детства обожала настраивать других детей друг на друга и смотреть что выйдет в итоге. — Я хотела, чтобы ты рассказал Норману о том, что ждёт мальчишку без специального лечения, может слегка сгустил краски. Он человек мягкий, впечатлительный. Наверняка ты сумеешь его убедить. И тогда он избавится от этого пацана. — Чем он тебе не угодил? — Я не хочу чтобы у Нормана были проблемы с администрацией города. Но если он не справится, то его могут лишить лицензии. Мне кажется, что она чего-то не договаривает. По спине пробегает холодок, будто по позвоночнику ползет крупный паук с толстыми, волосатыми лапками. — С чего ты решила, что я стану тебе помогать? — Мы ведь одна семья, — тянет Лорен.- Ты ведь не откажешь мне, правда? Я ведь твоя любимая, старшая сестрёнка. Яд, которым наполнены ее слова того и гляди польется из трубки. Речь «любимой сестрёнки» оканчивается отчётливым, ехидным смешком. Меня охватывает секундная ностальгия по далёкому детству. Мы с Лорен никогда не ладили, но ее колкостей мне явно недоставало. — Конечно нет, милая, — подхватываю ее тон с лёгкостью. Во мне ничуть не меньше желчи, чем в ней. — Разве я могу отказать своей дорогой сестре? Но и ты должна понимать, что твоему любимому, младшему братишке кое-что нужно для полного счастья. — Сколько? — Три сотни. — Да ты охуел, братец. — Либо так, либо ебись со своими проблемами сама, сестрёнка. Похоже, сынок богатого клиента действительно сильно допек Лорен. Она даже не пытается торговаться. Жаль, я уже было настроился на долгий, полный взаимных оскорблений спор. — Хер с тобой, козлина. Но только попробуй что-нибудь выкинуть. — Буду паинькой, — мурлычу я. — Но как ты собираешься меня представлять своему благоверному? Это Джо, мой младший брат, я тебе про него рассказывала, он наркоман. Едва ли после этого он станет внимательно меня слушать. — Нет конечно, — возмущённо фыркает Лорен. — Я вообще не собираюсь говорить ему, что ты мой брат. Скажу, что ты мой коллега, работаешь в социальном центре. Арт-терапевт или что-нибудь подобное. Сегодня у нас вечеринка по случаю Хэллоуина, ты приедешь, поболтаешь с Норманом, расскажешь ему свою биографию под видом душещипательной истории какого-нибудь пациента и свалишь на все четыре стороны. Это уже становится интересно. Я хмыкаю, Лорен сердито сопит в трубку. Конечно, зарабатывать на ее нужде довольно мерзко с моей стороны, но я не чувствую себя виноватым, даже наоборот. Это неплохой шанс сунуть нос в ее личную жизнь, узнать что-то новое, потенциально полезное. Что-нибудь чем можно будет зацепить ее в будущем. Да и посмотреть, что она не договаривает про того пацана любопытно. — Но перед тем как я уйду, ты заплатишь мне пять сотен. — Мы же договорились на три! — За три, к тебе завалится твой любимый братик и расскажет о том как ему прекрасно жилось в дурдоме. А если тебе нужно театральное представление, с маскарадом в канун Дня Всех Святых, то будь добра, заплатить налог на спецэффекты. Она возмущена. Это слышно по голосу, по тому как она пыхтит, словно закипающий чайник. — Это шантаж! — Нет, Лорри, это справедливость. Шантаж — это если я потребую от тебя заплатить мне тысячу баксов для того, чтобы я не пришел к тебе в гости на твою вечеринку и не начал активно общаться с гостями, рассказывая им о том какой ты была кошмарной сучкой в детстве. — Ты не посмеешь, — шипит она. Я тихонько посмеиваюсь. Наивная у меня всё-таки сестра. Либо она думает, что мне все ещё семь лет. — Если мы договоримся и ты заплатишь мне пять сотен, я по доброте душевной не стану вести себя как конченый мудак. Все останутся в выигрыше. — Я тебя ненавижу, — цедит Лорен сквозь зубы. — Так что, мы договорились? — Будь ты проклят, скотина. Не смей приходить без костюма. Видимо, это означает согласие. Лорен скупо диктует мне адрес, записываю его на обрывке газеты. Она не прощается, но я и не жду от нее пожелания хорошего дня. Если Лорен думает, что я собираюсь тратить время и деньги на поиски и покупку маскарадного костюма, ее ждёт неприятный сюрприз. Единственный смысл маскарада на Хэллоуин — это защита от свободных призраков. Мне это все равно не поможет. Под какой бы маской я не скрывался, духи найдут меня, почуют как охотничьи собаки. Поэтому единственный способ пережить Хэллоуин — найти толпу побольше, врубить музыку погромче и надеяться, что мертвые заинтересуются кем-нибудь другим. А если ещё закинуться чем-нибудь весёлым, то вечер вовсе пройдет восхитительно. Куда лучше чем сидеть одному а пустой квартире в круге из соли и наблюдать бесконечный хоровод изуродованных, искареженных образов, чей шепот становится настолько громким и гнетущим, что перекрывает даже мысли, отчаянно бьющиеся в голове. Я пробовал пару раз, мне не понравилось. Так что лучше уж тусовка у Лорен. Заодно и подзаработаю. Дом моей старшей сестры находится в престижном районе пригорода. Боюсь представить сколько он стоит. Мне таких денег вовек не видать. Видимо психологи и соцработники неплохо зарабатывают. В окнах первого этажа горит свет, слышны смех и музыка. Двор, украшенный композицией из пластиковых тыкв, наверняка является гордостью садовника. Не верю, что Лорен сама ухаживает за лужайкой и кустами гортензии. На крыльце висит гирлянда из масс-маркета. Симпатичные летучие мышки шуршат крыльями на лёгком ветерке. На двери пластиковый скелет с красными светодиодами в глазницах. Когда дверь открывается, он начинает трястись, дребезжа костями и хихикая. Лорен ужасно скучная личность. Ее костюм буквально кричит об этом. Нарядилась домохозяйкой из 50х: платье с пышным подъюбником из сетки, нитка жемчуга на шее. Волосы уложены в высокий пучок. Такое ощущение, что на макушке у нее торчит подушечка для булавок. В руках миска с конфетами. Она бросает мне дежурную улыбку радушной хозяйки, потом узнает и лицо ее кривится. — Почему ты без костюма? Ну конечно, никакого приветствия, одни вопросы. Подумаешь не виделись столько лет. Кому какое дело? Семейные ценности — говно и бред для сопливых девочек. Улыбаюсь широко и радостно, слегка переигрываю, пожалуй, ну и пусть. Перед тем как идти сюда я принял дозу и чувствую себя легко и весело. Развожу руки в стороны, демонстрируя голубую рубашку в клетку и синие зауженные джинсы. Нарыл это барахло на дне шкафа, наверняка в какой-то момент Люси передала через Питера, а я не обратил внимания. Вот и пригодилось. — Разве ты не узнала мой костюм? — Нет, не узнала. И кто же ты? — Арт-терапевт из социального центра, твой друг и коллега. Существо, конечно, выдуманное, но красивое. Похож? — Клоун, — зло шипит она. Из глубины дома доносятся шаги. Приятный мужской голос окликает Лорен по имени, интересуется кто пришел. Сестра метает в меня последний, яростный взгляд. Оборачивается, шурша юбкой. Голос ее наполняется медовой сладостью. — Норман, милый. Помнишь, я говорила тебе о своем коллеге из социального центра? Я подхожу ближе к дверям, заглядываю через плечо Лорен. Смотрю на Нормана, испытываю разочарование. Муж сестры невысокий, пухловатый, начинающий лысеть мужчина. Он носит очки, которые не подходят ему по размеру и врезаются в кожу на висках. Должно быть от постоянного ношения подобного аксессуара его постоянно преследуют мигрени. У него приятное лицо безопасного тюфяка, круглые щёчки, маленькие глаза, массивный нос. На нем костюм пирата, но из-за полноты он выглядит комично. Чем-то напоминает Сми, персонажа мультфильма про Питера Пэна. В одной руке у него пластиковый стаканчик с пуншем, в другом игрушечная сабля. — Добро пожаловать на борт! — он широко и дружелюбно улыбается. — Я Норман Мэтьюз, капитан этой посудины. Он взмахивает рукой, обводя концом сабли холл. Смеётся, искренне довольный собственной шуткой. Я замечаю как Лорен закатывает глаза. Похоже, она слышит ее далеко не в первый раз. Я копирую улыбку Нормана, принимаю предложенный тон разговора, изображаю воодушевление и радость. — Приятно познакомиться, капитан. Меня зовут Джо. Протягиваю ему руку, вынуждая торопливо придумывать куда деть саблю. Он засовывает ее подмышку, пожимает мою ладонь с энтузиазмом. Руки у него маленькие, кожа очень мягкая, теплая и немного влажная. Пожатие слабое. — Очень рад познакомиться, — произносит он. — А почему вы без костюма? — Я в костюме, — улыбаюсь ему в ответ. — И кто же вы? — Серийный маньяк-убийца. Они ничем не отличаются от простых людей. Норман несколько секунд смотрит на меня прежде чем неуверенно хихикнуть. Поддерживаю его, смеюсь и он с видимым облегчением хохочет. Лорен возмущённо пыхтит за моим плечом. — На самом деле просто не нашлось времени озаботиться покупкой костюма, — извиняющимся тоном произношу я. — Заработался. — Джо работает арт-терапевтом, — влезает в разговор Лорен. — Учит детей контролировать эмоции и выплескивать их на холст. — Какая вдохновляющая работа, — восхищённо ахает Норман. — Жаль я абсолютно не умею рисовать, ведь это такой потрясающий инструмент для проработки эмоциональной напряжённости. Как по вашему, уровень тревожности пациентов заметно снижается после сеансов? Мое образование закончилось на уровне старшей школы, откуда меня благополучно выперли за неуспеваемость. Не потому что я тупой, просто в то время мне ещё не была известна точная дозировка лекарства от голосов. В общем, я куда больше времени проводил ловя приходы, чем штудируя учебники. Но пока меня лечили в психушке, пока я тусил в наркологическом центре, арт-терапию мне назначали не раз. На мой взгляд это единственное полезное знание, которое я вынес из своего лечения. Кроме умения изображать из себя того кем не являешься и трындеть о том, в чем абсолютно ничего не смыслишь, конечно же. — Все зависит от группы, — я делаю серьезное, задумчивое лицо. — От желания пациентов избавиться от мучающего их бремени, от готовности открываться, направить свои стремления на борьбу с недугом. Под этот аккомпанемент утягиваю Нормана из холла в гостиную, туда где играет музыка и на столе громоздятся блюда с закусками. Главенствует над угощениями огромная чаша с пуншем. В помещении полно народа, большинству слегка за тридцать, на всех дурацкие костюмы. Продолжая вливать в уши муженьку Лорен бессмысленную ерунду, мельком оглядываю гостей. Насчитываю трёх вампиров, двух ведьм, парочку бейсболистов и отряд потасканного вида зомби. С фантазией у друзей четы Мэтьюз грустно, что не говори. Норман, похоже, искренне интересуется моим арт-терапевтическим опытом работы. Попутно не забывает наливать мне пунш в котором алкоголя меньше чем в детской микстуре от кашля, предлагать закуски, представлять меня друзьям и коллегам, улыбаться и проявлять гостеприимство. Через четверть часа я уже знаю, что толстая тетка в костюме Снуппи, подруга Лорен по колледжу, парень в маске Зорро, тренер сестры по теннису, а парочка вампиров, коллеги с прошлой работы. — Лорен работала в суде, — доверительно вещает Норман. — Но там такая нагрузка, стресс, ненормированный график. Социальная работа тоже не сахар, зато ты всегда уверен в завтрашнем дне, работаешь с девяти до пяти и все праздники проводишь с семьёй. Замечаю Лорен, которая болтает с одной из девушек-зомби. Взгляд сестры грозит прожечь во мне дыру. Не то чтобы бесить ее было моим хобби, но я не могу удержаться и не помахать ей рукой. Она показывает мне средний палец, корчит зверскую рожу. Я читаю по губам: «Кончай пиздеть! Работай!» — Норман, позволите задать вам неприличный вопрос? — Что за вопрос? Он улыбается, но голос его становится несколько беспокойным. Невзначай он делает шаг в сторону, увеличивая расстояние между нами. Не думаю, что это осознанное действие, похоже на рефлекторную защитную реакцию. Любопытно. Ему тоже есть что скрывать? — Лорен кое-что мне рассказала, — признаюсь я, внимательно следя за его реакцией. — Пожалуйста, не сердитесь на нее. Она искренне беспокоится. Норман бросает на жену быстрый взгляд. Вид у него встревоженный и виноватый, словно у нашкодившего щенка. — О чем она вам рассказала? Дрожь в голосе выдает крайнюю степень беспокойства. Он пытается заглянуть мне в лицо, считать по глазам или мимике подсказку. Но я держу себя в руках лучше него. Едва ли он так переживает из-за своей работы. Он что-то скрывает от жены и это может оказаться очень ценным компроматом. Сознаю, что любопытство часто доводит до беды, понимаю, что это мальчишество, но мне плевать. Я имею право быть обиженным на Лорен. Пятнадцать лет презрения и игнора, ни капли сожаления, лишь манипуляция и надменность. Пусть это мелочно и гадко, я имею право подбираться к ее болевым точкам. Но глядя в бледно-серые, беспокойные глаза Нормана, я вижу в них не страшную тайну, не злость или агрессию, а потаённый страх и стыд. Он снова косится на Лорен и совсем вешает нос. Может быть его тайна куда более личная? Он импотент или типа того? У них с Лорен все ещё нет детей, а он возится с мальчишкой, которого моя сестра на дух не переносит. Проблемы с зачатием? Черт его знает. — Она сказала, что у вас есть пациент, мальчик, который утверждает, что его преследует призрак. Норман выдыхает, буквально сдувается как воздушный шар. Испуг в его взгляде сменяется на столь очевидное облегчение, что мне даже становится не по себе. — Его зовут Саймон. Действительно сложный случай. Синдром навязчивых состояний, впечатлительный ребенок с повышенной тревожностью. Подозреваю, что он причиняет себе физический вред. Все это на фоне ужасного стресса, тяжёлой ситуации в семье и неуверенности в себе. В двенадцать лет пережить такой кошмар. Не каждому взрослому удастся сохранить здравомыслие. Торопясь отвлечь меня от неудобной темы, Норман частит и глотает окончания слов. То что он говорит мне совсем не нравится. Это слишком знакомо мне, слишком близко. Я не хочу знать, что случилось с этим мальчишкой, но задаю вопрос. Сам не знаю зачем, ведь ответ мне и так известен. — Что стало причиной? — Смерть близкого человека, — вздыхает Норман. — Вернее трёх человек. — Родные? — Друзья. Очень неприятная история. Трое близких друзей мальчика погибли при довольно странных обстоятельствах. Психолог понижает голос, будто собирается рассказать мне страшилку. Едва ли это попытка меня напугать. Скорее всего Норман боится, что кто-нибудь расслышит наш разговор. Ему может нехерово влететь, если станет известно, что он треплется о личных проблемах своих клиентов. Но, похоже, страх того, что я снова заведу разговор о Лорен, подстёгивает его. — Трое мальчиков с разницей в несколько месяцев скончались от разрыва сердца. Конечно, я не видел их лично, но говорят, что вид у тел был кошмарный. Перед смертью они рвали на себе волосы, царапали себя. Лица их были ужасно обезображены. Так, что родители едва могли их узнать. По спине бегут мурашки, меня мутит. Делаю глоток пунша, он кажется безвкусным, отдает горечью. Несмотря на то, что я не в восторге от людей в принципе и детей в частности, то что описывает психолог, вызывает у меня неприятие. Не должны дети в двенадцать лет умирать от инфаркта. Норман утешительно похлопывает меня по плечу. — Понимаю, — утешающе произносит он. — Это ужасно. Но представьте каково бедному Саймону. Он остался совсем один. Мне не нужно представлять, я и так знаю. Вопрос лишь в том, что за мразь привязалась к пацану и что случится, когда она доберется до нее. Пойдет ли чудовище дальше или успокоится? Какова вероятность того, что следующей жертвой станет Норман? Если паразит из-за Завесы идёт по цепочке близких отношений, то психолог ребенка может оказаться эмоциональным маяком. В таком случае тварь сожрёт Нормана, потом переключится на Лорен, а потом, вполне вероятно и на меня. Конечно, наши отношения не самые теплые, скорее наоборот, но взаимная ненависть довольно сильная нить. Притягательная для чудовищ из иного мира. Самый главный вопрос, до каких размеров тварь отожрется к тому моменту и насколько сильной и яростной станет. — Я бы хотел встретиться с Саймоном. Не то чтобы я собираюсь спрашивать у Нормана разрешения, но он воспринимает мои слова именно как просьбу. Качает головой, хмурится. — Понимаю, вы хотите помочь, но едва ли арт-терапия ему поможет. Нужен психиатр, возможно даже лечение в клинике. Такой ответ меня слегка озадачивает. Лорен ведь говорила, что ее муженёк не желает отправлять мальчишку в психушку. Но нет, тон Нормана явно намекает на то, что он прекрасно сознаёт необходимость подобного шага. Хоть его и печалит подобный исход, он отдает себе отчёт в том, что не справится с проблемами ребенка. Конечно, ему мучительно это признавать. Ощущаю его томление, грусть и недовольство собой. Он очень хочет помочь, но это не в его силах. Только сейчас замечаю, что Норман все это время безотчетно поглаживает меня по плечу. Кошусь на маленькую, пухлую ладонь. Обычно я сразу считываю заинтересованные взгляды, направленные на меня со стороны обоих полов. Не то чтобы за мной толпы бегали, но лицо у меня достаточно смазливое, а высокий рост и худоба сейчас в моде. Ну и волосы, конечно же, густые, темные, длинной почти до задницы, привлекают внимание. Но поведение Нормана вызывает у меня вопросы. Психолог замечает мой взгляд, сдавленно ойкает. Торопливо прячет руки за спиной. Подозреваю, что сцепляет пальцы в замок. У меня в голове рождается предположение, но сейчас не время его обдумывать. — Знаете, — я смотрю ему в глаза. — Прежде чем устроиться работать в социальный центр, я какое-то время работал в клинике «Симонс». Слышали о такой? Он удивлённо качает головой. — Лорен говорила, что вы устроились в социальный центр сразу после окончания университета, — замечает он. — У нас всех есть свои маленькие секреты, не так ли? — я сладко улыбаюсь ему. Он вздрагивает. Черт, неужели моя догадка близка к истине?! Да быть не может! Лорен-то куда смотрела в таком случае?! Обрываю поток мыслей на эту тему, сейчас куда важнее направить разговор в нужное мне русло. Мне надо узнать, что случилось с этим пацаном. Что там Лорен говорила про своего муженька? Мягкий человек, да? Эхх, плакали мои пятьсот баксов. Делаю максимально серьезное лицо, понижаю голос. — Это психиатрическая клиника для несовершеннолетних. Врачи специализируются на шизотипических расстройствах и навязчивых состояниях. Лучшая из клиник штата, но вот нюанс — она все равно является сумасшедшим домом. И пациенты, находящиеся там, безумны, больны и опасны не только для самих себя, но и для общества. И если врачи или родители отправят туда здорового, пусть и проблемного ребенка, то можно считать, что они обрекают его на смерть. Чем дольше я говорю, тем тише и злее становится мой голос. Это слишком личное, болезненное воспоминание. По тому как меняется выражение лица психолога, понимаю, что нахожусь на правильном пути. Ужас затапливает его сознание. — Вы уверены, что мальчику нельзя помочь? Подпишите ему смертный приговор и рука ваша не дрогнет? Убьете его разум, метущееся, беззащитное сознание? Позволите реалиям лечебницы для душевнобольных развратить чистоту и невинность ребенка? Норман вжимает голову в плечи. Но этого мало. Я хочу, чтобы он прочувствовал на себе весь груз решения, которое собрался принять. — Сильнодействующие психотропные лекарства разрушат его личность, сотрут особенности характера. Он откажется принимать таблетки, тогда их начнут добавлять ему в еду. Перестанет есть, и его начнут кормить насильно. Станет буянить, привяжут к койке или запрут в изоляторе. Нарядят в смирительную рубашку, обколют успокоительными. Это будет продолжаться пока он не превратиться в тень самого себя. Психбольница ломает всех. Скажите, Норман, вы сможете спокойно спать после этого? Он дрожит. В глазах стоят слезы, даже очки запотели. — Какие ужасные вещи вы говорите. Слабак и тряпка. Ничего кроме отвращения он во мне не вызывает, но я долго практиковался и умею скрывать свои эмоции не хуже профессионального игрока в покер. Более того, умею демонстрировать противоположные тем что испытываю на самом деле. И я неплохо умею считывать людей. Норман предпочитает тактильное подкрепление. Я утешающе хлопаю его по плечу, слегка приобнимаю, как хорошего друга. Если моя теория верна, это должно сработать наилучшим образом. — Вы можете помочь ему, Норман, — проникновенно шепчу я. — Мы можем. Но вы должны рассказать мне все что знаете. Порой я бываю обаятельнее дьявола. Особенно когда мне что-то надо от людей. Может быть это нескромно, но у меня не так уж много поводов для гордости. Психолог смотрит на меня со смесью ужаса и надежды, словно на мессию. Чувствую себя чем-то средним между пророком, лайф-коучем и клоуном. Во что я опять лезу? Может чудовище просто сожрёт мальчишку и развеется. Хотя, кого я обманываю? Если оно убило уже троих, его аппетиты будут расти в геометрической прогрессии. — У меня есть записи сеансов, — неуверенно произносит Норман. — Конечно, это против правил, ведь информация конфиденциальная… Я подмигиваю с самым заговорческим видом, крепко сжимаю его плечо. — Это будет наш маленький секрет. Рабочий кабинет Нормана находится на втором этаже. Сюда не долетает музыка и гул праздничной толпы. Тишина нервирует, пока Норман возится с кассетами, я разглядываю обстановку, то и дело прислушиваясь к себе. Если меня одолеют голоса, никому мало не покажется. Но пока все благополучно. У духов сегодня раздолье, есть кого доставать помимо меня. Помещение неплохо характеризует хозяина: аккуратный, звёзд с неба не хватает, талантами не блещет. Домашний, удобный, мягкий, податливый. На стене справа от входа пасторальный пейзаж в простой деревянной раме. Слева диплом об окончании университета, лицензия и несколько свидетельств об окончании специальных курсов по психологии. Стол, конечно не настоящее красное дерево, а закос под него, но выглядит достойно. Документы в папках, ежедневник, письменные принадлежности, все на своих местах, разложено аккуратно, но без нездорового перфекционизма. В книжном шкафу помимо книг по психологии и справочников расставлены симпатичные безделушки: корабль в бутылке, бюст Юнга, гипсовая копия Парфенона, деревянная жаба с палочкой во рту. Вещи безобидные и приятные глазу. Помимо стола и шкафа из мебели в кабинете присутствуют пара удобных кресел, журнальный столик со стеклянной крышкой, секретер и диван с гобеленовой обивкой. Подозреваю, что Норман часто засиживается в кабинете допоздна и спит на этом самом диване. Будь я на его месте, то вовсе забаррикадировался бы в этом помещении и не выходил наружу до страшного суда. Все лучше чем спать в одной постели с фригидной сучкой Лорен. — Готово. Норман достает из секретера небольшой кассетный магнитофон, ставит на столик. Я сажусь на диван, закидываю ногу на ногу. Послушаем, что же из себя представляет этот Саймон и почему моя сестра так хочет от него избавиться. Треск и шипение. Шорох гобеленовой обивки, скрип пружин. Голос Нормана звучит мягко, успокаивающее, медитативно. — Здравствуй, Саймон. Меня зовут доктор Мэтьюз. Наш разговор записывается на пленку. У кассеты ограниченная продолжительность записи, поэтому в какой-то момент я попрошу тебя остановиться, чтобы поменять ее. Хорошо? Голос пациента бесцветный, едва слышный, отрешенный. В нем не ощущается ни намека на живость и эмоции, типичные для мальчиков десяти — двенадцати лет. — Хорошо. — У тебя есть какие-то вопросы по поводу предстоящего сеанса? — Зачем вы записываете разговор на плёнку? — Чтобы иметь возможность прослушать её позже и проанализировать твои ответы на вопросы. Это часть моей работы. Но если тебя нервирует диктофон, я могу выключить запись. На секунду пациент оживляется, в его голосе слышится беспокойство. — Вы дадите кассету родителям? — Нет. Я не стану никому ее передавать. — Тогда ладно, пусть записывается. — Почему ты не хочешь чтобы родители услышали эту запись? — Потому что вы будете спрашивать меня про старуху. А родители сердятся, когда я говорю о ней. Не верят в то, что она существует. — О какой старухе идёт речь? — Той что из считалки. — Расскажи мне о ней. — Вы будете меня ругать и скажете, что я все выдумал. — Нет, Саймон, я не стану тебя ругать. И обвинять во лжи тоже не стану. В мои обязанности входит выслушать все, что тебя беспокоит и постараться найти способ помочь избавиться от этих страхов. Я твой психолог, все что ты мне расскажешь останется строго между нами. — И на кассете. — Да, ты прав. Но кассету я никому не дам. Вздох ребенка напоминает шелест сухих листьев. Такой же легкий, невесомый. — Это все придумал Томми. Он сказал, что для нашей банды это будет испытанием храбрости. Он обещал, что это будет забавно. Я не хотел принимать в этом участие, но Стив и Картер назвали меня трусливым цыплёнком и дразнились. — Для вашей банды? — Мы так называли нашу компанию. Это Томми придумал. — Понятно. Томми был вашим главарем? — Вроде того. У него всегда было много идей. — И что же за испытание он придумал? — Мы должны были пойти в заброшенный дом на Шайнинг стрит и вызвать дух Мертвой Кошатницы. — Прости, но я не понимаю. Эта Мертвая Кошатница какой-то персонаж из городской легенды? — Про нее есть стишок. Вы разве не знаете? — Никогда не слышал. — Я могу вам его рассказать. Хотите? — Да, пожалуйста. — Ходит мертвая старуха, Рот разорван от уха до уха. Пальцы пообгрызли кошки, Нос отъели ей немножко, Высосали правый глаз, Она охотится на нас. Если попадешь ей в лапы, Не помогут мама с папой. Она вырвет твой язык, И тогда тебе кирдык. — Впечатляюще. Кто его придумал? — Не знаю. У нас в школе все мальчишки его наизусть помнят. — Значит, вы решили вызвать дух этой женщины? — Томми так решил. Он сказал, что это будет весело, но мне так не показалось. — И как вы пытались ее вызвать? Как Кровавую Мэри или Кэндимена? — Нет. У Томми была книга где рассказывалось про духов и способы их призыва. — Книга? Что-то вроде сборника городских легенд? — Да, наверное. Я не знаю откуда он ее взял. Он не давал нам ее читать. Говорил, что она очень ценная и он боится, что мы ее испортим. — Ясно. Значит как вызвать духа знал только Томми? — Да. Он сказал, что нам нужны будут свечи и мел. И выбрал день. Сказал, что лучше всего подойдёт канун Хэллоуина. Потому что родители разрешат нам погулять подольше и ещё что-то про занавески и особое задание для Картера. Я не понял о чём он говорит. — Значит, вы пошли в заброшенный дом? — Да. Мы забрались внутрь, через разбитое окно. В доме было грязно, плохо пахло. Томми показал нам картинку из книжки, которую надо было нарисовать на полу. Стив нарисовал, у него всегда хорошо получалось. Картер притащил какую-то картонную коробку из-под кроссовок. Мы расставили свечи, которые я принес из дома. Мама потом обвинила в их исчезновении горничную и уволила ее. — Что было потом? — С горничной? Я не знаю. — Нет, что произошло в доме? Саймон молчит. Слышно как он беспокойно ёрзает, шуршит обивка. — Томми сказал, что нам нужно зажечь свечи и сесть в круг. Мне не хотелось, пол был таким липким и там валялись крысиные какашки. Но остальные стали хихикать и дразниться. — Почему ты не ушел? — Не хотел чтобы они думали, что я трус. Решил остаться, что бы не случилось. Не верил в Мертвую Кошатницу, думал что это все глупая шутка. Но когда Томми начал читать заклинание из книжки, мне стало не по себе. Оно было на каком-то непонятном языке, звучало пугающе. Стало очень холодно, свечки начали трещать, казалось они того и гляди потухнут, хотя никакого ветра не было. Что-то заскрипело, захрустело. А Томми все повторял и повторял волшебные слова. Голос Саймона становится все глуше, в нем отчётливо слышны нервозные нотки. Говоря о произошедшем, он заново переживает тот вечер. — Мне стало очень страшно, хотелось зажмуриться и зажать уши ладонями. Но Томми сказал, что пришло время принести жертву. Картер передал ему коробку. Мальчик замолкает. Поскрипывают пружины дивана, шуршит блокнотом Норман. Молчание затягивается. — Мне обязательно рассказывать дальше? — Чтобы помочь тебе я должен знать обо всем, что произошло в тот вечер. Саймон молчит, психолог его не торопит. Шорох помех, тихий треск длятся и длятся. Кажется проходит не меньше десятка минут прежде чем мальчик снова говорит. — Хорошо, я вам расскажу. Но не хочу, чтобы вы это записывали. — Договорились. Магнитофон щелкает. Норман вынимает кассету, убирает ее в коробку. Я оглядываюсь в поисках пепельницы, но на журнальном столике только упаковка бумажных салфеток и магнитофон. Увы, в кабинете психолога курить не положено. — И что было в коробке? — спрашиваю я. — Секунду, — печально вздыхает Норман. — Сейчас я включу другую кассету. При этих словах он отводит взгляд и на щеках и лбу у него выступают бордовые пятна. — Дублирующий диктофон? Норман кивает. — Обычно я так не делаю, — извиняющимся тоном произносит он. — Но отец Саймона предупредил меня, что с мальчиком могут быть проблемы. От него уже отказались несколько специалистов. Я решил подстраховаться. Запись на второй кассете заметно хуже. Похоже диктофон находился на приличном отдалении от места где сидел Саймон. Сквозь шуршание и хруст помех голос мальчика едва различим. Он говорит через силу, будто каждое слово застревает у него в горле. Мне приходится наклониться к магнитофону, чтобы разобрать запись. — Я не знал о том, что они задумали, Стив тоже... Правда...Мы оба не знали. Когда Картер открыл коробку, там лежал котенок. Совсем маленький, у него ещё глазки не открылись… Томми сказал, что мы должны… принести его в жертву. — Томми потребовал чтобы вы убили котенка? Даже сквозь помехи можно разобрать возмущение и ужас в голосе Нормана. Саймон всхлипывает. — Он взял перочинный нож и ударил котенка в животик. Тот закричал как человек. Так страшно и громко... Томми сказал, что каждый из нас должен нанести удар. Картер рассмеялся, а Стив расплакался. Мне тоже хотелось заплакать, но я сдержался.... Было очень страшно. Он замолкает, что-то шуршит, слышны всхлипы, пронзительный звук с которым кто-то сморкается. Норман не торопит ребенка. Тот сам продолжает рассказ. — Картер взял у Томми нож и ткнул в котенка... Кровь брызнула во все стороны, попала мне на футболку и Стиву на шорты. Я закричал... Томми сказал, что мы тряпки и что если не возьмём нож и не ткнем им в жертву, то он никогда больше не будет с нами дружить. И всем расскажет, что мы трусливые гомики. Тогда Стив взял нож и несколько раз ударил в то, что осталось от котенка. Кричал, что он не гомик и не плакса. И что убьет столько котят сколько потребуется, чтобы это доказать... — Ты тоже ударил котенка ножом? — Он был уже мертвый, не шевелился, не дышал. Я видел его внутренности, они были такие влажные, бордовые, склизкие. Меня затошнило. Я не хотел этого!... Правда… Вы мне верите?! Саймон срывается на крик. Плачет по-детски отчаянно, захлебываясь рыданиями. Повторяет как заведённый «я не хотел». Норман пытается его успокоить. Удается далеко не сразу. Но все же, мальчик решается продолжить рассказ. — Томми приказал нам снова взяться за руки и повторять за ним слова заклинания... Мы успели произнести только несколько слов. Стало так холодно, что у нас изо рта валил пар. Пол вокруг начал покрываться инеем. А потом свечи вдруг ярко вспыхнули и погасли. Откуда-то из темноты раздался жуткий вопль. Мы страшно перепугались. И тогда появилась она… Мертвая Кошатница. Я ее видел так же близко как вас. Она была такой жуткой, уродливой. Без одного глаза, лицо все в следах от кошачьих зубов, носа нет. Она вопила так, что казалось у нас головы взорвутся.... Мы бросились бежать. Не знаю гналась ли она за нами, было слишком страшно, чтобы оборачиваться. Не помню как оказался дома....До утра прятался под кроватью в своей комнате. Ждал, что она придет за мной. — Ты общался с Томми и остальными после этого случая? — Да, мы же лучшие друзья… были лучшими друзьями. Норман выключает кассету. Я тру виски. — По словам Саймона они договорились никому не рассказывать о случившемся. Томми, его полное имя Томас Филлипс, убедил их, что это было тайным испытанием храбрости и братства. Через два месяца, за пару дней до Рождества, его нашли мертвым. Он упал с лестницы, сломал себе шею. Но насколько можно судить по слухам, умер не от падения, а от разрыва сердца. Говорят, мальчик был абсолютно седым, когда его нашли. Картина которую описывает Норман слишком очевидна для меня. Если бы эти малолетние долбоебы проводили свой ритуал в любой другой день в году, то даже перережь они всех кошек в радиусе сотни миль, ничего бы не произошло. Черт их дёрнул заниматься такой хернёй накануне Самайна. Одного из немногих дней, когда Завеса между миром живых и миром мертвых истончается до минимума. Но даже если так, беды бы не случилось, если бы в качестве жертвы выступало любое другое живое существо. Крыса, хомяк, кролик, канарейка, щенок. Но кто-то надоумил их принести в жертву именно кошку. Едва ли Томми нашел свою книгу в школьной библиотеке. Интересно, откуда она взялась и куда делась после ритуала? — Картер Уэлс погиб в начале мая, — продолжает Норман. — Его нашли в чулане. Та же история, что и с Томасом. Абсолютно седой, на лице гримаса ужаса. Не знаю что с ним случилось, но он был весь изранен, будто дрался с росомахой. Сначала Самайн, потом Йоль и Белтайн. Похоже ритуал оказался недостаточно силен и вырвать дух из-за Завесы целиком. Скорее всего предполагалось, что в ночь призыва Кошатница убьет всех четверых, но они сбежали и ритуал остался незавершенным. Но если круг замкнется, то тварь выберется в наш мир во всей красе. — Третий мальчик, Стив, скончался в конце июня? Норман недоуменно пялится на меня, потом кивает. — Откуда вы знаете? Разве об этом писали в газетах? — Догадался. Приятное тепло и лёгкость, которую дарила мне анестезия, сменяется ощущением стылого холода. Будто я сижу под дождем на продуваемой всеми ветрами скале. Ощущение близкой смерти, предвкушение скорой беды. Оно всегда настигает меня, когда приходит время вступить на путь неупокоенного мертвеца. Полифоническая трель телефонного звонка разрывает тишину. Норман достает из кармана телефон, смотрит на экран. Я наблюдаю за тем как он меняется в лице и новая волна беспокойных мурашек пробегает по моей спине. Куда более сильная, словно кто-то сунул мне за шиворот полную горсть снега. Практически уверен, что случилось что-то очень плохое. Муж Лорен извиняется, встаёт с кресла, отходит к окну. Я не слышу даже его голоса, говорит он тихо и неразборчиво, могу лишь наблюдать за эмоциями на лице и гадать. Беспокойство, удивление. Он что-то спрашивает. Выслушивает ответ и лицо его вытягивается словно резиновое. Глаза расширяются, брови взлетают так высоко, что едва не равняются с линией роста волос, рот округляется. Он спрашивает что-то ещё. Выслушивает ответ. Хмурится, все сильнее, пока не становится мрачным как кладбищенский ворон. Кратко отвечает, сбрасывает звонок. Оглядывается, взгляд у него пустой и растерянный. Я мгновенно оказываюсь рядом с ним. — Что-то случилось? Он кивает. — Мне звонил Саймон. Сказал, что призрак пришел к нему домой. Он в панике. Я не знаю что делать. — Вы не спросили где его родители? — интересуюсь я. Сам удивляюсь тому как спокойно и уверенно звучит мой голос. Где-то неподалеку дух, возможно, убивает ребенка. Разве это не повод для паники? С другой стороны Норман справляется с ролью паникующего обывателя лучше чем я. Крутит головой как бешеный, руки его трясутся. — Сегодня же Хэллоуин, — отвечает он. — Родители Саймона наверняка уехали на вечеринку к друзьям. Что если он один дома? Вдруг это обострение? Он может наделать глупостей. Он может сдохнуть, мысленно поправляю я, но вслух не произношу. Психолог и так трясется как припадочный. — Может стоит вызвать полицию? — предлагает он. Разве что на корм озверевшему духу. Если мои предчувствия не ошибочны, а рассказ Саймона правдив, пользы от копов будет столько же, сколько от мухобойки в битве с разъяренным мамонтом. — Полицейские с мигалками, скорее всего ещё сильнее напугают ребенка, — отвечаю я. — Что же делать? Норман мечется по кабинету, хватается за голову. Это начинает раздражать. Терпеть не могу истеричек любого пола. Мне бы не помешал разумный, здравомыслящий, спокойный помощник. Особенно учитывая ситуацию и полное отсутствие у меня средств защиты и избавлению от паразита. С другой стороны, легковерный, беспокойный истерик лучше поддается внушению. А у меня, похоже, нет времени убеждать кого-то другого. — Вы должны ехать к нему, — говорю я. — Он один в пустом доме. Напуган и остро нуждается в помощи. — Но ведь я всего лишь психолог, — неуверенно возражает он. — Саймон позвонил вам. Ни родителям, ни в полицию, а именно вам. Вы единственный человек, которому он доверяет. Скорее всего Норман единственный дебил, который взял трубку, но об этом лучше промолчать. Выражение лица психолога становится твёрже, в глубине глаз разгорается искорка уверенности. Насколько я знаю таких людей, это очень кратковременный эффект, следует поторопиться. Надеюсь запала хватит на то чтобы добраться до мальчишки. С остальным разберусь сам. Главное не дать духу сожрать его. — Я поеду с вами. На всякий случай. — Скорее всего у Саймона случилась паническая атака, — предполагает Норман. — Он мог увидеть кого-то одетого в маскарадный костюм ведьмы и испугаться. — Мог, — сухо киваю, беру его за рукав, тяну к двери. Пиздеть можно и по дороге. — В таком состоянии он опасен для самого себя. Бедный мальчик, может стоит позвонить его родителям? — Если вам повезет им дозвониться, пока они доедут, Саймон может натворить бед. Если к тому моменту он ещё будет жив. Норман кивает. Для психолога он слишком мягок и податлив. Едва ли дело в моем сверхъестественном обаянии. Скорее всего он просто теряется в стрессовых ситуациях. Мысленно я пытаюсь прикинуть что мне необходимо для защиты и понимаю, что едва ли смогу найти хоть что-то полезное в этом доме. Значит придется обойтись минимумом подручных средств. Меня это не радует. — Наверное стоит предупредить Лорен, — неуверенно предполагает Норман. Я торопливо мотаю головой. Все что угодно, только не это. Она устроит скандал, мы потеряем кучу времени и нервов. И когда мы вырвемся из ее цепких лап, спасать будет уже некого. — Не стоит ее расстраивать. Лорен будет беспокоиться. Вечеринка пойдет насмарку, а она так старалась, украшала дом, готовила. Мы выходим в коридор. Пока спускаемся по лестнице, Норман нервно хихикает. — Вообще-то, украшением дома всегда занимаюсь я. Лорен не хватает терпения развешивать гирлянды. Но вы правы, не стоит ей говорить. Почему-то она не хочет, чтобы я лечил Саймона. Говорит, что мальчик ее пугает. Мне даже пришлось перенести сеансы из моего рабочего кабинета к нему домой. Беззвучно матерюсь сквозь зубы. Лорен, тупая ты сука! Знала ведь, что с пацаном что-то не так. Ощущала на уровне рефлексов, тем же липким холодком в районе лопаток, леденеющими руками, сердцем падающим в пропасть всякий раз когда мальчик появлялся в поле зрения. Но не сказала ни слова. Пыталась использовать меня против ребенка, подписав тому смертный приговор. Мразь. Вечеринка в разгаре. В гостиной грохочет музыка, то и дело раздаются взрывы хохота. Пока Норман в холле ищет ключи от машины, я заглядываю на кухню. Там парочка в костюмах феи и ковбоя шепчутся, прижавшись друг к другу так близко, что кажется того и гляди перейдут из вертикального положения в горизонтальное. Заметив меня, они напрягаются. Машу им рукой, начинаю рыться на полках. Нахожу пачку соли, бутылку оливкового масла, полбутылки текилы. Сую нос в холодильник. Нахожу пучок мяты. Захватываю его, выдергиваю из подставки нож. Парочка пялится на меня в недоумении. Дарю им самую сладкую улыбку из своего арсенала. — Душа требует текилы, а без масла кулинарные изыски хозяйки застревают в горле. Придется совмещать. Они прыскают как школьники. Откланиваюсь под смешки и хихиканье. На выходе из кухни сдергиваю с крючка хозяйственную сумку, запихиваю набор юного бармена туда. Норман ждёт меня на крыльце. Направляемся к машине. По пути я выдергиваю из куста гортензии приличный веник, безжалостно кромсаю стебли ножом, заталкиваю цветы в сумку. Психолог в ужасе открывает и закрывает рот, сглатывает, вскрикивает. — Господи! Что вы делаете?! — Не задавайте дурацких вопросов. Так нужно. Не собираюсь я читать ему лекции о магической силе растений и цветов. У меня нет ничего из необходимого набора для защиты, так что придется импровизировать. А это утомительно и срабатывает едва ли в половине случаев. Он садится за руль, невозможно долго настраивает сиденье, потом возится с зеркалами, наконец, пристёгивается. Я первым делом включаю радио. Не спрашиваю можно ли курить в этой машине. Уверен, что нельзя, но меня это не ебет. Щелкаю зажигалкой. Норман косится на меня с испуганным видом, но рта открыть не решается. Я опускаю стекло до половины, отворачиваюсь к окну не столько для того, чтобы дым не шел в салон, сколько потому что меня бесит этот его беспокойный взгляд. Словно у побитой собаки. Ветер треплет и путает мои волосы. Это напоминает о встрече с Паразитом. Тогда тоже был ветер, но иной. Ледяной вихрь родом из-за Завесы. Уверен сегодня мне снова придется его ощутить. Во мне ведь нет ни капли героического. Я не силен, не умен, не обладаю какими-то особыми талантами. Зачем я в это лезу? Затылком чувствую, что Норман весь как на иголках. Мой мрачный вид, сумка набитая содержимым его кухонных шкафов и половиной куста гортензии не придают ему оптимизма. Стоило бы что-то придумать, объяснить свое поведение, но как назло в голову не приходит ни одной умной мысли. А потом меня озаряет. — Вы, наверное, гадаете, что со мной творится и почему я веду себя так странно? — Да, — он кивает. — А ещё мне ужасно жаль своих гортензий. Это очень редкий сорт, они стоят до первых морозов. — Все с ними будет в порядке, — я стряхиваю пепел в окно. — Корни целы, в следующем году будут лучше прежних. Хотя, с моей стороны это было слегка чересчур, извините. Просто мне пришла в голову одна идея, а я, как все художники, личность увлекающаяся, слегка перегнул. Зато, я кажется придумал как помочь Саймону избавиться от страхов. Норман бросает на меня быстрый взгляд. Хороший водитель, все внимание сосредотачивает на дороге. Но все же я успеваю заметить в его глазах затаенную надежду и облегчение. — Что за идея? — спрашивает он. — Саймон верит, что во всех его бедах виноват призрак. Вы скажете ему, что нашли медиума, который может прогнать духа туда откуда он взялся. Изобразим для этого простенький ритуал экзорцизма. Это поможет мальчику отпустить пугающий образ на котором он зафиксировался. Он сумеет побороть свой страх. Психолог кивает пока я говорю, барабанит пальцами по рулю. — Нечто вроде десенсибилизации? И почему мне самому это в голову не пришло? Потому что ты идиот. К сожалению такой ответ едва ли его удовлетворит. Потому что никакая десенсибилизация не сработает, ведь пацана действительно преследует дух старухи. Тоже не вариант. Ладно уж, выбираю максимально нейтральную версию. — Думаю, вы просто не рассматривали столь эксцентричный вариант решения проблемы. Он усмехается. Я закуриваю ещё одну сигарету и начинаю рыться в сумке, прикидывая что из собранного в кухне барахла может мне пригодиться. Машина сворачивает на широкую улицу. За окном начинают мелькать высокие вечнозелёные изгороди. Тут уже не дома, а самые настоящие особняки. Элитные, пафосные. Норман сворачивает на подъездную дорожку к одному из особняков. Внешне он ничем не отличается от соседних, только ни в одном окне не горит свет. Не лучший знак. Насколько мне известно испуганные дети предпочитают врубать иллюминацию на всю катушку. Либо Саймон не совсем обычный ребенок, либо мы опоздали. Машина останавливается возле гаража. Норман поворачивается ко мне. — Может стоит все-таки вызвать полицию? — И что вы им скажете? Что сын главы городского совета, находящийся в состоянии обострения психологических проблем, позвонил вам и сказал, что его преследует кровожадный призрак? Перед тем как идти в дом, я заглядываю в багажник автомобиля. Нахожу небольшой фонарик. Передаю его психологу, беру сумку и направляюсь ко входу в особняк. Норман трусит за мной, то и дело оглядываясь и цокая языком. Входная дверь приоткрыта. Здравый смысл подсказывает мне, что это нетипично даже для такого престижного района. В холле столь просторном, что здесь помогла бы поместиться вся моя квартира и ещё осталось бы место для лестницы, холодно, пусто и темно. Норман опасливо переступает порог, щелкает выключателем, но люстра под потолком не желает загораться. — Как странно, — бормотал Норман. — Может пробки выбило? — Может, — я пожимаю плечами. Не рассказывать же ему, что скорее всего это работа призрака? В присутствии сильных сущностей с Той Стороны техника ведёт себя очень странно. Я читал, что порой лампочки не просто перегорают, но и взрываются. Мрак и тишина вокруг слишком густые, физически ощутимые. Воздух влажный и холодный, пахнет так как в глубоком подвале в знойный летний день. Плесенью, сырой древесиной, землей и гнилью. С каждым шагом запах становится сильнее. И все же, это не правильное место. Здесь нет того самого ощущения близкой смерти. Норман включает фонарик, обводит лучом холл, лестницу, закрытые двери. — И где же нам его искать? — задумчиво произносит психолог и прежде чем я успеваю ответить кричит, запрокидывая голову. — Саймон? Где ты?! Эхо, рождённое его голосом разносится по холлу, резонирует от высокого потолка, рассыпается отзвуками. Я морщусь. Ну что за идиот? Теперь все кто кто находится в доме, неважно живые или мертвые, знают о нашем присутствии. Тихий скрип приоткрывающейся двери звучит протяжным стоном умирающего. Норман едва не подпрыгивает, наводит луч фонаря на дверь. Кошка, тощая, серебристо-серая, торжественно выходит из темноты, проходит мимо нас, садится в нескольких шагах около одной из дверей. Я провожаю ее взглядом, Норман поеживается. — Какие жуткие сквозняки в этом доме. Он будто вовсе не замечает животное, прошедшее в нескольких дюймах от него. Разглядывает приоткрытую дверь, прислушивается. Я поворачиваюсь к кошке. Она сидит, внимательно глядя на нас. Несмотря на полумрак, ее прекрасно видно. Она слегка светится и сквозь нее можно разглядеть дверной косяк. Кошка открывает пасть, но звука нет. Встаёт, тянется, царапая призрачными коготками дверное полотно. — Мне кажется, — произношу я. — Саймон может быть в своей комнате. Вероятнее всего прячется под кроватью. — Почему вы так думаете? — удивляется Норман. — Потому что он так уже делал. Вполне возможно он считает, что там безопасно. — Верно. — Думаю нам стоит разделиться. Так мы быстрее осмотрим дом. Норман оглядывается по сторонам, водит лучом фонаря по пустому, мрачному холлу. Я замечаю, что в кошачьих зрачках луч фонаря слегка искажается. Сами зрачки остаются неизменными, не думают сужаться, даже когда фонарь светит прямо в глаза призраку животного. — Думаете разумно разделяться? — Уверен. Это чистая правда. Я уверен, что не хочу чтобы Норман тёрся возле меня, когда я найду дух Мертвой Кошатницы. Возможно рядом окажется труп Саймона. Не хочу чтобы впавший в истерику психолог рассердил безумного призрака. Самого себя я ещё смогу защитить, а вот двоих человек, уже сложнее. Да и объяснить испуганному обывателю что за чертовщина творится в доме, будет проблематично. Тетушка Мэнь всегда говорит, что спящим не стоит смотреть на Ту Сторону. Иначе оттуда на них тоже могут посмотреть. — Чем быстрее мы найдем Саймона, тем лучше, — убеждаю я Нормана. — Но у вас же нет фонаря, — делает он последнюю попытку. — Ничего страшного. На первом этаже достаточно много окон, хватит света с улицы. Обещаю, что в подвал без вас я не полезу. Он кивает. — Ладно. Пойду наверх. Будьте осторожны. Дожидаюсь пока он поднимется на середину лестницы, прежде чем повернуться к кошке. Та снова беззвучно открывает пасть. — Давай, — говорю я, толкая дверь. — Веди меня к своей хозяйке. Мы оказываемся в столовой. Едва ли этим помещением пользуются на постоянной основе. Слишком вычурно и празднично выглядит обстановка. Массивный стол, покрытый белой скатертью, тяжёлые стулья с резными спинками, сервант, полный посуды, скорее праздничной, чем повседневной. Одни подсвечники, судя по мягкому блеску, сделанные из серебра, каждый на шесть свечей, стоят целое состояние. Пахнет болотом. Сгнившими травами и тухлой водой. Отвратительная вонь, тянется тяжёлым шлейфом откуда-то из глубины помещения. Здесь заметно холоднее. Я и так постоянно мёрзну, а на таком морозе в одной тонкой рубашке, мгновенно начинаю стучать зубами. Копаюсь в сумке, выдергиваю из кустика гортензии несколько цветков, мну в пальцах, скатывая в шарик. Выделяющийся сок течет по пальцам. Касаюсь ими висков, втираю в кожу слабо пахнущую жидкость, будто лекарство от мигрени. Едва ли это поможет если призрак решит наброситься на меня, но защитит сознание от волн негативной энергии. Поблескивающий в полумраке призрак кошки уверенно ведёт меня через столовую к двустворчатым дверям. Подозреваю, что там находится кухня. Останавливаюсь, прислушиваюсь. Тишина здесь имеет практически физическую плотность. Кажется кричи хоть во всю глотку, никто не услышит ни звука. Но призраки ведь бестелесны, они не могут общаться как обычные люди. Я сосредотачиваюсь. Столько лет учился заглушать голоса в голове, но так и не сумел освоить этот навык. Без наушников и плеера чувствую себя голым. Никогда бы не подумал, что буду осознанно пытаться услышать голос мертвеца. Более того. Буду искать мертвеца по голосу. В моей любимой книге «Истории спиритуализма» сэра Артура Конан Дойля довольно подробно рассказывается о способах контакта с духами умерших. Для этого требуется целый ритуал и напряжение воли группы человек. Но ни времени на подготовку, ни толпы последователей у меня нет. Но сегодня Самайн и я стою одной ногой на пороге Завесы и обычно у меня нет проблем с тем чтобы услышать мертвых. Достаю зажигалку. Язычок пламени дрожит в сыром, морозном полумраке. Подношу огонь к комочку трав. — In nomine Plutonis, domine mortuorum, ostende te et loquere mihi. Пламя будто втягивается внутрь крошечной бурой сферы. Шарик из трав в моем кулаке наливается теплом. Медленно, словно разгорающийся уголёк, он напитываются энергией, раскаляется, становясь все горячее. Между пальцами просачиваются тоненькие струйки дыма. Мой голос отдается эхом в пустынном помещении. Звучит незнакомо, громко и уверенно. Всякий раз когда мне приходится прибегать к заклятиям такого рода, слова сами возникают в голове. Словно кто-то рисует их на внутренней стороне век золотой краской. И этот кто-то подсказывает мне как именно следует их произносить. В любое другое время я не могу произнести ни слова на латыни. Струйки дыма стекают по моим пальцам, скользят в густом, неподвижном воздухе. Сперва танцуют, будто медлят, сомневаются в правильности решения, потом, собравшись, окутывают меня. Глаза щиплет, на мгновение дышать становится тяжело. Я закашливаюсь. Ледяной порыв ветра бьёт меня в спину. Оборачиваюсь за секунду до того как она успевает полностью появиться из темноты. Старуха. Тощая, сгорбленная, невыносимо уродливая. Редкие прозрачные седые патлы облепляют голый череп. Нос обгрызен, от него остался лишь небольшой кусок, нависающий над черным провалом огромного раззявленного рта. Один глаз горит нездоровым зеленоватым огнем, на месте второго сквозная дыра. Она тянет ко мне руки. Пальцы изъедены гнилью, местами на них отсутствует плоть и видны обнаженные кости. Тварь хрипит, я вижу как в ее пасти между рядами, слишком острых и длинных для человека, зубов ворочается похожий на скользкого дождевого червя язык. Из одежды на ней лишь лохмотья, давно переставшие напоминать платье. На тощих ногах сползшие шерстяные чулки и тапки с поеденными молью помпонами. Она двигается рвано, тяжело шаркает, будто не до конца владеет собственным телом. Ее шепот отдается в моей голове сухим, надтреснутым шуршанием. Будто песок осыпается с вершины холма. Чужой… зачем ты пришел сюда… уходи… скоро он будет здесь… Серебристая молния проносится мимо, задевая мою ногу. Кожу опаляет ледяным пламенем. Кошка трётся о тощие голени старухи. Я слышу ее мурчание, раскатистое, басовитое. Слишком громкое для такого хрупкого тела. Дети не должны умирать… малыши... умерли… он выпил их… он выпьет и тебя… уходи… Виски ломит. Шепот заполняет мое сознание, сосредоточиться хоть на чем-то становится невыносимо тяжело. Едкий, горький дым заполняет лёгкие. — Кто ты такая? Зачем ты убиваешь детей? Призрак мерцает, дрожит, расплывается. Его единственный глаз вспыхивает зелёным огнем. Я не враг... Дети не должны умирать… Я не убивала… Тот кто пожирает живых и мертвых заставил… Его волей призвана… Я ничего не понимаю. Голова кружится, к горлу подкатывает горький комок желчи. Кошка пронзительно мяучит, выгибает серебристую спинку. — О ком ты говоришь? У него есть имя? Сфера и рога… Осел и свинья… Знание и ложь… Кто заключает договор… Умирает навсегда… Старуха протягивает руку, указывает обглоданным пальцем на меня. Кошка истошно кричит. Звук напоминает плач младенца. Он будет выбирать… Два осколка… Должен быть собой… Чужой… Пока не принадлежишь… Моя голова того и гляди взорвется. Я кричу, пытаясь заглушить шелестящий шепот и кошачий вой. — Кто убил детей?! Страх… Дети не должны умирать… Не дай ему вернуть из темноты… Не дай исказить ещё сильнее… Ты можешь… — Я не понимаю! Что все это значит?! Я слышу топот. Он отдается гулом и грохотом. Слышу испуганные крики, что-то тяжёлое падает, разбивается со звоном и лязгом. Кажется весь дом грозит обрушиться мне на голову. Старуха тычет оголенной костью указательного пальца мне в грудь. Прикосновение обжигает словно раскаленная головня. Найди мое имя… Изгони… Прежде чем он придет… Норман врывается в столовую. Я хочу закричать, предупредить его, но дым забивается в лёгкие, заставляя зайтись кашлем. Сквозь выступившие на глазах слезы я вижу как он проносится прямо сквозь дух Мертвой Кошатницы. Старуха душераздирающе взвизгивает и рассыпается пепельными клочками тумана. Призрак кошки выгибается дугой, яростно шипит. Все до единого волоски на ее спине встают дыбом. — Джо! С вами все в порядке? Норман трясет меня за плечо. Я пытаюсь проморгаться. Голова раскалывается, во рту горький привкус желчи и дыма. Ноги подгибаются. Меня знобит. — Я нашел Саймона, — торопливо частит психолог. — Он действительно был в комнате. Похоже у него обострение, все говорит про какую-то кошку и жуткий голос, который велит ему бежать. Я позвонил его родителям, они приедут с минуты на минуту. Думаю, его стоит показать специалистам. Похоже все куда хуже чем мы думали. От его трескотни легче не становится. Хочется заорать во весь голос, в приказном порядке потребовать заткнуться, оставить меня в покое, убраться с глаз долой. Не знаю является ли это последствием контакта с духом или просто нервы не выдерживают. Этот тюфяк меня бесит, невыносимо. Как бесит мысль о том, что из-за него я должен лезть в очередную призрачную залупу и пытаться разгрести дерьмо, которое заварили четыре малолетних дегенерата. Никто мне даже спасибо не скажет за всю эту херню. И от этого тянет блевать. Хотя последнее, скорее всего, симптом отравления дымом. Стараюсь дышать часто и поверхностно. Надо держать себя в руках. Раз уж ввязался в охоту на призраков, придется довести ее до конца. Но сначала избавиться от придурка Нормана и защитить его сопливого подопечного. Я мало что понял из речи духа, но кое-что уловил. Похоже, дружки пацана умерли не от лап духа, а реально от страха. Столкновение с потусторонним может сорвать крышу обывателю. Я — живое тому доказательство. — Норман, вы умеете медитировать? Он внимательно вглядывается в мое лицо, будто ищет признаки надвигающегося безумия. Хлопает глазами. — Немного. Практиковался одно время, но так и не сумел разобраться во всех тонкостях. — Сойдёт, — отмахиваюсь я от его объяснений. — Главное что вы понимаете принцип. Возьмите на кухне пачку соли, несколько свечей и проведите с Саймоном сеанс медитации. Необходимо чтобы он провел в круге час, а лучше два или три. И не спускайте с него глаз, нельзя оставлять его одного ни на минуту. Продолжая говорить, я вытряхиваю содержимое сумки на белоснежную скатерть, оглядываю набор. Психолог следит за моими действиями, благоразумно помалкивая. — Скажите ему, что это часть экзорцизма. Пока специалист будет искать духа и проводить ритуал успокоения, молодому заклинателю следует закрыть свое тело и разум от возможного негативного воздействия извне. Откладываю в сторону бутылку масла, пачку соли из дома Лорен, текилу и нож. Запихиваю их обратно в сумку. Ворох трав остается на столе. — Если припрутся родители мальчика, скажите им, что это экспериментальная терапия. Позволяет осознать себя и дифференцировать внутренние переживания. Впоследствии это поможет их гуманизировать или гармонизировать, короче придумайте что-нибудь, вы же на психолога учились. Предложите присоединиться в конце концов. — Вы шутите?! — А похоже что я шучу? — вытаскиваю сигареты, закуриваю. — Скажите, что семейный сеанс благотворно повлияет на способности Саймона переживать эмоциональное давление и облегчит выход из стрессового состояния. Норман явно задумывается. — У меня на айподе были подходящие треки для медитации. Думаю если создать атмосферу релаксации, то аргументация будет восприниматься легче. — Кстати об атмосфере, — я указываю сигаретой на ворох трав и цветов гортензии. — Разотрите лепестки с солью, прежде чем насыпать круг. Лучше если это сделает сам Саймон. Скажите ему, что это часть защитного ритуала. — Умно, — хмыкает Норман. — Фитотерапия и воздействие на акупунктурные точки? — Ага, — стряхиваю пепел на дубовый паркет. — Вы справитесь. — Вы что, собираетесь уйти? — восклицает он испуганно. — Оставите меня одного? Я заставляю себя мягко улыбнуться вместо того чтобы плюнуть ему в морду. Нет, похоже дело не в усталости, он действительно меня бесит. — Представьте себя на месте родителей мальчика. Вы оставили ребенка на один вечер, возвращаетесь домой, а там сын в слезах и двое мужчин. Они могут воспринять это превратно. — Вы правы, — щеки Нормана слегка розовеют. — Они и мне-то не особенно доверяют, хотя я работаю с Саймоном больше полугода. — Станут доверять, — я хлопаю Нормана по плечу. — Уверен, вы отлично справитесь и Саймону станет заметно легче. — Вы слишком добры ко мне, — смущенно улыбается он. Это уж точно. Слишком добр, слишком терпелив. Стоило поменьше уделять внимания его болтовне. Но что сделано, то сделано. Хлопаю его по плечу. — Удачного вечера. Он торопится схватить меня за руку. Трясет ее, обхватив своими маленькими, мягкими ладонями. Пытается заглянуть в глаза. — Спасибо вам, Джо. Спасибо за помощь. — Я ничего не сделал, — мягко улыбаюсь я, пытаясь вырвать руку из его хватки. — Вы придали мне уверенности. Поддержали меня. Понимаю, для вас это мелочь, врождённое дружелюбие, искренность, не более того. Но для меня это очень много значит. Я буду рад снова с вами встретиться. Вот это вряд ли. Лорен отгрызет нам обоим головы. Я и так проебал пять сотен баксов, валандаясь с этим тюфяком, влез в какую-то дрянь, заработал себе мигрень, а ночь ещё даже не началась. Не хватало только вдрызг разругаться с сестрой. Она и так будет орать как одержимая, когда узнает, что ее план провалился. — Обязательно, — сладко улыбаюсь я. — А теперь мне пора бежать. Внезапные дела. — Экзорцизм? Он смеётся, добродушно и без капли наигранности. Наверняка думает, что это неимоверно смешная шутка. Я кисло улыбаюсь в ответ. — Свидание с одной миловидной домохозяйкой из пятидесятых. В его глазах мелькает что-то странное. Будто вспыхивает и мгновенно гаснет далёкая алая искорка. Норман отпускает мою руку. Все ещё улыбается, но лицо его каменеет, теряет живость эмоций. Я испытываю почти физическое облегчение, покидая особняк и мне глубоко насрать почему морду психолога так перекосило. Когда я спускаюсь по ступеням парадной лестницы, мне кажется, что воздух головокружительно свеж. Наконец-то отступает льдистая сырость и затхлость, верный маркер присутствия неупокоенных. Вдыхаю полной грудью, швыряю бычок в центр элегантной клумбы. У каждого человека должны быть маленькие радости. Серебристая кошка сидит на нижней ступеньке лестницы. Замечает меня, открывает пасть, заходясь в беззвучном крике. Я тянусь за новой сигаретой. — Веди. Она вскакивает, задирает хвост, словно флаг и торопливо чешет прочь. Я закидываю сумку на плечо и иду следом, раздумывая где в своей жизни свернул не туда и почему теперь вынужден изображать из себя Алису в стране чудес. С той разницей, что вместо Белого Кролика у меня дохлая кошка и голову с плеч мне могут снять не фигурально, а со всем уважением к традициям кровавого прошлого. Кошка не оборачивается. Либо чувствует, что я следую за ней, либо не сомневается, что именно так я буду поступать. Бесшумно скользит по асфальту, покачивая хвостом с таким важным видом, будто идёт по неотложным делам. Постепенно, сам не понимаю кто из нас начал это первым, мы ускоряем шаг. Вскоре кошка уже бежит, забавно подбрасывая тощий круп, отчего ее торчащий вверх хвост начинает ходить из стороны в сторону. Она слишком быстрая для обычного животного и не знает усталости. Мне не особо легко поддерживать необходимый темп, чтобы держаться чуть позади нее, следовать за светящимся в темноте серебристым маяком. Нам не встречается ни единой живой души. Улица словно вымерла, застыла, замерзла несмотря на кажущуюся теплоту последней ночи октября. В окнах особняков горит свет, но он кажется каким-то диким, потусторонним, неживым. Не видно ни единой тени, не слышно ни звука. Мир словно теряет краски, оставляя лишь ржавый свет фонарей и серебристое пятно, мчащееся впереди, увлекающее меня все дальше, глубже в полумрак и холод. Когда мы сворачиваем на Шайнинг стрит, я шестым чувством определяю нужный дом в череде маленьких, заросших бурьяном, полуразвалившихся остовов человеческого жилья. Мне кажется жутким и неправильным то, что такие дома находятся всего в нескольких минутах бега от элитного квартала. Но удивляться слишком поздно, кошка сворачивает с асфальтированной дороги и ныряет в заросли бурьяна, за которыми с трудом можно определить ржавую, низкую калитку. Нужный мне обветшалый коттедж с прогнившей крышей и облупившейся краской на стенах выглядит безобразно. Когда-то давно он был нежно-розового цвета, наверняка хозяева гордились его оттенком, далёким от современного, модного поросячьего. Но сейчас обрывки, свисающие со стен, делают здание похожим на жертву смертельного ожога, чья кожа медленно отслаивается от серой плоти. Забитые толстыми досками окна незряче пялятся на меня грязными стеклами. Визг, который издает калитка, напоминает хрип. Стоит сделать шаг за забор и мои руки мгновенно леденеют, словно я окунул их в жидкий азот. Пальцы едва гнутся от обжигающего холода. Дыхание вырывается изо рта облачками белоснежного пара. Я думал, что холод в особняке Саймона был невыносимым, сейчас понимаю, что глубоко ошибался. Эта земля принадлежит мертвым. Серебристый всполох мелькает в густой траве, я следую за ним, удивляясь тому что сорняки ещё не обратились в лёд. Растения прекрасно считывают эмоциональную атмосферу и энергетику места на котором растут. Здесь нет ничего кроме остролистной осоки, крапивы, чертополоха и бурого шипастого кустарника. Колючки цепляются за одежду, царапают кожу, пытаются ухватить за волосы. Мне приходится остановиться, собрать растрепавшиеся пряди в пучок. Это простейшее действие мгновенно отзывается пульсацией и болью в затылке. Иногда мне кажется, что мои волосы обладают собственным сознанием и изрядным свободолюбием. Тяжёлые, густые, они постоянно путаются, но стоит их собрать и моя многострадальная голова взрывается от боли. А при попытке обрезать я вовсе едва не теряю сознание. Тетушка Мэнь говорит, что волосы человека — это проводник энергии. Хотел бы я знать, кто находится на том конце и почему он так противиться тому, чтобы я отрезал эту ниточку. Пробираясь сквозь заросли бурьяна, стараюсь внимательно смотреть под ноги, чтобы не оступиться. Когда-то здесь была выложенная квадратной плиткой дорожка, но сейчас ее практически не видно под слоем жухлой листвы и травы. Взгляд то и дело натыкается на странные артефакты, покрытые бурым налетом патины и присыпанные землёй. Блюдце, перепачканное точками алого воска, давно потерявшее белизну. Рука пластиковой куклы, резина выгорела до пепельного оттенка. Запутанный обрывок колючей проволоки, весь в пятнах ржавчины. Оправа без одной линзы, вторая изуродована вязью трещин. Растрёпанное птичье гнездо с осколками яичной скорлупы. Задний двор представляет собой темную чащу разросшихся деревьев и густых кустов. У корней что-то безостановочно шуршит, мелькают гибкие, пегие тела. Не хочу знать крысы это или духи мертвых кошек. Навес над небольшим крыльцом покосился, ливнесток зарос рыжим мхом. Призрак серой кошки легко вспрыгивает на ступеньки, юлит между нагромождением мусора, наваленным перед дверью черного хода. Какие-то коробки, пачки газет, пожелтевших от времени и слипшихся в единую массу. На двери нацарапано несколько нецензурных слов и чьи-то имена. Я замечаю то самое разбитое окно, о котором говорил Саймон. Кто-то оторвал одну из досок, она валяется в траве, протягивая к небу длинные, ржавые гвозди. Земля под окном усыпана осколками стекла. Призрак кошки вспрыгивает на подоконник и исчезает в глубине заброшенного дома. Мне адски, до дрожи в коленях, до отвращения и дурноты не хочется следовать за ней. Но раз уж пришел, глупо поворачивать назад. Окно достаточно низкое, забраться внутрь не представляет проблемы. Взяться за раму, подтянуться и вот уже я внутри. Разглядываю разрушенную, изуродованную кухню. Морщусь от сильного запаха гнили и разложения. По идее дом заброшен так давно, что вонять здесь попросту нечему. Но смрад витает в воздухе, наполняет легкие, оседает в горле и на языке. Все здесь скрипит, трещит, похрустывает. Кажется дом бьётся в конвульсиях, вздыхает и охает. Осторожно спускаю ноги с подоконника. Пол ходит ходуном, в нескольких местах виднеются дыры. Доски повизгивают при каждом моем шаге, прогибаются, дрожат. Вокруг полно осколков разбитой посуды, бутылок, пластиковых банок для хранения круп. На некоторых ещё можно разглядеть надписи, крупным, неровным почерком. «Чечевица», «Овсянка», «Чай». Содержимое, если оно когда-то здесь и было, давно сгнило и рассыпалось в прах. Очень много пыли и мои кроссовки оставляют на ней отчётливый след. В углу возле ржавого остова холодильника стоит пластиковая кошачья миска. Ещё несколько похожих валяются в углах. Не знаю сколько кошек было в этом доме, но явно больше пяти. Моя серая провожатая дожидается пока я проберусь через горы мусора и переломанной мебели. Сидит на пороге кухни, вылизывая прозрачную лапу серебристым языком. Когда я подхожу ближе, она зевает и ныряет в дверной проем. Я останавливаюсь на пороге. Мне становится нечем дышать. Воздух в этой комнате, наверное когда-то это была гостиная, обжигает лёгкие. Смрад гнили и смерти настолько силен, что кажется осязаемым. Мгновенно пропитывает мои волосы, одежду, кожу. Комок желчи устремляется к горлу, сдержать его не представляется возможным. Единственное что я успеваю, отвернуться, чтобы не наблевать себе на кроссовки. Темное, мрачное помещение с закопченными стенами и провисшим потолком. Мебель: остов дивана, разбитое кресло со спинки которого свисают клочья обивки в мелкий цветочек, разломанный шкаф, сдвинуты к стенам. По углам валяются кучи хлама, когда-то являвшие собой важные и ценные для владельцев вещи. Выгоревшие фотографии в рамках, книги, милые сердцу пустяки, изуродованы и изорваны, присыпаны мусором. Ровно в центре комнаты на серых досках пола намалеван пентакль. Мел плотно впитался в дерево. Толстые белые свечи оплывшими кляксами растеклись по углам пятиконечной звёзды. А в центре на размокшей, набухшей от сырости картонке застыло черным пятнышком иссушенное тельце котенка. Кошка подходит к нему, бодает лбом неподвижный комочек, пронзительно мяучит. Поворачивается ко мне. В сумраке ее глаза горят зелёным огнем. Я оглядываю комнату, стараюсь дышать как можно медленнее и реже. В носу жжет от кислоты, горло дерет, рот наполняет горькая слюна. Несмотря на то, что желудок пуст, спазмы не прекращаются, рвотные позывы заставляют меня то и дело сглатывать. Спина мокрая от пота и кажется начинает покрываться льдом на сверхъестественном морозе. Старуха требовала узнать ее имя. Это единственный способ призвать ее и подарить покой. Здесь должна быть хоть одна подсказка. Времени на то чтобы рыться в городском архиве у меня нет. Едва ли Норман настолько хороший дипломат, чтобы продержать семью Саймона в защитном круге несколько суток подряд. Хорошо если они вообще согласились на идиотскую брехню про семейную медитацию. А может быть их уже и в живых-то нет. Хотя тогда пентакль бы уже разрядился. Но он фонит так, что ноги подкашиваются. Обхожу центр комнаты по большой дуге, пробираюсь сквозь завалы мебели. Сажусь на корточки перед горой отсыревшего мусора. Начинаю рыться среди слипшихся бумаг и потускневших рамок со слепыми фотоснимками. Грязь, гниль и тлен. Не разобрать ни слова, ни знака, ни изображения. Пальцы разгребающие склизкие комки, сводит от холода. Желудок бунтует, меня то и дело бросает в жар, пот катится по спине, выступает на лбу и висках, мгновенно замерзает. Кажется я уже должен был привыкнуть к невыносимой вони, но организм считает иначе. Голова кружится, перед глазами плывет. Вдруг, пальцы натыкаются на что-то твердое. Вцепляюсь в предмет, боясь упустить, потерять его в мешанине отбросов. Вытягиваю на свет. Останки каминных часов, механизм разбит на куски, стекла нет, циферблат погнут, минутная стрелка отсутствует. Разглядываю их и сердце ноет от щемящей боли. Снизу на подставке пластинка с гравировкой. Надпись практически стёрлась, да и прежде едва ли была хорошо читаемой. Что есть сил тру табличку рукавом, вглядываюсь. «…. Эмили от любящего ее….» Эмили. Значит ее звали Эмилия. Хочется верить, что этого будет достаточно. В идеальных условиях нужна фамилия и присутствие кого-нибудь из родни. Но чего нет того нет. Оборачиваюсь к пентаклю. Призрак кошки свернулся клубком в самом центре знака. Когда я подхожу ближе, она поднимает голову. Коротко мяукает. Я не мастер разбирать кошачью речь, но мне кажется, что она знает о том, что должно произойти и просит поторопиться. Осматриваю пентакль. Он выполнен кустарно. Южный угол смотрит на восток, защитные знаки либо перепутаны, либо осознанно изображены в неверном порядке. В шаге от места жреца нахожу перочинный нож с насквозь проржавевшим лезвием. Тут же обнаруживаю ту самую «книгу» Томми. Это тонкая книжка в жёсткой обложке. Страницы напитались влагой, распухли и слиплись. Открываю наобум и обнаруживаю, что внутри распечатанные на принтере листы, вклеенные поверх обычных тетрадных листков в клетку. Местами поверх распечаток было что-то написано ручкой, но чернила расплылись. Единственное что мне удается разобрать, кусок текста в нижнем углу. Похоже на ссылку, но прочесть удается лишь кусок «…retknow…com». Не густо. С сожалением захлопываю тетрадь и начинаю готовиться к ритуалу. Мне с трудом верится, что он вообще сработает, без необходимых материалов, без подготовки, в месте насквозь пропитанном гнилью и распадом. Пытаясь убедить себя в том, что задача вовсе не непосильная, припоминаю какую-нибудь мотивирующую цитату из «Истории спиритуализма», но как назло на ум ничего не приходит. Единственное что приходит мне в голову, это ритуал очистительного пламени. Пентакль необходимо разрушить и я берусь за работу. Тонкая струйка соли повторяет звезду, замыкает круг. Проверяю не осталось ли пропущенных мест, заполняю все до единого пробелы. Раскладываю предметы по лучам звёзды. С востока на запад по часовой стрелке. Марс, Металл, покрытый ржавчиной перочинный нож. Бахус, Одиннадцать, бутылка текилы. Плутон, Энергия и Смерть, невесомое тельце котенка. Геката, Луна и Серебро, книга. Меркурий, Проводник, разбитые часы. Нахожу на кухне целую пластиковую миску. Приношу в комнату, наливаю в нее масло до краев и ставлю в центр пентакля. Кошка любопытствует, сует нос прямо в жидкость, но поверхность остаётся непотревоженной. Я слышу как она недовольно фыркает. Остаётся самое сложное. Распускаю волосы, не могу удержаться от вздоха облегчения, когда тупая боль в затылке отступает. Беру кухонный нож, который утащил из дома Лорен. Заношу левую руку над миской полной масла. Зажмуриваюсь. — Mars bellator, Bacchus dat messem, Pluto dominus mortuorum, Hekate videntis, Mercurius observator, Vulcanus dominus de flamma. Лезвие ножа рассекает мою ладонь. Первые капли крови с тихим плеском падают в сосуд с маслом. Переворачиваю руку ладонью вниз. Чаша должна переполниться. — Clamo ad te. Voco sanguinem, ferrum, scientiam, argentum, vitam et mortem. Масло медленно, будто нехотя переливается через край, расползается по поверхности пентакля. Я сжимаю раненую руку в кулак. — Явись передо мной, Эмилия! Она проявляется в центре знака, словно изображение сотканное из тумана медленно обретает объем и плотность, узнаваемые, уродливые черты. Ее лицо мелко дрожит, как вода по которой пробегает рябь. Чужой… успел… отпусти меня… во тьму… Кошка трётся о ее ноги. Мурчит, сверкает зелёными глазами. Я чувствую невероятную слабость и неимоверную силу. Будто где-то далеко неизвестный мне благодетель повернул вентиль и внутрь меня волной хлынула энергия. Чуждая, дикая, нестерпимо холодная и обжигающая. — Flamma mundans accendet! Tenebrae peribunt! Окровавленной рукой достаю из кармана зажигалку. Язычок пламени дрожит, танцует на неощутимом ветру. Когда я наклоняюсь к звезде, ноги мои подкашиваются. Падаю на колени перед духами, взирающими на меня в ожидании конца. Одно движение и пламя с ревом взвивается до небес. Я едва успеваю отклониться в сторону от огненного шторма. Опрокидываюсь на спину. Исполненный муки вопль оглашает тишину. Он множится и двоится, набирая силу, оглушая, безжалостно разрывая барабанные перепонки, уничтожая мой разум и мое сознание. В отчаянной попытке защититься, зажимаю уши руками, сжимаюсь в комок, кричу от боли, но не слышу собственного голоса. Это длится вечность, но она пролетает за несколько секунд. Когда я решаюсь открыть глаза, то понимаю, что все закончилось. Лежу на полу, весь мокрый от пота, перепачканный кровью, сажей и крысиным дерьмом. Вдыхаю затхлый, пахнущий пылью воздух. Такой невыносимо сладкий. С огромным трудом заставляю себя сесть. Роюсь в карманах, нахожу не самый чистый носовой платок и перетягиваю им руку. Только после этого решаюсь посмотреть на пентаграмму. Выжженный круг черной соли убеждает меня, что все действительно кончилось. По крайней мере для обитавших здесь призраков. Все ритуальные предметы обратились в пепел. Теперь я понимаю Саймона, говорившего о том, что он не помнит как добрался до дома. Пока я выбираюсь из развалин, пока бреду через полгорода до своей квартиры, в голове не возникает ни единой мысли. Пустота и тишина. Странное ощущение не то покой, не то затишье перед бурей. У меня едва хватает сил стянуть с себя грязные тряпки, смыть кровь и грязь с тела и волос. До кровати я доползаю едва живым. Забываю даже про спасительную инъекцию. Засыпаю прежде чем успеваю закрыть глаза. И снова телефонный звонок вырывает меня из темноты. Я с трудом отрываю голову от подушки. Голова раскалывается, все до единой мышцы болят, кости ломит. Сползаю с кровати, на автомате нажимаю кнопку «плэй» на магнитофоне. Квартира наполняется музыкой. Только после этого беру трубку. — Сукин ты сын! — Привет, Лорен. — Я не знаю что, мать твою, это было, — начинает она. — Такую же мою как и твою, — огрызаюсь я. — Давай сразу к делу. Я проебался, ты в ярости, что дальше? — Ты вообще о чём? — удивляется она. В ее голосе искреннее недоумение. Нихрена не понимаю. Она ведь должна пытаться меня растерзать, разве нет? Интересно, сколько я проспал? Может пару лет? Смотрю на часы. Семь тридцать утра. Выходит с момента моего возвращения домой прошло каких-то четыре с небольшим часа. — Ты разве звонишь не для того чтобы меня проклясть до седьмого колена? — интересуюсь я. — А ты что успел что-то натворить? — хмыкает она вполне беззлобно. — Смотря когда. — Кончай нести херню, братец. Я хотела узнать что ты сделал с Норманом? Как тебе это удалось? Вот теперь я точно, на все сто процентов, абсолютно, нихера не понимаю. — Что именно, можешь объяснить толком? — Да я сама бы хотела узнать, — хмыкает Лорен. — Чем бы ты там его не мотивировал, но вчера это было нечто! Он поехал к этому пацану, Саймону, провел какой-то пиздец замысловатый сеанс группового психоанализа всей этой ебанутой семейке и они в полном восторге! — Серьезно? У меня челюсть отвисает. Надеюсь, это все дурацкая затянувшаяся шутка. Или на худой конец кошмарный сон. Точно! Я все ещё сплю и это мне снится. Ну не может же судьба быть ко мне так жестока. Судя по радостному щебету Лорен может и не только так, но и ещё хлеще. — Абсолютно. Стала бы я тебе просто так звонить. Короче, что бы ты там ему не наплел, это сработало. Пацан чувствует себя прекрасно, родители Нормана едва на руках не носят. Кажется, теперь у нас начнется новая жизнь. Богатые клиенты, загородный клуб по выходным. Может быть Норман даже откроет приемный кабинет в центре. Блядь! Внутри меня закипает ядовитый вулкан ненависти. Ну как так?! Почему мир настолько несправедливое дерьмо? Я едва не сдох вчера, спасая малолетнего сопляка и исправляя его косяки, а героем и всеобщим любимцем стал этот очкастый, истеричный долбоеб. — Поздравляю, — рычу я в трубку. — Ага, спасибо, — Лорен не замечает того как изменился мой голос. Или делает вид, что не замечает. — Ты, кстати, не забрал свои деньги. Может перевести их тебе на счёт? Да она, блядь, издевается! Огромным усилием воли я подавляю рвущийся наружу рев ненависти. Заставляю себя сделать глубокий вдох. — Смеёшься? Откуда у меня счёт? — Действительно, — легко соглашается она. — Не подумала. Ладно, давай встретимся, отдам тебе твои триста баксов. — Пятьсот, Лори, — с нажимом произношу я. — Не будь таким жадным! Блядь! Меня уже трясет. Возможно это симптомы надвигающейся ломки, я пропустил прием и меня должно начать херовить. Но что-то подсказывает мне, что пока виной всему этот волшебный звонок. — Кто бы говорил, — держать себя в руках становится все тяжелее с каждой секундой. — Напоминаю, это твой муж получил джекпот моими стараниями. — Ладно, — тянет она. — Сможешь подъехать в центр через полчаса? Пошла ты нахуй! С каким бы невероятно сладостным удовольствием я мог бы сейчас швырнуть трубку на рычаг. Но пять сотен заставляют меня быть умничкой. Но даже ради них я не готов сорваться с места и мчать в центр города прямо сейчас. — Времени семь часов утра, Лори. Я только глаза продрал. — Слушай, я собираюсь на работу, потом у меня маникюр и тренировка. Не будет времени с тобой пересекаться. Я слышу как она недовольно пыхтит. Начинается. Благодарность моей сестры имеет четкие, прописанные границы. И они кончаются там где начинается зона ее комфорта. Проще говоря, она, конечно, скажет спасибо, но пальцем не пошевелит чтобы продемонстрировать признательность. Так и хочется сказать какую-нибудь гадость. Чувствую себя нигером в стране образца шестидесятых. Неужели со мной вообще не нужно считаться? Мой голос сочится ядом, надеюсь она услышит его и умрет от отравления. — Может оставишь деньги под ковриком со стороны черного хода? А я заеду и заберу их. — Серьезно? — Лорен задумывается, ее голос заметно веселеет. — Давай. Норман как раз сегодня выходной, дома никого не будет. — Лори, я вообще-то пошутил. — Да мне насрать. Значит под ковриком. Если не заберёшь до восьми вечера, буду считать, что они тебе не нужны. — Ну ты и сука, — невольно восхищаюсь я. — Это семейное. Бывай, братец. В первое мгновение мне хочется послать все нахер, упасть на кровать, закрыть глаза и забыть все как страшный сон. Ничего не было. Я не разговаривал со своей сумасшедшей сестрой, не встречался с ее ублюдским подкаблучником-мужем, не сталкивался с блядским духом мёртвой старухи, не совершал никаких ритуалов. И уж тем более не узнавал о том, что моими стараниями тупорылый мозгляк Норман добился какого-то неебического успеха. Ничего не было! Это все кошмар и когда я проснусь все будет как обычно. Но потом я сознаю, что пятьсот баксов — это пятьсот баксов. Если переводить их в привычную мне валюту, это двадцать пять доз или неделя беззаботного существования. А при хорошем раскладе, так и полторы недели. Никаких проблем, только лёгкость и умиротворение. Никакой ебли в голову. Релакс, мать его. Я, конечно, гордый и себялюбивый мальчик, но, сука, неужели не заслужил немного покоя? На самом деле это решает дело. Гордость гордостью, а бабки бабками. Возле дома сестры я оказываюсь только после полудня. Сначала приходится долго приводить себя в порядок. Одни только волосы, мать их, занимают меня на добрый час. Заснуть с мокрой головой, о чем я только думал? В очередной раз убеждаюсь, что район, в котором живут Лорен и ее подкаблучник, отличное место. Днём он будто вымирает, все до единого жители разбегаются по делам, работам, занятиям. В разгар рабочего дня здесь так тихо и безлюдно, что душа радуется. Можно без проблем прийти, сделать свои дела и убраться, никто не станет пялиться тебе в след и задавать дурацкие вопросы. Никаких любопытных старух, приставучих детей и праздных домохозяек. Очаровательное местечко. Я обхожу дом, любуюсь общипанным кустом гортензии. Слегка сожалею, что не выдрал его с корнем. Раздумываю, не стоит ли завершить начатое. Решаю, что это слишком мелочно. Детская месть. Подхожу к крыльцу со стороны заднего двора. Приподнимаю симпатичный прорезиненный коврик с надписью «Дом, милый дом». Белый конверт лежит на обещанном месте. Открываю, пересчитываю купюры. Надо же, не обманула. Поднимаю голову и понимаю, что на пороге кухни стоит Норман. Вид у героического психолога возмущенный и ошарашенный. У меня самого на лице примерно такое же выражение недоуменного охуевания. Сука, его же тут быть не должно! Неторопливо прячу конверт в карман, сдвигаю наушник, как раз вовремя, чтобы услышать сакраментальное. — Кто ты такой и что тут делаешь? Вау. Оказывается комнатная собачка Лорен умеет рычать. Пискляво, конечно, но старательно. Даже брови нахмурил. — А ты разве меня не узнал? — я ехидно скалюсь. — Я — Джо. — Твое имя, если, конечно, оно настоящее, я помню. Но ты не тот за кого себя выдаешь. Я звонил в социальный центр, там нет ни одного арт-терапевта по имени Джо. Какой детектив, надо же, кто бы мог подумать. Любопытно только, нахрена он звонил в этот самый ебучий центр, неужели хотел найти меня и поблагодарить за резкий взлет своей карьеры. Едва ли. — Джо — мое настоящее имя, — отвечаю я. — Сокращение от Джозеф. — Но ты не врач, — он так старательно хмурит брови, что очки врезаются в кожу. — Не врач. — Тогда кто ты? — А что, собственных предположений нет? — хмыкаю я. — Отчего же, — злобно шипит он. — Есть. — Удиви меня. — Ты любовник Лорен, верно? — злобно тянет он. — Хитро придумал. Заставил меня разболтать секреты пациента, убедил покинуть дом, наплел про дружбу и взаимовыручку. Для чего? Чтобы покувыркаться с моей женой пока я успокаиваю Саймона и его родителей? Или ты надеялся, что я провалюсь, у меня начнутся проблемы с работой и Лорен решит развестись со мной? В таком случае не стоило давать мне советов. Они оказались слишком полезными. У меня нет слов. Он что, серьезно?! Похоже на то. Брови сошлись на переносице, зубы плотно сомкнуты, желваки на скулах играют. Лицо и шея бордовые, на лбу испарина. Взглядом пытается прожечь во мне дыру. Маленькие, мягкие руки сжались в кулаки. Ситуация настолько идиотская, что так и тянет заржать. Я фыркаю. — Тебе смешно?! — яростно взвизгивает Норман. — Думаешь если у тебя смазливая мордашка, то тебе позволено ломать людям жизни? Разрушать семьи? — Нет, я думаю что ты идиот. Он по-девчачьи взвизгивает, замахивается на меня кулаком. Вот ведь долбоеб. Собрался со мной драться? — Котик, что здесь у тебя происходит? Томный голос раздается из глубины кухни. Норман оборачивается, я с трудом удерживают от того чтобы не пробить себе башку фейспалмом. Ситуация настолько бредовая, что в голове не укладывается. Зато, это объясняет идиотизм теории муженька Лорен. Люди чаще всего подозревают окружающих в тех грехах, которыми сами страдают. Из плюсов, моя вчерашняя догадка оказалась правильной. Норман — педик. Молодой парень, смазливый, светловолосый, подходит к двери. Весь его вид от походки и голоса до джинсов в обтяжку вопит о нетрадиционной сексуальной ориентации. Он окидывает взглядом багровую физиономию Нормана, его сжатые кулачки, смотрит на меня. Что-то прикидывает в голове. — Мне показалось что я слышал какой-то шум, — произносит парень. — А это кто? Я широко и дружелюбно скалюсь ему. Делаю шаг вперёд, слегка толкаю Нормана плечом. Протягиваю парню руку. — Джозеф Тейлор. Очень приятно познакомиться. Я младший брат Лорен, жены этого чудака. Лицо красавчика вытягивается. Он бледнеет. Жмёт мне руку, косясь на Нормана с ужасом. Тот таращиться на меня, хватает ртом воздух. — А вы, наверное… — сладко улыбаюсь я парню. — Это Зак, мой клиент, — торопливо бормочет Норман. — У нас сегодня сеанс. Ага, сеанс. Мысленно ору от идиотии происходящего, но продолжаю вежливо кивать и доброжелательно скалиться. Зак, повторяет за мной, башка у него дрыгается как у игрушечного болванчика на пружинке. Багровая физиономия Нормана приобретает нездоровый, сероватый оттенок. — Зак, — обращается он к парню. — Пожалуйста, иди в дом. Я сейчас подойду. Тот торопливо кивает и ныряет в глубину кухни. Слышно как он налетает на что-то, вскрикивает, матерится. — Приятно было познакомиться, Зак! — ору я ему вслед. Но как только оборачиваюсь к Норману, лицо мое перестает выражать идиотическую радость и становится смертельно суровым. Психолог вглядывается в мои черты, похоже находит семейное сходство. Поджимает губы. — Это не то… — Захлопни ебало, — мрачно советую я. — И слушай меня очень внимательно. Моя сестра по каким-то нездоровым причинам, явно травматического свойства, любит тебя. А ты, кусок говна, мало того, что изменяешь ей с каким-то педиком, так ещё и имеешь наглость обвинять ее в предательстве. — Я ни в чем… — пытается спорить он. — Захлопнись, — рычу я. — Я ещё не закончил. Ты ведь знаешь кто я такой, правда? Лори ведь рассказывала тебе о своей сумасшедшем братце? Наркоман, пироман, трижды лежал в психушке. Асоциальная личность без малейшего понимания норм морали и закона. Так вот, все что она тебе рассказывала обо мне — это только вершина айсберга. И поверь, ты не хочешь знать что скрывается в глубине. Норман кивает. Губы его трясутся. Я широко, злобно ухмыляюсь. — Если когда-нибудь, я узнаю, что ты, мразота, хоть чем-то обидел мою сестру, словом ли, делом ли, даже мыслью, то я тебе глотку перегрызу, понятно? Снова дрыгает головой. Ну что за ублюдская реакция? — Понятно, — шепчет он. Господи, что Лорен в нем нашла? Это же кусок дерьма с фактурой глины. Лепи из него все что душа пожелает. Если, конечно, не побрезгуешь руки пачкать. Лично я не побрезгую. — Прекрасно. Рад, что мы друг друга поняли. Моя сестра заслуживает отличного мужа: богатого, щедрого, успешного, любящего. И раз уж так вышло, что замужем она за тобой, придется соответствовать заданным стандартам. Поверь, я узнаю, если ты перестанешь дотягиваться до планки. И окажусь рядом, чтобы придать тебе мотивирующий пинок для ускорения. Так что, сейчас ты пойдешь домой, отошлешь своего гейского приятеля подальше и будешь вести себя как хороший мальчик. А вечером пригласишь мою сестрёнку в хороший ресторан и будешь долго и прочувствованно рассказывать ей о том как ты благодарен ей за поддержку и любовь, которыми она одаривала тебя все эти годы. — Х-хорошо. — Замечательно. И вот ещё, что, Котик. Не вздумай говорить моей сестре о том, что мы с тобой сегодня встречались. Если когда-нибудь мы снова столкнемся и тебя спросят кто я такой, ты ответишь, что я бывший коллега твоей очаровательной жены. Арт-терапевт Джо. Иначе, я расскажу Лорен о твоих особенных сеансах, которые ты проводишь по выходным. Понятно? — Да. — С тобой приятно иметь дело. Я хлопаю его по плечу и он шатается. Черт, кто бы мог подумать. Лорен ведь худшая сука из всех кого я знаю. А я знаю множество отборнейших мразей. Но даже она не заслуживает такого говна в свой адрес. Осознание того, что я собственноручно спасаю сестрицу от адовой психологической травмы здорово поднимает мне настроение. Уходя я одариваю психолога самой ласковой улыбкой и добрым советом. — Будь умницей, Котик, почаще медитируй и цени жену. Она у тебя просто золото. Оставляю его на крыльце, обдумывать масштаб произошедшего пиздеца. В наушниках гремит «It's my life», одна из лучших композиции Bon Jovi. Обожаю эту песню. Не знаю почему, но чувствую я себя просто великолепно. И дело даже не в деньгах, которые прожигают мой карман. Наверное, я просто удачливый сукин сын, которого любит Судьба. Единственное, что меня слегка беспокоит, это таинственный сайт, на котором Томми, как его там по фамилии, один черт не вспомню, нашел ритуал по призыву духа. И кто добавил на распечатки пометки чернилами? Едва ли это было делом рук мальчишки. Слишком легко он откинулся для человека, способного собрать ритуал, вырывающий духов из-за завесы против их воли. И что это за тварь про которую говорила Эмилия? Тот кто пожирает живых и мертвых. Какой-то гигантский паразит, колдун, некромант? Мне показалось, что она его боится. Надо будет разузнать об этом подробнее. Обязательно. Но не сейчас, не сегодня. После вчерашнего я заслужил пару дней отдыха. Ничего не буду делать, только пить чай, курить и принимать лекарство от призраков. Раздумываю об этом и сам себе не верю. Несмотря на то что план звучит пиздец как соблазнительно, осуществить его мне не даст природное беспокойство и шило в заднице. Закуриваю, топаю на остановку автобуса. Смотаюсь в центр, посмотрю в библиотеке, может сумею узнать хоть что-то. А если нет, то хоть освежу в памяти ритуалы. Что-то мне подсказывает, они в ближайшее время мне ой как пригодятся.