Медиум. Истории о призраках

Октябрьский листопад с вихрями красок сменился стылыми дождями ноября. Терпеть не могу позднюю осень и зиму. Сырость и холод вытягивают из тела те немногие силы, что у меня есть. Замерзая, начинаю ловить бесконечные простуды, впадаю в апатию, становлюсь малоподвижным, похожим на лягушку в анабиозе. За окном завывает ветер. Подхватывает горсти ледяных капель, швыряет в стекло. В такие вечера приятно сидеть у камина, завернувшись в плед, попивая горячий чай или что-нибудь повеселее и покрепче. К сожалению, обстановка в квартире бедновата, камина нет. Зато, я живу не в картонной коробке и могу позволить себе плед и чай. Что ещё нужно для счастья? Разве что немного героина. Дождь начинает с удвоенной силой колотить в стекло. Так грохочет, что перекрывает музыку, льющуюся из колонок старого магнитофона. Не могу перестать радоваться, что мне никуда не нужно идти. Вовремя пополнил запасы самого необходимого. Денег, полученных от Лорен, хватило и даже осталось немного на книги. Обожаю псевдо-оккультную литературу. Какой только херни не пишут люди с абсолютной уверенностью и серьезным видом. Невероятно увлекательный бред. Ахинея, которую я читаю сейчас, называется «Сновидения как путь к иным мирам». Восхитительная ерунда, одни названия глав стоят того, чтобы высекать их в граните: «создание проекции для путешествий между мирами», «осознанные сновидения в практиках предсказателей и мистиков древности», «путь от снов к переселению сознания в иные сферы духа». Читаешь и душа радуется. Всё-таки, я не такой уж и сумасшедший, чтобы верить в подобные теории и, тем более, их практиковать. В дверь звонят. На часах половина второго ночи. Припереться ко мне в такое время может только один человек. Ужасно не хочется вставать с дивана, но я знаю, что она не уйдет. Будет ломиться, пока не добьется своего. Встаю, недовольно ворчу. Ночь так хорошо начиналась, я даже собирался поработать. Идей у меня никаких нет, но когда это останавливало художников вроде меня? Абстракция не требует участия мозга и тем более смысловой нагрузки. Достаточно нескольких ярких пятен, пары линий и минимальной фантазии, чтобы придумать броское название. В двери нет глазка, застройщик явно экономил на всем чем только мог. Спасибо что полотно сделано не из картона, а из фанеры. Отпираю. Я не ошибся, на пороге стоит Кэсс, моя соседка из квартиры напротив. Она вваливается в квартиру, едва я успею открыть дверь. Врывается ураганом, штормом, пахнущим малиновым ликером и сыростью. У нее странное понимание о личных границах. Не то чтобы она пыталась залезть на меня при любой возможности, скорее наоборот. Я для нее нечто вроде бесполого существа, с которым можно и мужиков обсудить и выпить на брудершафт. Отчего-то Кэсс не воспринимает меня как потенциального партнера, хотя, по ее же словам, мой типаж ей нравится. Я знаю о Кэсс все, ну или почти все. Она работает моделью в рекламных каталогах магазинов для взрослых, подрабатывает в эскорте, а по ночам халтурит гоу гоу танцовщицей. У нее впечатляющая внешность, вид холодной недотроги, длиннющие светлые волосы практически до задницы и более чем откровенные наряды. Она обожает внимание, купается в нем, но не решается никого допустить к себе в голову и тем более в сердце. Любовников, папиков и обожателей у нее легион, а вот поговорить по душам не с кем. Именно поэтому она периодически врывается ко мне на ночь глядя в голубой пижаме с розовыми кроликами, притаскивает с собой сладости и вываливает свои горести или радости. Чаще первое, для второго у нее есть целая когорта разнообразных мужиков. — Привет! — выпаливает она с порога. — Мне очень нужно выпить! У тебя есть что-нибудь? Она не спрашивает разрешения войти, не интересуется удобно ли мне сейчас или нет принимать гостей. Подозреваю, что будь у меня в квартире оргия, Кэсс это все равно бы не смутило. Она бы пожелала участникам развлечься как следует и утащила бы меня на кухню, даже если бы я принимал самое активное участие в процессе. Я привык к подобным ее заскокам. Если судить мерками адекватности-неадекватности моего окружения, подобное едва ли доберется до отметки «а чё такого?». — Есть чай, — отвечаю я. — Чай? — переспрашивает Кэсс недоуменно. — И только? Я пожимаю плечами, улыбаюсь с видом очаровательной невинности. — Ещё есть героин и, кажется, пара таблеток экстези. Не то чтобы я шучу, но она воспринимает мои слова как шутку. Усмехается, щурит глаза, отчего ее лицо становится похожим на мордочку очаровательного лисёнка. Надувает губы. — Героин, говоришь? Давай сюда! — Уже бегу, — я закатываю глаза. — Ты хоть знаешь сколько он стоит? Она смеется. Откуда ей знать? Зато я знаю сколько стоит героин. Двадцать баксов за дозу. Мне нужно хотя бы две если день относительно неплохой. Минимум три, если все плохо. Если с деньгами швах, можно попытаться договориться. Большой Вилл, например, периодически соглашается на отсос. Будешь стараться получишь дозу, а может даже две. При условии если не сплевываешь. С девчонки типа Кэсс он содрал бы куда больше. Однажды я видел как он пинал одну ногами пока она не перестала шевелится. Латентный педик, что с него взять? — Ладно, — легко соглашается Кэсс. — Раз ты такой жадина, давай сюда свой чай. Только нормальный, а не говно в пакетиках. Я знаю, у тебя есть. — Ну и нахалка же ты, — делано возмущаюсь я, выныривая из воспоминаний о последнем общении с Большим Виллом. Тогда я заработал на три дозы сразу. Челюсть ныла ещё дня два. — Обдираешь бедного художника. Пока я завариваю чай, она бесцельно бродит по комнате, просматривает стопку кассет, пылящихся возле видеомагнитофона, фыркает, листает журнал, который валяется возле дивана. Не помню это Playboy или People, наполненный рекламой мусор, который я подцепил где-то пару недель назад. — Не знала что тебе нравятся блондинки, — замечает Кэсс вертя журнал в руках. — Хотя у этой волосы явно крашенные. Значит всё-таки Playboy. Я не оборачиваюсь, пожимаю плечами. — Да я не то чтобы на волосы смотрел. Она хмыкает, бросает журнал на диван. Кэсс нравится эпатировать людей. Нравится когда они стесняются, краснеют, бледнеют и мямлят что-то нечленораздельное. Это что-то вроде хобби, вгонять людей в краску. Со мной у нее это не особенно получается. Возможно, поэтому она и не хочет со мной переспать. Я разливаю чай по кружкам. Тетушка Мэнь пыталась объяснить мне принцип распития сего благородного напитка, но вся эта морока с чашечками, блюдечками и пиалами слишком тягомотное занятие. И начни я следовать всем этим традициям, каждое чаепитие длилось бы по неделе минимум. Я не хочу чтобы Кэсс торчала у меня неделями. Мне хватает ее в малых дозах. Куда меньших чем чая и героина. Кэсс принимает у меня чашку, усаживается на диван. Делает осторожный глоток и жмурится как довольная кошка. В ее облике действительно много чего-то дикого, экзотического. Понятно почему у нее нет отбоя от мужиков. Ну и плюс к тому она готова к экспериментам, любит все эпатажное и необычное. Но самое смешное что при всем этом она приходит ко мне в своей дурацкой пижаме и жалуется. У нее проблемы с доверием или она не готова показывать кому попало собственную человеческую природу. Не может местная Дита фон Тиз носить такую стремную одежду и лопать пирожные килограммами. — Давай, — подталкиваю я ее к душевным излияниям. — Колись, что у тебя стряслось? — Все мужики козлы, — философски изрекает Кэсс, делая ещё один глоток. — Знал об этом? Я киваю. — А все бабы суки. Глубокая мысль, чего уж там. Кэсс игнорирует колкость. У нее железобетонная броня, ну да я и не пытаюсь ее задеть. Хочу только чтобы она поскорее дошла до сути. Пускай вываливает на меня свои страдания и отчаливает баиньки. Не то чтобы я не рад ее обществу, но лимит общения уже выработан на неделю вперед. — Нет, ну ты представь какой урод! Я ему открываю свое сердце, душу, а он, ублюдок! Я киваю, слушаю ее в пол-уха. Мне насрать чем провинился ее очередной кавалер. Список грехов примерно одинаковый из раза в раз. Он не умеет затыкаться, не интересуется ничем кроме себя, своей тачки, работы, охоты, природы, чего угодно, нужное подчеркнуть. Он храпит, пердит, нудит, бубнит, чавкает, ковыряет в носу, жопе, пупке, ушах или просто громко дышит. Не способен довести девушку до оргазма или наоборот никак не слезет с нее после того как она уже успела не только кончить, но и заскучать. Он мудак, козел, сволочь и скотина. Не обратил внимания на то что она покрасила волосы на полтона светлее чем обычно. Или обратил внимание, а она не хотела чтобы он заметил. Рядом с ним она выглядит слишком толстой, худой, старой, молодой, бледной, загорелой. Короче, чем бы не провинился ее нынешний кавалер, шансов на спасение у него нет. Кэсс уверенно маркирует его конченым и занесет в черный список. Спустя полтора часа и три чашки чая, я сижу на диване, а Кэсс лежит, закинув ноги мне на колени, прижимаясь задницей к моему бедру. Вид у нее умиротворённый, сонный, но это не более чем иллюзия. Она не собирается вырубаться и уходить тоже. Значит, ей что-то от меня надо. — Завтра в галерее Монте вечеринка в честь юбилея владелицы, — тянет Кэсс. — У меня есть приглашение на два лица. Ты обязан пойти со мной. — Отвали, сделай одолжение, — зеваю я. — Не собираюсь я тратить время на эту херню. Она приподнимает голову, окидывает презрительным взглядом мое скромное жилище. — Заметно как ты занят, — язвительно произносит она. — Столько важных дел. Прям весь в заботах, одни уши торчат. Чем же ты таким важным занимаешься, хотелось бы узнать? Она смотрит на мольберт, накрытый куском старой простыни. На самом деле под тряпкой абсолютно пустой, свежезагрунтованный холст. Но признаваться в этом я не собираюсь. Какое ей дело до того чем я занят? — Тебе-то какая разница? Жить не можешь без того чтобы сунуть нос в чужие дела. — Не могу спокойно смотреть как талантливый человек губит свою жизнь, занимаясь ерундой, — Кэсс притворно вздыхает. — Ты ведь действительно хороший художник. — Только владельцы художественных салонов так не считают. Мои работы ей нравятся. Несколько раз именно Кэсс помогала мне в минуту нужды, уговаривая своего очередного папика купить «шедевр молодого, крайне даровитого художника». Пару раз даже срабатывал эффект сарафанного радио, один богатый придурок покупал мою картину, наслушавшись историй Кэсс, после чего его друзья требовали у него контакты художника и заказывали себе какую-нибудь хренотень. Увы, долго это не длилось, но мне обычно вполне хватает и трех-четырех проданных картин, чтобы держаться на плаву некоторое время. — А ты сам считаешь, что способен на большее чем рисовать на заказ абстрактные пятна и голых девиц? — Кэсс садится, подтягивая ноги под себя. Это даже забавно. Она пытается воззвать к моему тщеславию, но даже не представляет насколько же мне в самом деле плевать на искусство. Художник из меня никакой, маляр с кистями, да и только. И все же, за свою работу мне немного обидно. — Это были не девицы, а музы, — отмахиваюсь я. — Вспомнила единственный эпизод столетней давности. Ты ещё начни меня попрекать за зелёный трактор. — Какой трактор? — удивляется Кэсс. — Который я в детстве нарисовал на обоях в гостиной. Странно. Я тысячу лет не вспоминал о детстве. Эта тема для меня если не болезненная, то уж точно некомфортная до крайности. Мое сознание стёрло практически все воспоминания и на то были причины. Думать об этом, копаться в сером мороке, наполненном помехами, эхом голосов, отзвуками и гулом. Словно пытаться разглядеть детали на старой, выцветшей пленке. И все же, в памяти возникает образ. Просторная, светлая комната с большими окнами. В центре мамина гордость — кожаный диван и два глубоких, невероятно мягких кресла. Круглый ковер песочного оттенка с голубыми и салатовыми полосками. Книжный шкаф, папина гордость. На самой верхней полке хранится модель парусника, а на полках армия оловянных солдатиков. Их папа собирал в юности. Под потолком большая люстра с пятью пластиковыми плафонами нежно-зеленого цвета. В углу торшер с атласным абажуром. Даже обои подобраны со вкусом и любовью. Песочно-желтые в тонкую полоску. Они напоминали золотое поле, готовое к жатве. Наверное поэтому там в свое время и появился маленький зелёный трактор. — И все же, — голос Кэсс возвращает меня к реальности. — Я считаю, что тебе нужно пойти со мной. Софи Шеффилд — легенда среди галеристов. Если ты сумеешь понравиться ей, то можешь считать, что успех тебе обеспечен. Я знаю по крайней мере трёх художников, которые сотрудничают с ней на подобных условиях. — И всех она награждает букетами. Отчего-то мне неприятно, что она так беспардонно выдернула меня из дома моего детства. Обычно я не люблю вспоминать об этом времени, но сейчас было так тепло на душе. — Идиот! Она пытается меня лягнуть, но промахивается. Надувает губы. — Кэсс, не хочешь сказать мне правду? С чего вдруг ты так озабочена моим будущим? Она раздосадовано вздыхает, закатывает глаза. Выглядит и ведёт себя так, будто я виноват в том, что требую объяснений. В глазах читается «почему ты не можешь просто заткнуться и сделать так как я хочу?!» Ответ прост, но ей он не понравится. Все дело в том, что я не хочу затащить ее в постель. Нет, если бы она предложила сама, может быть и не отказался бы, но ради объективно маловероятного шанса прогибаться под чужие желания не буду. — Из-за Мэтта, — произносит она и снова вздыхает. Видимо это должно мне что-то сказать. Но я не запоминаю имен ее мужиков. Никогда не запоминал и не собираюсь. — Мэтт — это тот рыжий? — рассеяно спрашиваю я. — Нет, рыжий — это Стенли, а Мэтт блондин с голубыми глазами. Он юрист, помнишь я рассказывала? Роюсь в памяти, без особого старания, скорее для очистки совести. — Тот который судился со Старбакс из-за пластиковых крышек на стаканчиках кофе? — Нет, — Кэсс обиженно пыхтит. — Это был Юджин. — Ясно, — киваю я. — Так причем тут Мэтт, кем бы он ни был? — Мы с ним встречались последние пару месяцев, — сухо отвечает она. Я невольно приподнимаю бровь. — Как это? Ты же в прошлую пятницу ныла, что парень, с которым вы были в ночном клубе, лапал тебя за задницу. И его точно звали не Мэтт. Там было нечто брутальное, то ли Зигфрид, то ли Конан, то ли Ингвар. — Его звали Йохан. Но он не был моим парнем, мы просто сходили потанцевать. Она начинает сердиться. Сложно понять на что именно. На меня, за то что сижу с непроницаемой рожей и перечисляю ее мужиков, на себя, за то что количество ее связей давно перевалило за все нормы приличия, на мужиков, за то что они все как один оказываются дефективными. — А Мэтт в курсе твоих походов? — интересуюсь я, чтобы ещё немного ее подразнить. — И кто из нас сует нос в чужие дела? — Ты сама начала говорить об этом. Так что, он узнал о том, что ты танцуешь со всеми подряд и оскорбился? В этот раз ее пинок достигает цели. Ноги у Кэсс крепкие, накаченные. Наверняка завтра у меня на бедре будет приличных размеров синяк. — Иди в задницу! — зло шипит она. — Я бы рад, но у тебя там шило, логика и здравый смысл. Боюсь, для меня места уже не осталось. Улыбаюсь ехидно и насмешливо. Она корчит злобную гримасу. — Будешь дальше острить или послушаешь меня? В голосе напряжение и злость. Если продолжу действовать ей на нервы, она распсихуется и уйдет, хлопнув дверью. С одной стороны, тогда я смогу заняться своими делами, с другой, мне не хочется с ней ссориться. Примирительно поднимаю руки. — Я весь внимание. Кэсс несколько секунд молчит, глядя мимо меня куда-то в стену. Потом начинает рассказывать. — Мы с Мэттом должны были идти на эту вечеринку вместе. Он обещал познакомить меня с серьезными ребятами из модельного бизнеса. Но позавчера заявил, что пойдет на вечер со своей женой. Козлина! — Так он ещё и женат? — Ну да, но это не важно. Важно то, что он меня кинул! Обещал помочь моей карьере, а сам слился! Она тянется к журнальному столику, берет мои сигареты, зажигалку. Я слежу за ней с лёгкой тенью неодобрения. Не то чтобы я беспокоился за ее здоровье, Кэсс взрослая девочка и сама знает что для неё хорошо, а что плохо. Меня задевает то, что она даже не думает спросить разрешения. Считает мои вещи своими и даже не сомневается, что я ей ни в чем не откажу. Она закуривает. После недолгих сомнений присоединяюсь к ней. Вот почему она такая заведённая. Такие ребята как этот Мэтт попадаются ей нечасто. Обычно инициатором разрыва всегда становится сама Кэсс. И подобные изменения в привычной картине мира выбивают ее из колеи. Мне остаётся только постараться отвлечь и направить разрушительную энергию в мирное русло. — Раз он слился, то и тебе нет смысла туда идти. Во-первых, без приглашения тебя никто не пустит, во-вторых, даже если ты попадешь внутрь, Мэтта с тобой не будет и знакомств он тебе не обеспечит. Я стараюсь говорить беспечно, без личной заинтересованности в вопросе, но на Кэсс это не действует. Она смотрит на меня исподлобья, хмурится. — Ты меня вообще когда-нибудь слушаешь? — зло интересуется она. — Я же сказала, у меня есть приглашение на два лица. — Где ты его взяла? — У меня много полезных друзей. Некоторые из них могут достать и не такое. Она презрительно хмыкает, давая понять, что я не отношусь к этой касте полезных друзей и должен быть счастлив, что на меня вообще внимание обращают. Если разобраться в вопросе, у моей соседки отвратительный характер и потребительское отношение к людям. Хм, кого-то она мне напоминает. Да нет, бред. — Ты не представляешь как я рад за тебя, — я закатываю глаза. — Давай уже ближе к делу. — Я все просчитала, — она сдается на удивление легко. — Мне необходимо прийти на эту вечеринку. Я должна быть шикарна и недоступна. Настолько хороша, чтобы Мэтт уронил челюсть на пол, а остальные мужики захлебнулись слюной. Тогда представители RMB сами прибегут ко мне с предложениями о работе. А этот козлина сдохнет от зависти, вынужденный ходить хвостиком за своей фригидной, плоскогрудой, плешивой женушкой! Хороший план, скажи? — Великолепный, но причём тут я? Когда я тянусь к пепельнице, Кэсс слегка выгибается, плотнее прижимаясь к моему бедру. В этом движении есть сексуальный подтекст, но не осознанный. Просто демонстрация природной гибкости, хищности натуры. Она улыбается, не мне, а собственным мыслям. — Ты должен будешь изображать моего кавалера. Не могу же я прийти на вечеринку одна, меня могут неправильно понять. — Боишься, что тебя посчитают охотницей на мужей? — Не боюсь, — она мотает головой. — Но не стремлюсь к этому уж точно. Надоело ловить мужиков на сиськи. Хочу чтобы меня воспринимали как человека, как личность. Она бросает недокуреную сигарету в пепельницу, тянется, словно сытая кошка. Ее дурацкая пижама задирается, обнажая загорелую кожу живота. Ну да, действительно. Не удерживаюсь от ехидного смешка. — Именно поэтому ты собралась выводить своего бывшего из равновесия своей тяжёлой артиллерией? Кэсс приоткрывает один глаз. Смотрит на меня лукаво, хоть и пытается сделать вид, что рассержена. Похоже, она уже празднует победу. Думает, что затянув меня в разговор, победила по всем фронтам. — Это другое. Я хочу чтобы он понял что потерял и почувствовал всю низость своего поступка. Пусть локти кусает и мечтает о том, чтобы я обратила на него внимание. Но этого никогда не будет, ни за что на свете. Риторика обиженного пятилетки. На уровне «умру всем на зло, а когда они поймут как без меня плохо, встану и скажу им, что они все дураки». Вздыхаю. Мне становится жалко Кэсс. Если бы она тратила свою энергию на что-нибудь более приземленное, на поиски нормальной работы или на одного единственного парня, то давно добилась бы вершин в карьере или отношениях. Так нет же. — Кэсс, ты же понимаешь, что это не сработает, правда? — Почему это? — возмущённо восклицает она. — Потому что ни один мужчина в мире при виде своей бывшей в сексуальном наряде не подумает: о боже, какое чудо я потерял, нужно срочно просить прощения. Он подумает: она пытается привлечь мое внимание типичными женскими уловками и если я поведусь на это, то буквально передам собственные яйца ей в руки, вместе с разрешением вертеть мною как заблагорассудится. Фигня про эпичное появление красотки работает только в дурацких мелодрамах. Так что, если не хочешь выставить себя полной дурой, лучше не ходи на эту вечеринку. Она смотрит на меня долгим, внимательным взглядом. Я почти готов поверить в то, что сумел достучаться до нее. Но Кэсс фыркает и машет на меня рукой. — Много ты понимаешь. — Хочу тебе напомнить, — возмущённо восклицаю я, — Что я тоже мужчина. — Ты не такой как Мэтт, — пренебрежительно отзывается Кэсс. А вот это уже обидно. Конечно, я не ангел, никогда им не был и не собирался становиться, но форменным козлом и предателем меня точно нельзя назвать. Так почему она относится ко мне словно к домашнему животному? Эдакой бесполезной, глуповатой зверюшке, вроде кролика или хомяка. От нее нет толку, она слишком тупая, чтобы любить и признавать хозяина, но умиляет его своим существованием и проделками. — Это точно, — ядовито произношу я. — Не такой. Я не женат, не обманываю семью и не тяну в койку все что движется. Кэсс взвивается разъяренной фурией. Вскакивает, отталкиваясь ногами, брыкаясь, будто я собираюсь ее удерживать. Не собираюсь, мне дороги мои конечности и ребра. — Знаешь что? — шипит она, прожигая меня яростным взглядом. — Что? — Черт с тобой! Не хочешь мне помогать, не надо. Найду кого-нибудь другого! Я думала мы друзья, а оказывается, что тебе на меня плевать. Я все равно пойду на эту вечеринку с тобой или без тебя! Она топает ногами, будто стараясь подчеркнуть каждое слово. Тычет пальцем мне в грудь. Лицо раскраснелось, исказилось от разъедающего изнутри беспокойства, обиды и боли. Жилы на шее натянулись, голос срывается. — Кэсс… Я встаю, делаю шаг к ней, протягиваю руку. Она резко дёргает плечом, сбрасывая мою ладонь. Ее напряжение ощущается физически. В спазмах, пробегающей по телу, крошечных молниях мурашек, приподнимающих прозрачные, тонкие волоски на руках и шее, в дрожании губ, влаге, плещущейся на дне потемневших глаз. Меня охватывает стыд. Зачем я так поступаю с ней? За что обижаю единственного человека, который общается со мной на равных, без предубеждения. — Отвали! — Кэсс отталкивает мою руку. — Кэсс, — мягко, успокаивающе тяну я, снова протягивая к ней руку. — Пожалуйста, успокойся. Я пойду с тобой. Она замирает, смотрит на меня с минуту с надеждой и недоверием. Ее лицо постепенно меняется, оттаивает, теряя мрачное выражение, становясь очаровательным, проказливым, как у маленькой девочки, добившейся желаемого. — Правда? — спрашивает она с улыбкой. Гроза, обещавшая разразиться с минуты на минуту, исчезла без следа. Кэсс снова весела и довольна жизнью. Я чувствую себя дураком, попавшимся на крючок хитрой, самовлюблённой интриганки. Непривычное состояние. Обычно я сам манипулирую всеми вокруг. С другой стороны, этот бой ещё не проигран. У меня есть возможность повернуть все по собственному разумению. — Да, — киваю я. — Но с двумя условиями. — С какими ещё условиями? Она недовольно поджимает губы, но не кричит, не корчит гримасы. Значит оценивает ситуацию здраво и готова обсуждать сотрудничество. — Первое — ты определишься с целью своего похода. Либо взбесить Мэтта, либо завести знакомства с RMB. Выбирай что-то одно. — Конечно же RMB! Если я сумею понравиться агенту, остальное будет уже не важно. Она не сомневается ни секунды. Может быть, этот Мэтт совсем не так ей интересен как Кэсс пытается показать. Или сама не понимает до конца того что творится в ее голове. — Отлично, — серьезно киваю я. — Тогда второе, я пойду с тобой и буду изображать из себя твоего парня, а ты взамен отдашь мне свой старый телефон. Эта мысль пришла мне в голову в последний момент. И даже не потому, что сотрудничество должно быть взаимовыгодным. На самом деле, мне чертовски нужен доступ в интернет. — Зачем тебе это старье? — презрительно тянет она. — Ему же тысяча лет. — Надо, — сухо отвечаю я. Несмотря на мои периодические проблемы с памятью, история с духом Мертвой Кошатницы не желает выходить из моей головы. Две недели я проторчал в библиотеке, роясь в подшивках газет, просматривая книги, ища зацепки. К сожалению, ни к какому результату мне так и не удалось прийти. Оставалась последняя зацепка — таинственный сайт, распечатками с которого малолетний долбоеб Томми пользовался в качестве пособия. К сожалению, компьютер в городской библиотеке имеет настолько ограниченный функционал, что с его помощью искать хоть какую-то информацию — сущее мучение. Интернет настолько медленный, что каждая страница грузится по десять минут. Отдельную проблему составляют посетители. Не то, чтобы в зале было не протолкнуться от народа, но все же пустынным помещение назвать было нельзя. Искать потенциально опасную и пугающую информацию, когда кто-то любопытный заглядывает тебе через плечо, лично я не испытываю никакого желания. Косые взгляды и лишнее внимание никогда нельзя назвать удачной мотивацией. А ещё в библиотеке нельзя курить и приходить туда с напитками и едой. Другое дело если у меня будет смартфон с доступом в интернет. Можно искать информацию не выходя вставая с дивана. Кэсс недолго мнется, прежде чем кивнуть. — Ладно, — наконец, решается она. — Понятия не имею нахрена тебе это старье, но так и быть. По рукам. Она протягивает ладонь. Ехидно ухмыляюсь, пожимая ей руку. — И вот ещё что, Кэсс, — сладко тяну я. -Ты дашь мне пароль от своего вай-фая. Когда за ней захлопывается дверь, я ощущаю усталость, словно всю ночь таскал тяжести. Мой запас энергии, направленный на общение с окружающими, не слишком велик. Один вечер с Кэсс выпивает его досуха, после чего требуется несколько дней на восстановление. Я отношу на кухню чашки и заварочный чайник, пока мою посуду, в голове кружатся мысли. Зачем я общаюсь с Кэсс? Из-за того, что у меня нет других вариантов? Из-за ее смазливого личика, длинных ног и приятной глазу фигурки? Из-за того что в глубине души я чувствую, что мы с ней похожи? У нас обоих проблемы с семьёй, гора тараканов в голове и скелетов в шкафу. Оба сбежали от чего-то жуткого, болезненного, грязного, искали лучшей жизни, но быстро обнаружили, что это миф и дым. Оказались на самом дне и лезли вверх, глотая кровь и дерьмо, снося пинки судьбы, цепляясь зубами и ногтями за неровные склоны оврага, имя которому самостоятельная жизнь. Единственная разница в том, что Кэсс удалось взобраться чуть повыше за счёт внешности и отсутствия брезгливости. А меня утягивает вниз зависимость, от которой нет и не может быть избавления. Я понимаю, что в эту ночь нихрена не смогу работать. За окном ночь бледнеет в грязно-серые, предрассветные сумерки. Завтра меня ждёт непростой вечер, к нему стоит подготовиться. А если повезёт и Кэсс найдет обещанный мне телефон, можно будет попробовать найти что-нибудь полезное в интернете. Рассудив так, решаю, что лучшим, что я могу сделать сейчас, будет лечь спать. Если завтра я просплю до трёх часов дня, то ничего не успею. Ритуалов перед сном у меня не так уж много. Круг из соли, ужасно геморройное дерьмо, насыпь перед сном, не забудь убрать с утра, держать его постоянно было бы слишком странно, а я не хочу загреметь в психушку из-за такой фигни. Обязательно надо расчесать волосы, они у меня длинные, густые и постоянно путаются. Это раздражает, но отрезать их не представляется возможным. Я пробовал несколько раз, но крик буквально сводит меня с ума. Как будто банши орет тебе в ухо в ультразвуковом диапазоне. Потом можно сделать инъекцию, надеть наушники, включить плеер и вырубить радио. И можно лечь, закрыть глаза и отчалить в путешествие прежде чем кассета в плеере закончиться. Момент спокойствия и блаженства, долгожданный, сладкий как поцелуй. Голова становится легкой, пустой, мысли уносит далеко-далеко. Не вижу зла, не слышу зла, не делаю зла. Я сижу под деревом на заднем дворе родного дома. Солнце медленно выкатывается из-за крыш соседних домов, воздух ещё не раскалился и трава подо мной мокрая от росы. Думаю, что шорты тоже будут мокрыми, когда я решу подняться. Напротив меня сидит моя точная копия. Ее тоже зовут Джо, но если я Джозеф, то она Джоанна. У нее абсолютно такое же лицо, глаза, брови, нос, губы, уши, волосы. Разве что ее прическа — две косички по бокам головы, моя — одинокий хвостик на макушке. Мы даже одеты одинаково. Оба в футболках и шортах, отличаются только цвета. Я люблю синий и желтый, она красный и лиловый. А ещё у Джо на коленке свежая корочка болячки. Она заработала ее, упав с велосипеда. Только на прошлой неделе в первый раз села на двухколёсный велосипед, а вчера уже решила, что достаточно хорошо ездит на нем и больше не нуждается в дополнительных колёсах. Результат налицо, вернее след на колене. Но она не собирается сдаваться, более того, дразнит меня за нерешительность. Я предпочитаю называть это осторожностью и снимать дополнительные колёса со своего велосипеда не тороплюсь. Мы играем, хлопаем в ладоши, тараторя считалку. В этом искусстве мы достигли небывалых высот, руки мелькают так быстро, что в глазах рябит. Все обычные считалки уже заучены наизусть и заговорены по тысяче раз, поэтому наше последнее развлечение — придумывать новые. — Вышел пёсик за ворота, Он хотел найти кого-то. Ну-ка, пёсик, раз, два, три, Посмотри и назови. Дома папа, дома мама, Лори — вредная панама, Дома Джо и дома Джо, Как же дома хорошо! Эта, последняя, наше совместное изобретение. Мне она нравится, ведь в ней присутствует моя мечта — собака. Родители не хотят заводить домашних животных. Почему-то всевозможная мелкая живность, которую мы притаскиваем домой долго не живёт. Песчанки дохнут, попугайчики улетают, черепаха и та впала в спячку и не проснулась. Мама говорит, что это потому, что мы не ухаживаем за ними, но мне кажется, что дело в чем-то другом. Джо тоже нравится эта считалка, но по другой причине. Ей нравится, что в тексте нашлась возможность обозвать задаваку и вредину Лорен. Конечно, оскорбление вышло не идеальным, но ничего лучше мы придумать не смогли. Солнце постепенно поднимается все выше, золотистый свет заливает лицо Джо, заставляя ее морщить нос и щуриться. Ее черты медленно тонут в сиянии, размываются, тонут пока не исчезают совсем. Я открываю глаза. Солнечный свет бьёт в лицо. Он совсем не такой теплый и ласковый как во сне, а по-осеннему острый, резкий. В окне виден кусочек бледно-голубого, застиранного неба. Пока мои руки совершают привычные действия: открывают плеер, переворачивают кассету, нажимают на плей, разум пытается осознать, что такое мне привиделось и что стало причиной этого видения? Джоанна Тейлор — моя сестра-близняшка. С самого детства мы были неразлучны до того момента пока не случилось то что случилось. Даже сейчас я не до конца понимаю, что именно произошло с моей семьёй, как и почему все закончилось именно так. Я не видел Джо уже пятнадцать лет. Не представляю как она сейчас выглядит, чем занимается, где работает, с кем живёт. Не знаю даже жива ли она. Может быть это даже хорошо. Мы всегда были близки и узнай она, во что я превратился, испытала бы настоящий шок. Ей не нужен братец-наркоман с подтвержденной шизофренией и пироманией. Хорошо, что мне не удалось найти ее пару лет назад, когда я только достиг совершеннолетия и отчаянно желал разобраться во всем том дерьме, что творилось вокруг. Если испортить жизнь Лорен я никогда не боялся и не боюсь, то за благополучие Джо беспокоюсь искренне. Лучше ей держаться от меня подальше, для ее же безопасности. Странный сон не радует, напротив, портит мне настроение. Пытаюсь найти рациональное объяснение, но чувствую, что притягиваю его за уши. Наверняка виной всему моя ссора с Кэсс и дурацкая книжка, которую я читал перед тем как она пришла. Я вспомнил о детстве, когда пикировался с соседкой, сознание объединило образ дома, смутные воспоминания о Джо и образ Кэсс, создав иллюзию в которой само себя убедило. Если так разобраться, я практически не помню сестру. Моя память похожа на дырявый горшок, наполненный текучей, липкой смолой. Там практически нет воспоминаний о детстве, а те что есть, приходится вызывать к жизни силой. И даже тогда они обрывочны, смутны, расплывчаты и затянуты туманом. В большинстве своем они являют собой эхо голосов, отзвуки, шорохи и скрипы, блеклые, бесформенные пятна и фигуры. У людей в моих воспоминаниях чаще всего отсутствуют лица. Их черты смазаны, стёрты, лишены индивидуальности, словно у манекенов. У них нет никаких особенностей личности, определяющих примет по которым можно одну отличить от другой. Неприятные ощущения не оставляют меня все утро. Все идёт наперекосяк. Рано вставать, заниматься делами при свете дня, общаться с людьми, подобные вещи давно вычеркнуты из моего графика за ненадобностью. Иной раз посмеиваюсь, что если меня укусит вампир, то я не скоро замечу разницу. Но если уж продрал глаза в такую рань, то надо заняться делом. Телефон Кэсс в моем распоряжении, надеюсь, его хозяйка не встретить меня перцем из баллончика в глаза. На двери квартиры Кэсс висит ярко-розовый стикер в форме сердечка. На нем округлыми буквами, размашисто написано: «Ушла в салон, вернусь к двум! Твое барахло на столе.» Открываю дверь своим ключом. Мы с Кэсс давно обменялись ключами на всякий случай. Не то чтобы у кого-то из нас были питомцы которых надо поливать или цветы, которые надо кормить, но все-таки. Никто, даже проститутка и наркоман, не хотят быть найденными в своей квартире через несколько недель после смерти в луже собственных перегнивших жидкостей. У Кэсс в квартире две комнаты. Одна — спальня, вторая гостиная, совмещённая с кухней и столовой. Если моя жилплощадь по форме напоминает прямоугольник, то ее вариант похож на букву «L». Мне нравится атмосфера ее жилища. Светлая мебель, много украшений и безделушек, создающих приятную иллюзию лёгкого беспорядка. На столике возле зеркала десяток флаконов с парфюмом, рядом в поддоне из кокосового ореха россыпь украшений. Бижутерия, конечно, но симпатичная. На стене в гостиной фотографии Кэсс с различных фотосессий. В основном на снимках она в белье или довольно откровенных нарядах. К моему сожалению, ню или полной обнаженки нет. Так, маленькая выставка для подпитки самолюбия. Возле телевизора на тумбочке кучка кассет. Несколько ужастиков, пара сопливых мелодрам, никакой фантастики или боевиков, ими Кэсс не интересуется. Книг тоже маловато, в основном она читает журналы и жёлтые издания, сборники сплетен и всевозможной грязи. Телефон лежит на столе. Кэсс оказалась столь добра, что оставила не только трубку, но и зарядное устройство. Не забыла даже приложить бумажку с паролем от вай-фая. Похоже, ей действительно до смерти необходимо заполучить меня в качестве сопровождающего на вечеринку. Забираю дары, возвращаюсь домой. Ловлю на приемнике какую-то гулкую, драйвовую рок-волну. Теперь можно работать, голоса до меня не дотянутся. …etknow…com… Как не странно, найти сайт оказывается совсем не сложно. Меньше десятка поисковых запросов, четверть часа серфинга по страницам и вот он: secretknowledge.com. Наскоро пробегаю по главной странице, слегка смущает лёгкость с которой я справился с задачей. Но сомнений нет, это тот самый сайт. Сообщество шизиков, повернутых на сверхестственом и мистике. Фанатики городских легенд, домов с приведениями и проклятой мебели всех форм, цветов и калибров. Чем дальше я читаю, тем больше вопросов у меня возникает и тем менее адекватным мне кажется мне приходящее. Привет тебе, странник! Мы, дети далеких вселенных, ученики вечности и путники тысячи дорог, приветствуем становящегося на путь поиска истины. Если твой интерес к неизведанному искренен, а разум открыт принятию новых сфер и таинств, мы будем рады протянуть тебе руку помощи и указать направление самосовершенствования. Задавай вопросы и может быть, ответы полученные тобой принесут тебе наивысшее благо знания. Но будь осторожен, на пути к вершинам таятся множественные опасности. Если ты теряешь в догадках кто же готов стать твоим проводником в новом, неизведанном мире, то знай же: мы зовемся «Собрание Очевидцев Сверхъестественного и Таинственного». Наша деятельность распространяется повсеместно, от океана до океана, в мирах видимых и невидимых. Мы ищем, изучаем, доказываем и опровергаем существование всевозможных легенд, мифов и порождённых человеческой фантазией чудовищ. В далёких, диких землях и в густонаселённых городах, среди одурманенных страхом людей и тех кто по неведению насмехается над опасностью, мы несём тайный дозор и делаем этот мир лучше. Если ты заинтересован в том, чтобы узнать больше о нашей деятельности, если желаешь встать под наши стяги, если дух твой силен, а разум чист — напиши в форме ниже свои координаты и мы свяжемся с тобой. Если же ты томишься сомнениями, ознакомься с видео- и фото-репортажами, статьями о разоблачении мистификаций и лживых слухов и топами ста самых знаменитых и пугающих городских легенд. Надеемся увидеть тебя среди храбрых исследователей СОСИТ! Удачи в поисках, странник! Я разглядываю эту ересь почти четверть часа, пытаясь понять какой безумный, обкурившийся наркоман под грибами мог наваять такой перегруженный и одновременно с тем абсолютно пустой текст. Он выглядит как дешёвая пародия на речь средневекового военачальника, которую писал студент первого курса университета рекламы и маркетинга. Причем студент, который прогулял половину лекций, а вторую половину безбожно проспал. Перечисленные разделы я изучаю скорее из любопытства, чем надеясь обнаружить там хоть что-то полезное. Не ошибаюсь, действительно куча хреново снятых видеороликов где в плохом качестве, при отвратительном освещении какие-то люди бегают по лесам, заброшенным зданиям, свалкам и ещё черт знает где, бормочут и спорят о существовании очередного чудища. К сожалению, сами чудовища позировать на камеру отказываются принципиально. Статьи-расследования мало чем отличаются от видеороликов, разве что написаны чуть более читаемым языком. Местами, тексты выглядят даже захватывающе. Но никаких доказательств того, что создатели этих историй видели хоть что-то паранормальное нет. Откидываюсь на спинку дивана, закуриваю, прикрываю уставшие глаза. Пару минут наслаждаюсь музыкой и темнотой. U2, мне нравится эта группа, у вокалиста отличный голос, а песни не тупой набор слов, в них есть смысл и душа. Меня окутывает теплой волной звука, утягивает на глубину. Того гляди уйду с головой в эти ощущения, захлебнусь в них, утону. Все лучше, чем плескаться в потоках текстового и визуального бреда с сайта для умственно неполноценных охотников за приведениями. Дым тянется к потолку серовато-сизой струйкой. Я приоткрываю глаза, слежу за его полупрозрачным танцем. Мне пришлось контактировать с духами дважды за последние несколько месяцев. До того я видел их бессчётное количество раз, а слышу вообще практически постоянно. И если задуматься, у меня нет возможности доказать это. От призраков не остаётся ничего. Они невидимы, неслышимы, неосязаемы для простых людей. Даже развоплощаясь, они рассеиваются как дым. Именно поэтому мне никогда не удастся доказать миру, что я не сумасшедший. И зная об этом, имею ли я право насмехаться, испытывать презрение и недоверие к людям, которые пытаются найти и запечатлеть нечто невообразимое и невидимое? С одной стороны, да, имею. В мире сотни, тысячи шарлатанов, психов и истеричек, искренне заблуждающихся и культивирующих собственный бред. Одни делают это по глупости, другие ради славы и денег. Люди хотят быть обманутыми. Но с другой стороны, что если ошибаюсь именно я? Если за несвязной речью скрываются чистосердечные намерения, отвергнув которые, я лишусь возможности найти поддержку и помощь? На самом деле, что я теряю? Никто же не тянет меня вступать в клуб любителей… не могу удержаться от смеха. СОСИТ, ну что за идиоты придумали такую аббревиатуру! В общем, в кружок анонимных содомитов меня никто вступать не заставляет. Можно просто пошерстить сайт, почитать форум, вдруг удастся узнать что-нибудь полезное. Все равно, других зацепок у меня нет. До обеда я смотрю идиотские ролики про попытки поймать йети, вызвать дух Кровавой Мэри и найти доказательства существования лепреконов. А после обеда, позорно прячусь от Кэсс и ее желания перемерять на меня весь свой гардероб. Не то чтобы мне не нравится когда на меня набрасываются красивые женщины в нижнем белье, просто соседка в момент подготовки к выходу в свет становится невыносимой и скандальной. Один единственный раз я был свидетелем ее сборов на свидание и с тех пор избегаю попадаться на глаза тому чудовищу, что просыпается внутри нее в эти моменты. И хотя я признаю, что фигура у меня как у вешалки и любая бабская одежда сидит на мне не хуже мужской, но позволять Кэсс наряжать меня как куклу Барби не собираюсь. Пусть над своей внешностью экспериментирует. С меня будет достаточно чистых джинс и темного худи. Будем считать, что я люблю минимализм. Тусовка, а по другому язык не поворачивается назвать это убогое сборище самодовольных индюков, собирается к половине восьмого на первом этаже художественной галереи. Бомонд Секондхоуп, черт, выглядит это так же убого как и звучит, мрачные, непривлекательные люди, одетые дорого, но ничуть не элегантно, проходят в двойные двери, избавляются от шикарных шуб и пальто из тонкой шерсти, улыбаются знакомым, с большим или меньшим успехом изображая радость от встречи. Кэсс, возбуждённая почти до истерики, то и дело дёргает меня за рукав. — Смотри! — то шипит, то повизгивает она. — Это Саманта Свифт! А там сам Лорен Филлипс. Офигеть! Сама Полин Хьюсак! Наверное, эти имена должны мне что-то сказать, но я нихрена не разбираюсь в сортах говна такого плана. Меня куда сильнее волнует тот факт, что Кэсс того гляди вырвет мне руку из плеча. Вокруг толпы мельтешит парочка фотографов, щёлкают камерами, то и дело ослепляют вспышками гостей. Между расходящимися в две стороны лестницами установлена диджейская стойка. Прежде я не видел таких компактных моделей, мне даже на мгновение становится любопытно. Технический прогресс незаметно для меня шагнул далеко вперёд. Пока я живу в каменном веке, пользуюсь кнопочным телефоном и слушаю музыку на кассетах, мир не стоит на месте. Интересно, будь у меня столько денег, сколько в наличии у присутствующих, насколько сильно изменилась бы моя жизнь? Едва ли изменения были бы значительными, поправляю сам себя. Разве что, имея доступ к неограниченному капиталу, я бы просто сторчался быстрее. Кэсс отвлекает меня от созерцания толпы и невеселых мыслей. Она выглядит восхитительно. Бирюзовое, облегающее коктейльное платье со скромным вырезом-лодочкой подчеркивает светлый оттенок ее глаз, делает высокую, стройную фигуру заметнее в толпе. Золотые локоны, уложены в низкий пучок, пара прядей обрамляют лицо, выглядят случайно выпавшими из прически, одновременно нежно, беззащитно и очаровательно. Однако, умелый макияж с ярким акцентом на губы, давал понять, что девушка прекрасно понимает какое впечатление производит и для чего это делается. — Смотри, — она указывает в толпу. — Видишь женщину в серебристом пиджаке? Это Софи — владелеца галереи и виновница торжества. Женщина о которой она говорит, стоит в центре зала, как раз там где наибольшее столпотворение и активность фотографов. Я смотрю на нее и с первого взгляда понимаю, что она мне не нравится. И дело даже не в ее стиле одежды, хоть он скорее подошёл бы девочке-подростку, чем тётке за сорок. Серебряный пиджак, расшитый пайетками, майка с декоративными дырками, юбка в складку асиметричного кроя и кроссовки на платформе. Сам по себе образ не плох, но он абсолютно не идёт этой женщине. Не в ее пользу и выкрашенные в антрицитово-черный цвет волосы, постриженные практически под ёжик и слишком сладкая улыбка, нездорово белые зубы и оранжевый оттенок кожи. Она похожа на резиновую игрушку, подделку под человека. Когда-то давно, в моей бурной юности, у меня было много подобных знакомых. Они доставали мне веселые, разноцветные конфеты, а я… в общем это не та часть биографии, которой стоит гордиться. — Надо подойти, поздороваться, — требует Кэсс. — Вокруг нее толкается столько народа, — вздыхаю я. — Может подойдем позднее, когда ажиотаж утихнет? — Ещё чего! Моя очаровательная спутница уже не слушает меня. Если она вбила себе что-то в голову, то дальше спорить бесполезно. Кэсс попрет вперёд по головам как танк. Мне же остаётся лишь мотаться в кильватере и постараться не потеряться в толпе. Когда мы пробираемся к имениннице, та лениво оборачивается. На лице ее застыла нарисованная, приторно радостная улыбка. — Я так рада с вами познакомиться, мисс Шеффилд, — щебечет Кэсс. — Огромное спасибо за приглашение. Ваша галерея великолепна! Хозяйка галереи едва останавливает взгляд на девушке, милостиво кивает ей. Потом встречается глазами со мной. — Вам тоже здесь нравится? — интересуется она. У нее тягучий голос, странный акцент, какой-то европейский, чудной. Мне не нравится то как она скалится. А от ее взгляда и вовсе в дрожь бросает. Ощущение будто тебя не просто раздевают глазами, а сдирают кожу, пытаясь добраться до сути. — Джо в полном восторге! — с излишним подобострастием влезает Кэсс. — Он мне буквально только что говорил как ему тут нравится. Так и сказал «если бы у меня была бы возможность продавать свои картины в такой галерее, то я бы достиг небывалых успехов». Если бы Кэсс не цеплялась в мою руку с такой силой, то я бы пробил себе голову фейспалмом навылет. Стыдобища какая! Резиновое лицо мисс Шеффилда растягивается в жутком подобии доброжелательной улыбки. — Так значит, вы художник? Мне ничего не остаётся кроме как кивнуть. Она достаёт из кармана пиджака визитницу. Вынимает и протягивает мне карточку. — Позвоните, буду рада провести вам специальную экскурсию и обсудить варианты сотрудничества. Толпа желающих привлечь к себе внимание галеристки оттесняет нас с Кэсс в сторону. — Вот видишь, — Кэсс берет у официанта бокал шампанского, одним глотком осушает его почти наполовину. — Ничего сложного. И не говори потом, что я не пекусь о твоем благосостоянии. Будто кто-то ее об этом просил. Я с трудом сдерживаюсь чтобы не выпалить грубость о которой немедленно пожалею. Несмотря на то, что Кэсс повела себя как конченая идиотка и выставила меня не то полным кретином, не то дешёвой шлюхой мужского пола, я понимаю, что она хотела как лучше. У нее такой стиль. Собираюсь было поблагодарить ее за помощь, хоть для себя и решаю, что ни за что на свете не стану обращаться к этой женщине. Смотрю на Кэсс и понимаю, что она перешла в режим охоты. Взгляд ее блуждает по залу, отыскивая цель. Успеваю заметить секундную вспышку ликования, сверкнувшую в ее глазах, Кэсс расправляет плечи, поправляет прическу и направляется вглубь помещения. О том, что мы пришли вместе она, похоже, совсем забыла. Не уверен, что чувствую приличествующую палитру по этому поводу. Никакой обиды или разочарования, скорее уж, я испытываю облегчение. Мне не нравится на этой тусовке. От вида толпы, винных паров, запахов еды и парфюма меня вскоре начинает мутить. Бухающие басы оглушают, по ощущениям вибрации добираются напрямую до мозга, минуя барабанные перепонки и разрушают, рвут на куски, превращая содержимое черепа в бурое месиво. Хочется, словно больному бешенством зверю, сбежать подальше, спрятаться от шума и света. Беру у проходящего мимо официанта бокал и, стараясь по наибольшему радиусу огибать сборище гостей, бреду внутрь галереи. Мысль о том, чтобы оказаться подальше от людей и поближе к искусству кажется заманчивой. Пусть даже искусство, в большинстве своем современное, выглядит так, будто кто-то насрал на холст. Зато чем дальше от входа, тем приятнее полумрак. Не так давит грохот и гул толпы, нет тяжёлой, удушающей смеси ароматов, нет ничего кроме светлых стен, картин, освещенных белым, холодным светом. Шампанское оказывается на удивление неплохим. Не то чтобы я большой ценитель газированного компота, но у этой версии нет привычного кислого послевкусия и привкуса спирта, которым грешат дешёвые аналоги. Я стараюсь не уходить далеко от общей массы людей. Кэсс не дала мне взять с плеер и наушники, поэтому в случае чего, единственное мое спасение — толпа. И можно не сомневаться, что я рванусь туда при первом признаке опасности. Больше рисковать своей жизнью, здоровьем и рассудком не буду. Хватило двух раз. Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, принимаюсь разглядывать картины. У этой галереи довольно забавное внутренне строение. Если смотреть на здание с высоты птичьего полета, оно будет похоже на перевернутый крест. Небольшая входная часть, в обычные дни там томятся от скуки работники и сидят клиенты, листающие каталоги с вариантами продаваемых работ. Направо от входа зал новинки галереи, последние работы любимцев и друзей владельца. Абстракция, кубизм, пара приличных пейзажей. На фоне остальных работ секции, они выглядят чужеродно и одиноко. Налево, частично копии знаменитой классики, либо работы в стиле неоклассицизма. У меня довольно быстро начинает рябить в глазах от пейзажей с пастушками и портретов девиц в простынях и лентах. В центральной же части, самая дорогая экспозиция любой галереи — личная коллекция. Шириной почти в сотню футов практически бесконечный коридор, разделен по центру любопытного вида матовыми, стеклянными перегородками. Они крепятся к потолку и не достают до пола дюймов на двадцать. Получается лабиринт, где можно видеть лишь ноги людей, ушедших вперёд. Картины здесь в основном в стиле модерн или с закосом под ранних импрессионистов. Я увлекаюсь изучением коллекции, и слишком поздно сознаю, что единственными звуками вокруг становятся лишь мои тихие шаги и какое-то еле слышное, стеклянное позвякивание. Звук можно было бы спутать со звоном бокалов, но он неоднородный и слишком часто повторяется. Если бы это было арт-пространство, можно было решить, что впереди находится какая-то инсталляция. Но это всё-таки галерея. Желания идти на звук, я в себе не ощущаю. Мало ли что за пакость могла притаиться в тишине и полумраке выставочного зала. Раздумываю, не стоит ли повернуть назад, но ловлю себя на мысли и удивляюсь. Каким я стал беспокойным, почти истеричным. Чуть что, готов завопить и броситься бежать. Мне даже становится слегка стыдно. — С каких это пор призраки стеснительно звенят стеклом, вместо того чтобы попытаться забраться тебе в башку? — обращаюсь сам к себе, злым шепотом. — Куда только девалось природное любопытство, неужели тебе не интересно что там происходит? Но несмотря на то, что я пытаюсь науськать себя, выходит откровенно плохо. Проходит несколько минут, прежде чем мне удается победить страх и пойти, наконец, вперёд. Пара поворотов, звук становится чуть громче. Теперь к нему добавляется негромкий шепот. В первую секунду меня прошивает насквозь паническая мысль «Они опять в моей голове!», но через мгновение я вижу чьи-то ноги в тяжёлых ботинках с высоким берцем и светлых, почти белого цвета джинсах. На полу, возле ног валяются три пустых бутылки из-под шампанского. Делаю ещё пару шагов и замираю, неуверенный, что мне стоит быть здесь. Шепот, еле слышный, жаркий, возбуждённый, полный мольбы, раздается с другой стороны перегородки. Кто-то с глубоким чувством читает стихи. Очень старые, мало известные, наполненные томлением, печалью и надеждой. — Живое все умрет с теченьем лет, Тогда уйдет душа, покинув тело. Я тело мертвое, и я зову несмело: «Душа, зачем тебя со мною нет? Душа любимая, избавь меня от бед, Чтоб мне не ждать тебя осиротело, Чтоб в скорби не застыть окаменелой, Верни свой ясный, лучезарный свет! Но, Друг мой, после длительной разлуки Молю тебя, чтобы прошло без муки, Без горечи свидание с тобой. Забудь же о гордыне непреклонной И одари своею красотой, Жестокой прежде, ныне благосклонной!» Я не слишком хорошо разбираюсь в поэзии, но хороший чтец, проживающий эмоцию, испытывающий ее в моменте чтения, способен растрогать любого. У девушки, а тут не могло быть двух мнений, за перегородкой явно находится девушка, приятный голос. Когда она замолкает, я испытываю секундное разочарование. А потом раздается знакомый звук. Стекло ударяется о стекло. Прямо передо мной, за перегородкой, незнакомка чокается к картиной? Теперь, когда источник наполовину виден, становится ясно, что она ударяет горлышком бутылки о защитное стекло картины, которое скрывает ее силуэт от меня. Но этот раз слегка отличается от других. Раздается негромкий плеск. Я вижу как ее ноги делают пару странных па, заплетаются. Силуэт возникает на фоне матового стекла, врезается в него, заставляя перегородку низко, басовито загудеть. — Блядь! — с чувством произносит чудесный голосок. — Вы в порядке? Подаю голос прежде чем соображаю, что мое присутствие может быть нежелательно и воспринято приватно. Так и выходит. Силуэт отпрыгивает от перегородки, снова слышится плеск и приглушённый мат. Похоже, я напугал девушку и довольно сильно. Мы стоим по разные стороны перегородки, разделенные матовым стеклом и картиной, висящей с ее стороны. Теперь мне не видно даже ее ног и ощущение нереальности происходящего накатывает с неумолимостью прибоя. — Рене? — тихо произносит она. — Это ты? Возможно, она ждала кого-то. Своего парня или друга. Решила, что я — это он. Вздыхаю. Черт, пока она просто читала стихи, было лучше. — Нет. Я не Рене. Она вздыхает, как мне кажется одновременно печально и с облегчением. Может они поссорились? И она никак не может разобраться в себе. Понимаю. — Если ты не Рене, — медленно произносит она. — Тогда кто ты такой? — Джо. Знаю, в лаконичности мне не откажешь. А что ещё я могу сказать? — Ты заблудился? — С чего ты это взяла? Я просто смотрю картины. — Ничего не понимаю. Она бормочет что-то, но так тихо, что ни слова не разобрать. Я вздыхаю. — А ты почему здесь одна? — спрашиваю скорее из вежливости, чем из любопытства. — Я ждала Рене, — отвечает она. — Но он не пришел. Зато явился ты, кто бы ты ни был. Звучит обидно. В ее голосе чувствуется затаенное разочарование. Кем бы ни был этот Рене, похоже, для нее было крайне важно это рандеву. Но я же не виноват, что этот придурок не пришел к ней. И не хочу чтобы на меня спускали всех собак. — Извини, что потревожил твое уединение, — говорю я. — Пойду, пожалуй. Может этот твой Рене ещё придет. — Куда пойдешь? — удивленно восклицает она. — Обратно в зал. Туда где вся еда, весь алкоголь и симпатичные девушки. Я смотрю на пустые бутылки, виднеющиеся из-за перегородки. — Хотя, похоже некоторой части алкоголя устроители все же не досчитаются. Она не отвечает. То ли не понимает насмешки, то ли решила меня игнорировать. Плевать. Не хочу лезть в чужие сопливые разборки. Разворачиваюсь на каблуках и отправляюсь прочь. Но не успеваю сделать и пяти шагов, как невидимая девушка окликает меня. — Эй! Парень… как тебя… Джо! — Чего тебе? Оборачиваюсь. Она подошла к стеклу, мне отлично виден ее силуэт, краешек штанов и ботинки. Стоит, слегка наклонив голову вправо. В одной руке что-то темное, размерами с бутылку. — Ты что, с вечеринки? — спрашивает она недоверчиво. — А откуда ещё? — удивляюсь я. — Черт тебя знает. Это же, мать его, «Колесо Фатума». Она хлопает ладонью по раме картины и смеётся. Смех ее куда больше похож на истерику, чем на веселье. Удары ладони по раме, отдаются глухим, бухающим стуком. Странно, несмотря на все ее действия, сигнализация все ещё не сработала. Кажется, моя собеседница порядочно пьяна. Это не удивительно, учитывая количество пустых бутылок. Она все ещё хихикает, а я терзаюсь сомнениями, стоит ли мне находиться рядом с ней. Странная девушка, в ней есть что-то непонятное и беспокоящее. И в тот же момент, оставлять ее одну, как-то не правильно. — Хочешь выпить? — спрашивает она. — Хочу, — неожиданно легко соглашаюсь я. Она хихикает, приседает. Я вижу рукав серого вязаного свитера, белое запястье и багровый шрам, опоясывающий его, узким браслетом. Тонкие пальцы обхватывают горлышко бутылки. Присаживаюсь рядом с перегородкой, подставляю протягиваю пустой бокал. Девушку это, похоже, очень веселит. — А ты запасливый, — смеётся она. — За что будем пить? — вместо ответа интересуюсь я. — За знакомство. — Но мы ведь не знакомы. Ты даже не сказала как тебя зовут. — Можешь называть меня Луизой. Несмотря на опьянение, шампанское она наливает аккуратно. Мы чокаемся, хрустальный звон окутывает на, эхо его наполняет зал серебристыми переливами. Шампанское ничуть не хуже того, что разносят официанты при входе. — Так зачем ты сюда пришел? — спрашивает Луиза. — Если я скажу, что просто искал место, чтобы отдохнуть от шума и гомона толпы, ты мне поверишь? — И да и нет. Она садится на пол рядом с картиной, прислоняется спиной к перегородке. Немного подумав, я повторяю за ней. Так и пить и беседовать удобнее. — Я скажу, — продолжает Луиза свою мысль. — Что ты не любишь людей. Избегаешь их, боишься привязанностей и ответственности. Ты очень одинок, но ничего не собираешься менять в своей жизни. И виной всему страх. Мне хочется рассмеяться, но даже при моем таланте имитатора боюсь, что смех выйдет ненатуральным, натянутым. Что она несет? Я боюсь привязанностей? Какая ерунда! Тихий голос в моем сознании, еле слышный, незаметный, невесомый окутывает меня. Его слова причиняют боль, не физическую, внутреннюю, но от этого она не становится легче. Двадцать пять лет, а что у меня есть? Ни семьи, ни друзей, ни любви, ни карьеры, ничего. Пустота, одиночество и полное отсутствие перспектив. Все что составляет мою жизнь — зависимость и страх. Если бы не они, то я был бы подобен черной дыре, кочующей в бесконечности вселенной. Холодная, мрачная темнота в которой нет и никогда не будет света. По полу гуляет сквозняк и я сознаю, что замёрз. Руки и ноги заледенели, тело бьёт дрожь. Мне уже не хочется шампанского, не хочется говорить с тем что находится за перегородкой. Что бы это ни было, чем бы оно не являлось, человеком, чудовищем, ангелом, я боюсь его влияния. Мысли, которые оно будит мучительны. И развитие этой беседы обещает лишь ухудшение моего состояния. — Знаешь, я пожалуй, пойду. Ставлю бокал на пол, начинаю подниматься. Силуэт поворачивает голову в мою сторону. — Ты что, обиделся? — спрашивает она удивлённо. — Нет. С чего ты взяла? — Слушай, извини, — силуэт Луизы трясет головой. — Вечно меня по пьяни тянет на философские изречения. Если вдруг задела за живое, то это не специально. На самом деле, я говорила не столько о тебе, сколько о себе. — О себе? Она тихо и безрадостно смеётся. — Конечно же о себе. Неужели ты думаешь, что у нормального человека, не лишённого счастья и любви возникнет желание прятаться от мира, напиваться в одиночку и разговаривать с картинами? В одиночестве я чувствую себя менее одинокой. — Байрон, — узнаю я. Луиза выдает удивлённое восклицание. — Да, это он. Когда я только услышала эту цитату, то не поняла всей правдивости этих слов. Теперь, кажется, понимаю. Я сажусь обратно, прислоняюсь спиной к перегородке, вызывая лёгкую дрожь стекла и низкий гул. — В толпе куда сложнее мириться с тем, — тихо продолжает она. — Что тебя ничто и никто не держит в этом мире. И вдвойне тяжелее когда ты одинок в толпе счастливых, весёлых, опьянённых радостью людей. В такие минуты хочется кричать, бежать прочь, куда глаза глядят. Спрятаться во тьме, закрыться от всего и всех, уткнуться лицом в ладони, завыть, оплакивая свое бессилие. Мне знакомо то о чем она говорит. Слишком знакомо, слишком близко и больно. Я вздыхаю. Темнота внутри, холод и отчуждённость снаружи. С десяти лет, с момента как меня определили в первую приемную семью, никому в целом мире не стало до меня дела. Никто, никогда мне не верил, не желал принять таким, какой я есть. Единственное, что со мной пытались сделать, это изменить, подогнать под реальность. А когда окружающие поняли, что нормальным я не стану, то засунули меня в психушку. И все же, даже сидя в палате с мягкими стенами, несмотря на все ужасы и мерзости, которые мне пришлось пережить, кое-что светлое я видел. — Даже если тебе кажется, что внутри и снаружи лишь темнота, если взглянуть на небо, можно увидеть его бесконечную глубину. Неважно день или ночь, пасмурно или ясно. Глубина небес бесконечна. — Небеса слишком высоко, — еле слышно произносит Луиза. В ее голосе чувствуется затаенная грусть и пугающая обречённость. Ее настрой чем-то похож на мысли самоубийцы, замершего в последнем сомнении перед шагом после которого нельзя будет повернуть назад. Это мне тоже знакомо. Я бы сказал даже слишком знакомо. — Это не значит, что между взглядом в небо и прыжком в бездну, следует выбирать последнее. Не знаю кого я пытаюсь убедить, ее или себя. Сколько раз мне хотелось закончить все одним глотком, одним движением. Передоз, вскрытые вены, петля, шаг с крыши, даже у наркомана есть столько вариантов легко и непринужденно закончить все смертные дела. Но все же, до сих пор я ничего с собой не сделал. И теперь понимаю, что если мои ощущения верны, Луиза находится в таком же смятении. Не хочу, чтобы она сделала глупость. — Давай за это выпьем, — предлагает она. Тихий звон соприкасающегося стекла подчеркивает наше внутреннее единение. Луиза вздыхает, запрокидывает голову, утыкается затылком в стекло. Как странно мы выглядели бы со стороны, если бы кто-то мог взглянуть на нас. Я делаю ещё один глоток шампанского, улыбаюсь. Страх разжал стальные когти, сжимавшие мое сердце. — Как же хорошо, — мне кажется, она улыбается. Тон ее становится не таким мрачным, даже слегка заинтересованным. — Ты пришел на вечеринку с какой-то целью? — Меня пригласили и я не придумал достаточно веской отговорки, чтобы отказаться. А ты почему здесь? — Так получилось. Надеялась увидеть Рене. Она снова упоминает это имя и на секунду голос ее опять падает до неуверенных и печальных нот. Сложно удержаться от любопытства, когда слышишь их раз за разом. — Кто он такой? — спрашиваю я. — Рене Понтре, — отвечает она. — Художник. Ты что, о нем никогда не слышал? — Нет, а должен был? — Может оно и к лучшему, что ты его не знаешь. Она заканчивает фразу тихим, печальным смешком. Черт, да кто он такой? Почему Луиза говорит о нем так, будто он кровожадный маньяк-убийца или главарь мафии? Эти туманные объяснения лишь сильнее распаляют мое любопытство. — Настолько неприятный парень? — Можно и так сказать. Луиза специально дразнит меня. Я чувствую улыбку, с трудом сдерживаемый смех в ее голосе. Решаю не давать ей больше повода водить себя за нос. Понятия не имею кто этот Рене: ее парень, друг, звезда местного художественного сообщества или ещё черт знает кто. И мне плевать на это. — С художниками такое случается, — философски замечаю я. — По себе могу судить. — А ты художник? — спрашивает Луиза. — Вроде того. — Значит это Софи тебя пригласила? — медленно произносит она. — Ты из ее своры? Голос ее становится холодным и пугающе злым. Над моей головой будто нависает невидимое черное облако, готовое обрушиться на несчастного бушующим штормом. У Луизы явно проблемы с хозяйкой галереи. Интересно, что они не поделили? — Софи? — восклицаю я возмущённо. — Та старая курица? Нет, я ее не знаю. — Тогда с кем ты пришел? — не отстаёт Луиза. Я поворачиваюсь к ее силуэту, смотрю через матовое стекло. Она сидит в пол-оборота, пытается разглядеть меня. Может ли быть, что ей так же любопытно как мне? И вся неловкость, грубость ее вопросов происходит не от врождённой грубости, а от стеснения и неумения общаться с людьми? Хочется одновременно нагрубить ей, потребовать, чтобы не лезла в чужие дела и одновременно с тем, сердце сладко сжимается от болезненной, нежной жалости, понимания и умиления. — Моя подруга попросила сопроводить ее, — отвечаю я. — Сказала, что девушку без кавалера могут принять за охотницу на богатых парней. — А твоя подруга не такая? — Даже если и такая, то она не старается этим бравировать. У нее есть цель, к которой она стремится и средства достижения этой цели меня мало касаются. Неприятно сознавать что тебя используют. Ещё более неприятно признавать это вслух. Но наша с Кэсс сделка выгодна нам обоим, поэтому я не чувствую себя оскорбленным или обиженным. — Значит твоя подруга ищет лучшей жизни? Как странно. — Что в этом странного? — спрашиваю я чуть более резко, чем собирался. — Любой человек имеет право на счастье. — Странно не то, что она ищет счастья, — туманно отзывается девушка. — А то, что не она пришла сюда. — Не понимаю. Что это значит? — Не важно. Давай допьем шампанское. Она наливает половину оставшегося напитка в мой бокал. Поднимает бутылку. — За то, чтобы Фатум был к нам благосклонен. Раздается знакомый приглушённый звон. Похоже, Луиза снова чокается с картиной. Хотя, из того положения в котором она находится это было бы крайне неудобно, если вообще возможно сделать. Мы пьем в молчании. Два с половиной бокала на голодный желудок, делают меня сонным и ленивым. Хочется прикрыть глаза, раствориться в мягком, пенистом тепле, наполняющем сознание и тело. Не знаю сколько времени это длиться. Кажется, я ненадолго проваливаюсь в дремоту. Перед глазами кружатся размытые образы, не то точки, не то геометрические фигуры, а может и вовсе крохотные танцующие огоньки. — С тобой приятно молчать. Голос Луизы раздается прямо у меня над ухом. Ее теплое дыхание опаляет мою щеку, оно пахнет мятой и вином. Я силюсь открыть глаза, веки такие тяжёлые, что их невозможно поднять. — Ты помог мне отвлечься, — продолжает она. — И в качестве ответной любезности, я дам тебе совет. Оставь все идти так как идёт, не сопротивляйся переменам. Иначе, потеряешь себя. Ее слова зарождают в душе зерна неясной тревоги. Ощущение надвигающегося безграничного кошмара накатывает вместе с головокружением и тошнотой. Круги перед глазами расплываются все ярче и отчётливее, набирают скорость, сливаются, вспыхивают оттенками багрянца, кружатся, переливаются. Отвести взгляд от гипнотического вращения практически нереально. Они растут, распухают, наполняются силой. По ткани света пробегают алые и голубые молнии. Пульсация разгоняется, превращаясь в физически ощутимую вибрацию энергии. И в этих вспышках становятся различимы образы гипертрофированных, невообразимо уродливых и восхитительно прекрасных существ. Они сливаются в фантастическом хороводе, настолько раскрепощённом и разнузданном танце развращенного желания, что человеческий разум неспособен осознать силу и ужас, открывающейся ему картины. Вид их оргии отвратителен до притягательности и притягателен до отвращения. Проносясь мимо, они едва касаются моего распаленного, метущегося сознания. Нежные руки с длинными, острыми как лезвия когтями, грубые, чешуйчатые бока, хрупкие, прозрачные крылья, искривленные рога, золотистые локоны, заострённые копыта. Казавшиеся всего миг назад крохотными существа, приближаясь, становятся гигантами, исполинами. Их пасти растянуты в алчных улыбках. С жёлтых клыков капает ядовитая слюна и смрадная пена. В огромных, сияющих глазах пляшет пламя, взгляды обещают все удовольствия мира, а сладостный шепот повествует о бесконечной агонии. Когда они врываются в мой разум, страх дикий, противоестественный, охватывает все мое естество. Пусть я не чувствую своего тела, но по нервам, проносятся разряды тока неимоверной силы. Конвульсии сотрясают меня, слезы застилают глаза, мгновенно вскипают, обращаются в пар. Лёгкие наполняет невыносимый смрад. Запахи пота, грязи, всевозможных отходов жизнедеятельности, сладчайших духов и благовоний, обжигают рецепторы, перемешиваются внутри меня, вызывая нестерпимые рвотные позывы. Я хочу закричать, но не могу выдавить ни звука. Моя глотка, горло, рот, язык, обледенели, острые кромки инея наросли на них и первая же попытка издать звук, заставляет меня зайтись хриплым кашлем. Рот наполняется медным вкусом крови и горечью желчи. Вспышки света выжигают мне глаза, шепот сонма духов и рев чудовищ разрывают барабанные перепонки, когти и рога, раздирают мою несуществующую, призрачную плоть. В висках стучит, затылок ломит как в худшие дни похмелья. Спина мокрая, руки и ноги заледенели, пальцы плохо гнутся. Медленно открываю глаза, несколько секунд пытаюсь сфокусироваться, понять где нахожусь и что происходит. Я все ещё сижу на полу, прислонившись спиной к стеклянной перегородке. Вокруг ни души, Луиза исчезла. Впрочем, пустые бутылки из-под шампанского валяются там же где были прежде. Значит, она не призрак. Насколько мне известно, духи не могут пить. Встать тяжело, ноги ватные и непослушные. Я не иду, а ковыляю по коридору, пытаясь осознать что вообще произошло? Разговор со странной девушкой, невнятные намеки, наваждение, не то кошмарный сон, не то галлюцинация. Сколько времени я провел бреду? В какой момент он начался и что стало причиной? Может в шампанское было что-то добавлено? И это что-то вступило в реакцию с наркотой в моей крови и получилось видение. Луиза, наверняка тоже плод моего воображения. Но откуда тогда в зале пустые бутылки? А может она меня отравила? Ощупываю карманы, проверяя немудреное имущество. Телефон на месте, да и кому он нужен, модель далеко не новая, потрепанная временем и беспощадным владельцем в лице Кэсс. В другом кармане пачка сигарет и зажигалка, два доллара мелочью. Ничего не пропало, кроме визитки Софи. Возможно, когда я отрубился, она обшарила мои карманы, поняла что взять с меня нечего и просто ушла. Звучит логично, но странно. Зачем воровка пряталась так далеко от людей, почему вела себя так странно и на кой черт ей визитка галеристки? Нихера не понимаю! Когда я добираюсь до выставочно-торговой части галереи, меня уже слегка отпускает. В обоих залах полно народа. Они ходят парочками или стоят группками, общаются, смеются. Официанты мелькают там и тут с подносами. В основном разносят алкоголь, закуски куда реже и в меньших количествах. Меня все ещё мутит и меньше всего я готов сейчас с кем-то общаться. Тем не менее обегаю взглядом зал, ищу знакомый свитер и светлые джинсы. Надеюсь обнаружить Луизу, хотя понятия не имею что сделаю если найду. Разорусь как припадочный истерик, брошусь в погоню, потребую объяснений, признаюсь в любви или попытаюсь придушить. В голове сумбур, во рту омерзительный привкус, но я и не думаю попытаться смыть его алкоголем. От одной мысли об этом к горлу подкатывает комок. Едва ли я скоро смогу пить что-то крепче минералки. Мимо меня проходит Софи Шеффилд в окружении восторженно скалящейся свиты. Замечаю несколько заинтересованных взглядов в свою сторону, но знакомиться ко мне никто не лезет и это радует. Не в том я состоянии, чтобы флиртовать с незнакомцами. За ними следует невообразимый шлейф ароматов. Парфюм, пот, сигаретный дым, едкий дух свежескуренной травки. Это напоминает дуновение невыносимой вони из галлюцинации и мне приходится зажать рот и нос руками, чтобы не проблеваться прямо на толпу. Шатаясь, цепляясь за стену, отползаю от людей. Меня трясет, желудок бунтует. Надо найти Кэсс и немедленно проваливать. Если она хочет, пусть остаётся, а с меня на сегодня хватит. С трудом, взгляд никак не желает фокусироваться, нахожу глазами подругу. Она кокетничает с какими-то мужчинами в деловых костюмах. Похоже, переговоры с RMB идут полным ходом. Не рискую даже пытаться подойти к ним. У одного из мужчин в руках сигара и можно поспорить, что едва до меня донесется запах, как вечер будет испорчен сразу у всех. Оставляю все как есть, доползаю до гардероба, забираю куртку и трачу последние деньги на такси до дома. Черт с ними с тратами, сейчас главное добраться до квартиры с минимум усилий. В машине прошу таксиста включить музыку как можно громче, открыть все окна и мчаться так, словно он пытается обогнать ветер. Таксист-индус смотрит на меня как на психа, но мне насрать. Ледяной воздух обжигает лицо, индийские мотивы несутся по ночным улицам. Сторонним наблюдателям это такси должно казаться карающей дланью Кали. Поездка слегка отрезвляет меня и в подъезд я захожу практически не держась за стену. Добравшись до квартиры, врубаю музыку и мчусь на встречу вечности. Мне даже не нужно стараться, чтобы начать блевать. Напротив, необходимо лишь на секунду оставить контроль и вот я уже стою на коленях перед алтарем и возношу молитвы пока в горле не начинает першить, а в носу жечь от выблеванной кислоты. Хорошо, наверное, что я практически ничего не ел сегодня. С трудом поднимаюсь на ноги, полощу рот, делаю пару глотков воды из-под крана. Желудок протестует и я возвращаю все то, что проглотил прямо в раковину. Как же хочется сдохнуть! Дрожащими руками стягиваю с себя одежду, сваливаю кучей на полу. Переваливаю конвульсивно трясущееся тело в ванну, врубаю горячую воду. Мне так холодно, будто я уже сдох и начинаю коченеть. Пока вода набирается, мне кажется, что она едва теплая, но через пару мгновений, понимаю, что сижу в кипятке. Вскрикиваю, выкручиваю вентиль холодной до упора. Не знаю, виной тому ритуал очищения от негативной энергии или помогло то, что я проблевался и случайно устроил себе контрастную ванну, но меня, наконец перестает трясти. Прикрываю глаза и пытаюсь осознать происходящее. Понимаю, что никак не могу осознать странный совет Луизы и не то глюк, не то фантасмагорическое видение. Самое поганое, мне ведь действительно понравилось разговаривать с ней. Как не странно, даже больше чем болтать с Кэсс. Думаю, будь у нас возможность узнать друг друга получше, мы смогли бы найти не одну точку соприкосновения. Это странно, но впервые за долгое время я ощутил некое родство, приятное, теплое ощущение понимания. Правда после этого меня, похоже, траванули. Когда я вылезаю из ванной, сил у меня остаётся только на то, чтобы доползти до кровати. Лёжа на спине, глядя в потолок, я раздумываю, стоит ли делать инъекцию. Тонкая грань между необходимостью и страхом словить ещё один жуткий приход, туманит сознание. Балансирую на ней какое-то время, потом решаю встать и всё-таки уколоться. Страшные сны терпимее ломки. Сажусь на постели. В комнате невыносимая, душная жара. Воздух тягучий, липкий, густой. Кажется что приглядевшись можно увидеть как он дрожит будто желе. Пижама, моя любимая темно-синяя со звёздочками, намокла от пота, ткань липнет к телу и создаёт дискомфорт. Никогда не понимал, почему мама запрещает летом спать в трусах или, хотя бы, в шортах. Я давно сплю без ночника, чем искренне горжусь. Лорен, хотя и старше меня, трусиха и в их с Джо комнате по ночам горит свет. А я не боюсь темноты. Тем более, что свет уличных фонарей, пробиваясь сквозь шторы, создаёт достаточно комфортные сумерки. Обычно, у них приятный желтоватый оттенок, но сегодня кажется, что даже фонари раскалилась за день до красна и окно моей спальни подсвечивается алым. Мне так жарко, что даже мысль о том, чтобы вернуться в кровать, кажется ужасной. Простыни насквозь сырые, подушка раскалённая как подошва утюга. Может быть, если открыть окно, станет чуточку легче? Деревянный пол приятно остужает разгоряченные ступни, но ощущение это слишком мимолётное, чтобы принести облегчение. Кажется, что доски впитывают жар от моего тела и мгновенно нагреваются. Того и гляди в воздухе запахнет горелым деревом. Пробираясь к окну, я вспоминаю как в прошлом году незадолго до Рождества сильно заболел. Мама говорила, что у меня был такой жар, что казалось, будто я горю изнутри. Сам я плохо помню как болел, голова была тяжёлая, постоянно хотелось спать. Задумываюсь, может быть сейчас я снова горю? Подхожу к окну, раздвигаю плотные шторы. Негромко щелкает шпингалет, окно распахивается, но легче мне не становится. Воздух за окном, такой же неподвижный, горячий как и в комнате, только он ещё и пахнет горелым деревом. Алый свет заливает спальню, подсвечивая все вокруг, придавая привычным вещам пугающий, нереальный вид. Кровать кажется жаровней пышущей пламенем, макет вулкана, за который я получил первое место на конкурсе научных проектов, готовым начать извергать настоящую лаву. Даже игрушки, разбросанные по комнате, выглядят жуткими, искореженными, обугленными обломками. По спине пробегает дрожь. Я отворачиваюсь к окну, пытаясь понять что является источником этого жуткого света. Из моего окна виден задний двор, дерево под которым мы с Джо любим играть, качели, зелёная изгородь, отделяющая наш дом от дома миссис Эдмондс и кусочек соседского двора. Соседка мне нравится, она приятная, пожилая леди и у нее есть кокер-спаниель Снупи. И несмотря на то, что она часто ворчит и говорит, что соседи с тремя детьми это божье наказание, я знаю, что на самом деле она добрая и хорошо к нам относится. По крайней мере ко мне точно. Даже позволяет заходить к ней во двор, чтобы поиграть со Снупи. Я смотрю в окно и вижу как по двору миссис Эдмондс бредет вытянутая, странно пошатывающаяся фигура. У нее блестящие, черные волосы, рассыпанные по плечам, она одета в длинную ночную рубашку, белую с орнаментом в виде крупных темно-красных цветов. Она бредет, разведя руки в стороны, словно неуверенный человек, предлагающий желающим обняться. В левой руке у нее что-то вроде маленькой сумочки, она слегка помахивает этим при ходьбе, в правой зажато что-то блестящее, но я не могу разглядеть что именно. Фигура кажется странно знакомой, но при этом чужой и страшной. Сам не знаю почему не отвожу от нее взгляда. Мысль о том, чтобы оставить окно открытым уже не кажется такой уж хорошей. Я стою, вцепившись в плотную ткань штор и словно окаменев. Секунды тянутся бесконечно. Дерганые движения и неловкие шаги странного видения вроде бы ничуть не приближают его к нашему дому, но я не успеваю понять как, фигура уже стоит на заднем дворе. В ту же секунду я узнаю ее и меня охватывает нечеловеческий страх. Это мама! Я узнаю ее лицо, хотя оно и искажено гримасой ярости и ненависти. Узнаю ее глухую, белую ночную рубашку, хотя и не понимаю почему она вся в алых пятнах, словно от клюквенного сиропа. Узнаю большой нож в ее правой руке, тот самый который нам, детям, нельзя трогать под страхом смерти, ведь он ужасно острый. Последнее что я узнаю, это голова Снупи, которую мама держит за уши, словно сумочку за ремешок. Мама медленно поднимает голову, смотрит прямо на меня. Ее лицо искажается ещё сильнее, чем прежде. Рот распахивается и она кричит, брызжа слюной, как безумная. — Я должна была убить щенка! Господь повелел мне очистить мир от скверны! Порыв ледяного ветра толкает меня в грудь, хлещет по щекам, кусает, царапает обнаженный торс. Я стою у раскрытого окна на кухне своей крохотной съемной квартиры, трясусь от холода и вновь пережитого ужаса. Далеко не сразу мне удается прийти в себя, вспомнить, что мне давно уже не десять лет, что на улице не август, а ноябрь, а во дворе многоквартирного дома нет и не может быть моей бедной, безумной матери. Я захлопываю окно, понимаю, что замёрз так, что едва чувствую руки и ноги. Ставлю чайник на плиту, оглядываюсь. В голове все ещё звенит голос матери или то, что я воспринимаю как ее голос. Понимаю почему безумие снова нахлынуло на меня. Совсем забыл о безопасности, измотал себя физически и морально, не был готов, понадеялся, что пронесёт и результат не заставил себя ждать. Ритуалы существуют не просто так. Они необходимы в первую очередь для того, чтобы дисциплинировать сознание, а уж потом для того чтобы защищать его. А я не начертил перед сном круг, не надел наушники, не сделал инъекцию. О чем я вообще думал? На что надеялся? Что пронесёт как было в прошлый раз? После того как я столкнулся с мертвой старухой и едва не сдох, мне повезло проспать несколько часов и голоса не потревожили меня. Так с чего я решил, что такая небывалая удача повториться снова? Сам не знаю. Стоп! Я одергиваю разбежавшиеся мысли. Нихера подобного. Я не собирался спать без ритуалов, наоборот, помню, что встал для того чтобы приготовить инъекцию. Неужели мое состояние ухудшается? Раньше голосам необходимо было застать меня врасплох, да и видения меня не посещали уже очень давно. Настолько давно, что я почти забыл о них. Черт! Если это дерьмо прогрессирует, то скоро мне не поможет и героин. А что тогда? Я не хочу обратно в психушку, лучше уж сразу выйти в окно. Чайник свистит и я подпрыгиваю от неожиданности. Похоже, все действительно плохо. Нервы ни к черту, безумие подкрадывается все ближе. Я уже бывал во власти голосов и не хочу повторять это снова. В прошлом только чудом обошлось без жертв, но тогда я был тощим, забитым пацаном. А что будет теперь? Что если я причиню кому-то вред? Если убью кого-нибудь? Что если моя судьба прямо как у матери? Судьба, Фортуна, Жребий, Предназначение. Разум цепляется за мысль, не давая мне соскочить в пучину отчаяния. Что-то про неотвратимость судьбы, я слышал об этом совсем недавно. Вот только где же, черт тебя дери?! Луиза говорила что-то про судьбу. Как же она сказала? Колесо фортуны? Нет, похоже, но что-то не то. Колесо рока? Тоже нет. Может не колесо, а круг? Бред! Да как же это звучало?! Это же, мать его, Колесо Фатума. Ее голос звучит в моей голове так явственно и громко, что я вскрикиваю от страха. Кружусь на месте. Вокруг никого. Дьявол! Безумие! Настоящий кошмар! Я окончательно сбрендил. Мне вдруг становится ужасно жаль себя. Хочется расплакаться, уткнуться лицом в ладони и зарыдать как сопливая девчонка. Я не хочу сходить с ума! За что мне все это? Чем я так провинился перед вселенной? Мне горько, страшно и невыносимо одиноко. Может быть выйти в окно не такой уж плохой вариант? Я сижу на полу и рисую в голове картины самоубийства. Распахнуть окно, встать босыми ногами на холодный, влажный от дождя подоконник. Втянуть в последний раз сырой, остро пахнущий подступающими холодами воздух. Разжать руки, панически цепляющиеся за оконную раму. Сделать шаг в пустоту. Я живу не в небоскрёбе. Даже если заберусь на верхний этаж бетонного муравейника, да даже если выберусь на крышу, есть неебовый шанс выжить. Остаться овощем, неспособным пошевелиться, без возможности защититься от голосов и видений. До конца жизни находиться во власти чудовищ от которых бежал все эти годы. Ужас сковывает меня. Нет! Что угодно, только не это! Как ни странно, страх слегка отрезвляет меня. Поддаваться панике нельзя, это верный путь к безумию. Надо мыслить рационально, настолько насколько это возможно в моем положении и состоянии. Проанализировать с чего все началось и что стало триггером. Я заставляю себя встать, завариваю чай, забираюсь под одеяло. Спать в ближайшее время точно не собираюсь, без дозы пока можно обойтись. Мне нужна трезвая голова. Мысли снова возвращаются к Луизе и галерее. «Колесо Фатума» — я уверен, что когда она произнесла эти слова, то имела в виду картину. Возможно, это название, какая-то зацепка. Тогда и ее напутствие, совет не сопротивляться, становится понятнее, хотя и обретает угрожающие ноты. Я беру телефон. Даже не удивляюсь, когда запрос «картина Колесо Фатума» перебрасывает меня на уже знакомый сайт психованного общества СОСИТ. Удивляться мне приходится чуть позже, когда я начинаю читать статью, озаглавленную «Проклятая картина, забравшая жизни нескольких молодых людей». Картина «Пиршество тысячи герцогов Преисподней», более известная под названием «Колесо Фатума», была написана французским художником Рене Понтре в 1968 году. Полотно размерами 25 на 25 дюймов, является последним творением семидесятилетнего художника, написанным им в стенах клиники для душевнобольных в городке Сен-Клу, Франция. После смерти Понтре, эта его работа, как и остальные, были выставлены на продажу родственниками художника. Поскольку Рене Понтре был известен в первую очередь как представитель поп-арт направления, подобная работа его кисти вызывала множественные толки и привлекла к этой работе особое внимание со стороны коллекционеров. Тем не менее, картина была продана Парижскому музею современного искусства. Мрачный тон и пугающие образы, изображённые на холсте, одновременно ужасали и завораживали публику. К сожалению, довольно быстро картина приобрела дурную славу. Первой жертвой проклятой картины стала студентка художественного колледжа Француаза Арельи. Девушка, пришедшая в музей с друзьями, задержалась возле картины дольше остальных. Друзья не сразу заметившие ее отсутствие, успели пройти вперёд по экспозиции довольно далеко, а когда вернулись, то обнаружили Француазу на полу возле картины. Девушка уже не дышала. На теле не было обнаружено следов борьбы, при вскрытии не было выявлено никаких патологий. По словам коронера, у девушки просто остановилось сердце. К сожалению, на тот момент никто не мог предположить, что причиной смерти девушки стало проклятие. Но уже через несколько месяцев «Колесо Фатума» забрало новую жертву. На этот раз это оказался молодой скульптор Огюст Товерьи. Проклятье настигло его, когда он посещал музей со своей девушкой. Пара на несколько минут рассталась и пока девушка пудрила носик, ее кавалер зашёл в зал, где находилась картина. Его нашли через четверть часа, уже бездыханным. Руководством музея было сделано предположение, что материалы, которыми была написана картина могли содержать некие отравляющие вещества. Холст был отправлен на изучение, но никаких ядовитых веществ в красках или пропитке выявлено не было. Тем не менее, работники реставрационной мастерской, где проводили исследование, жаловались на плохое самочувствие и шум в ушах, напоминающий голоса, который не проходил пока они находились рядом с картиной. Картину вернули в музей и на какое-то время странности вокруг нее прекратились. Но через полтора года с разницей в несколько недель в зале где выставлялось «Колесо Фатума» погибли четверо человек. Трое — студенты парижского университета искусств и один турист из Англии. Администрация музея была шокирована подобным. Картину изъяли из зала и отправили в запасники музея. К сожалению, это не помешало проклятью действовать. Новой жертвой полотна стала молодая работница музея. По словам коллег, незадолго до смерти, девушка жаловалась на головные боли, странный шум в ушах и отказывалась заходить в запасник в одиночку. Руководством музея было принято решение избавиться от проклятой картины. Она была продана неизвестному коллекционеру с единственным условием — никогда больше не выставлять полотно на всеобщее обозрение. К сожалению, как мы можем судить по дальнейшему развитию событий, таинственный покупатель не сдержал своего слова. Полотно исчезло на пару лет, а когда слухи о чудовищном проклятье слегка поутихли, новый владелец устроил картине мировое турне. «Колесо» прокатилось по величайшим городам Европы и Америки, оставляя за собой цепочку смертей. Точное количество их, к сожалению, не известно. Последний раз картину видели в Америке, в штате Вашингтон, в 1975 году. С тех пор ее местонахождение остаётся неизвестным. Что же касается проклятья, довлеющего над полотном, то предположительно, в картине заключён дух самого Рене Понтре. Доподлинно известно, что в юности художник живо интересовался оккультными науками, а в особенности искал способ обрести вечную жизнь. Если предположить, что в своих изысканиях он добился некоторого успеха, возможно ему удалось привязать свой дух к картине. К сожалению, велика вероятность того, что в произведенном им ритуале таилась некая неточность и поэтому дух обезумел или же, находясь в заточении озлобился на смертных. Вероятно поэтому его жертвами чаще всего становятся молодые люди, связанные с искусством. В любом случае, доказать или опровергнуть данный факт не представляется возможным, поскольку картина считается утерянной. В статье присутствует чёрно-белое фото картины очень плохого качества. Но даже в этом размытом изображении я узнаю образ, который видел в галлюцинации. Один в один, разноцветные пятна, круги, хоровод ужасных, головокружительных образов. Во рту мгновенно возникает медный привкус, воздух вокруг словно наполняется густой вонью. Торопливо сглатываю слюну, проматываю статью вверх. Для того чтобы осознать суть текста, мне приходится прочитать его несколько раз. После этого в голове будто что-то щелкает и детали головоломки встают на свое место. Луиза в галерее ждала не парня и не друга. Она собиралась покончить с собой, надеялась, что за ней явится дух Рене Понтре. Мое появление было для нее неожиданностью. Возможно она решила, что я собираюсь ей помешать или сам планирую привлечь внимание духа. Возможно, она слегка заревновала, но успокоилась, когда поняла, что мое появление возле картины не более чем случайность. А под конец, она и вовсе передумала умирать. Тем более, что дух не обратил на нее ни малейшего внимания. К сожалению, теперь это ясно наверняка, призрак Рене Понтре сосредоточился на мне. Это объясняет и странный стеклянный звон и галлюцинации. Дух пытается свести меня с ума! Что же касается Софи, хозяйка галереи обязана знать историю всех экспонатов в своей коллекции. А значит она либо беспросветно тупа и не сознаёт какой опасности подвергает посетителей галереи, либо прекрасно осознает, что творит и тогда она просто злобная, безумная тварь. В любом случае, мне не удастся убедить ее избавиться от картины. А избавиться от нее необходимо. Иначе, чудовище, живущее в ней, избавиться от меня. Медлить нельзя. Чем дольше я буду тянуть, тем сильнее ослабну. Сколько человек может прожить без сна, прежде чем у него начнет съезжать крыша? Дня два, может три. А если крыша и без того держится довольно шатко, то нельзя быть уверенным абсолютно ни в чем. Мне нужен план или хотя бы подобие его. Но сколько я не ломаю голову, озарения не происходит. Остаётся только одно — избирать тактику психа-камикадзе. Мне нужна картина! Я не рискую ложиться спать. Вместо этого колюсь, надеваю наушники, врубаю музыку на полную громкость, так что мыслей собственных не слышать и встаю к мольберту. Не то чтобы меня безумно тянет рисовать, особенно на фоне полученной информации, но если занять голову и руки, то и время быстрее пройдет и меньше шансов зависнуть и словить очередной приступ галюнов. Четыре моих арт-терапевта могли бы мной гордиться. Я действительно избавляюсь от негативных эмоций через творчество. Выходит удивительно красочная и выразительная мазня. Время за работой пролетает незаметно, когда я заканчиваю, за окном уже темно. Тихонько радуюсь, что акрил сохнет не в пример быстрее масла. Пока принимаю душ и привожу себя в порядок, полотно успевает подсохнуть достаточно, чтобы его можно было транспортировать. Не помню в какой момент мне пришла в голову идея притащить Софи Шеффилд картину. Наверное, это было именно то озарение, которого я так ждал. Нахлынуло внезапно и неудержимо. План будто сам возник у меня в голове и я без сомнений решил ему следовать. Ко входу в галерею я добираюсь за четверть часа до закрытия. Внутри тишина и спокойствие, клиентов уже нет, сотрудницы потихоньку собираются сваливать домой. На мое появление реагируют сдержанными, вежливыми улыбками, хотя по глазам можно угадать их мысли. «Мы обязаны улыбаться каждому куску говна, который заходит в эти двери, но поверь, мы не желаем задерживаться здесь ни на минуту после окончания рабочего дня. Говори зачем припёрся и вали поскорее». Когда я начинаю сыпать бесконечными извинениями и умоляю сотрудниц пригласить мисс Шеффилд, они легко соглашаются. Не знаю, вступает ли в дело мое обаяние или логика подсказывает им, что начальница все равно с минуты на минуту выйдет из кабинета, поэтому нет смысла изображать из себя почетный караул. Софи выходит. Она выглядит удивленной, смотрит на меня, явно пытается что-то вспомнить. Не то чтобы я был настолько самоуверен, чтобы считать что она запомнит наше знакомство, напротив. То что она не узнает меня, даже лучше. — Мисс Шеффилд! — восклицаю я с восторженной, идиотической улыбкой. — Пожалуйста, простите, что я пришел без приглашения, но увы, моя проклятая рассеянность, совершенно забыл куда сунул вашу визитку. Меня зовут, Джо, помните? Мы познакомились вчера на вечеринке! Вы сказали, что будете рады сотрудничать со мной. Я был так восхищён вашим предложением, что буквально голову потерял от счастья! Я копирую вчерашнюю эскападу Кэсс. Пру напролом, не давая галеристке вставить ни слова. Достаю из чехла свеженамалеванную мазню и с гордой улыбкой демонстрирую женщине. — Я назвал эту картину «Восторг раба при виде музы» и она посвящается вам! Встреча с вами вдохновила меня на ее создание. Если я хоть сколько-нибудь разбираюсь в людях, тщеславная и жадная до внимания мисс Шеффилд не может не клюнуть на подобный пассаж. Конечно, он выполнен довольно грубо, но в этом и есть замысел. Предстать перед ней глуповатым, готовым на все мальчишкой с горящими глазами. Позволить ее фантазии разыграться в ту сторону куда она захочет, а там, возможно, у меня появится шанс остаться с картиной один на один. — Какая прелесть, — выдыхает мисс Шеффилд. — Я польщена. Вид у нее скорее ошарашенный, чем польщенный. Она разглядывает написанное мной нечто, близоруко щурится. Похоже, у нее проблемы со зрением, но она не желает носить очки. Боится выглядеть старше. Вернее, боится выглядеть на свой реальный возраст. — Я понимаю, — стараюсь говорить торопливо, сбивчиво, изображая беспокойство. — Вам часто выражают восхищение куда более известные, маститые художники. Уверен, у вас нет отбоя от желающих поработать с вами, прикоснуться к вашему таланту. Вы так тонко чувствуете настоящее искусство, я заметил это вчера, когда изучал выставленные в залах работы. Наверняка мои скромные потуги впечатлить вас кажутся до смешного наивными и глупыми, но поверьте, я делаю это, руководствуясь лишь чувством глубочайшего уважения. Щеки галеристки слегка румянятся. Она бросает быстрый взгляд на своих сотрудниц. Те пялятся на нас, раскрыв рты, боясь проронить хоть слово из моей бессмысленно пафосной речи. Учитесь, девочки, вот как надо облизывать богатеньких клиенток. — Марго, Бэт, — окликает девушек мисс Шеффилд. — Думаю, на сегодня вы можете быть свободны. Я сама закрою галерею. По лицам видно, что сотрудницы не хотят уходить. Их гложет любопытство, но придумать повод, чтобы остаться не получается. Помявшись несколько секунд, они начинают собираться. Софи ждёт, внимательно следит за ними, но я замечаю несколько быстрых взглядов, которые она бросает на мою картину. Ее губы трогает лёгкая, самодовольная улыбка. Даже в откровенно херовом состоянии, я способен запудрить мозги практически кому угодно. Чем не повод для гордости? Когда за сотрудницами захлопывается дверь, галеристка оборачивается ко мне. Ее улыбка кажется мне жутковатой. Не столько потому что от нее несёт фальшью за километр, сколько из-за слишком белых, похожих на кусочки пластика, зубов. Их цвет настолько ненастоящий, что кажется, они того гляди выпадут у нее изо рта, как фальшивые зубы вампира, которые обожают совать во все детские наборы на Хэллоуин. — Вот мы и остались одни, — нараспев произносит она. — И что же мы будем делать? — О, мисс Шеффилд, — восклицаю я. — Зови меня Софи, — она игриво смеётся и хлопает меня по плечу. — Я не намного старше тебя. Вот даже не знаю, это она так нескромно польстила себе или унизила меня? Но несмотря на яростное желание заорать «тетя, вы мне в матери годитесь», я улыбаюсь. Опускаю взгляд, чуть наклоняю голову, делая вид, что смущён. — Да… — бормочу я. — Конечно, мисс Софи… — Просто Софи. — Хорошо. И я бросаю на нее взгляд, тяжелый, томный, из-под темных густых ресниц, он сражает как молния, действует безотказно, если жертва заинтересована. Мне по зарез необходимо, чтобы она была заинтересована. А если я буду и дальше строить из себя зашуганного девственника, едва ли прожженую тётку вроде Софи это возбудит. — Может пройдем в мой кабинет? — предлагает она. — Обязательно, — я киваю и улыбаюсь куда более уверенно. — Но может быть сначала ты исполнишь свое обещание? Она удивительно приподнимает брови. — Покажи мне свою коллекцию картин, — прошу я. Она смеётся, но смех звучит неуверенно и удивлённо. — Ты что же, пришел сюда ради картин? — Конечно же нет. — Тогда к чему это все? — Может быть я хочу отсрочить серьезный разговор и просто побыть наедине с красивой женщиной, может быть, испытываю нездоровую тягу к безлюдным помещениям и произведениям искусства. А может быть, что и то и другое сразу. Красивая женщина в пустом зале, окружённая роскошью, мое чувство прекрасного буквально встаёт на дыбы при мысли о таком великолепии. Она окидывает меня долгим взглядом, усмехается, некрасиво скосив губы влево, отчего ее нос морщится и становятся видны следы от подтяжки на висках и в уголках глаз. Я жду ее решения, замерев, словно статуя. Терпеть не могу, когда меня разглядывают, ощущение такое, будто стоишь в муравейнике и по всему телу носятся обезумевшие насекомые. Но приходится терпеть. — Ладно, — помедлив, произносит она. — Что ты хочешь посмотреть? — Жемчужину твоей коллекции, — улыбаюсь я. — Покажи мне нечто такое, чего я нигде и никогда прежде не видел. Она кивает, потом смотрит на полотно в моих руках. — Давай, все же, занесем его в мой кабинет. — С удовольствием. А если там у тебя найдется бутылка шампанского, это будет совсем замечательно. Галеристка фыркает, делает знак следовать за ней. В ее кабинете обстановка подобрана с таким вкусом и вниманием к деталям, что я готов спорить на две сотни баксов, что это работа декоратора. У Софи с ее псевдо-современным гардеробом и тягой к новомодным течениям не хватило бы навыков, чтобы создать такой элегантный вид. Под потолком люстра из множества мелких хрустальных капель, подвешенных на лесках на разной высоте. На полу белоснежный треугольный ковер с длинным, густым ворсом. Рабочий стол из тонких, гнутых трубок со стеклянной крышкой. Стул обтянут серебряного цвета кожей. Кресла же для гостей выполнены в классическом черном цвете, так же как диван в зоне для отдыха. Разглядываю серебристо-голубые стены, стеклянные полки с коллекцией декоративных ваз в геометрическом стиле, стеклянные же рамки для дипломов, фотографий и трёх прекрасных образцов графики. Мне нравится стиль того кто оформлял это помещение. Пока я оглядываюсь, Софи относит картину к столу, берет из бара бутылку шампанского и бокалы. — Бокалы — это лишнее, — замечаю я с улыбкой. — А как ты собрался пить? — удивляется она. Я забираю у нее бутылку и таинственно улыбаюсь. — Увидишь. За что мне нравится эта газированная шипучка, так это за то, что ее мало кто воспринимает всерьез. Тем не менее, у большинства людей она подсознательно ассоциируется с праздником, успехом, романтикой и прочими приятными впечатлениями. Женщины, даже самые суровые и серьезные, редко отказываются от пары глотков. Пока мы идём в сторону знакомого мне зала, я на ходу открываю бутылку. Ещё один плюс, в отличии от вина, шампанское может открыть кто угодно без подручных средств. — Ну и что ты собираешься делать теперь? — Софи смотрит на меня выжидающе и насмешливо. — Пить. Я делаю глоток прямо из бутылки. Это чертовски своеобразное удовольствие. Пузырьки газа бьют в нос, вино шипит, превращаясь в пену прямо в горлышке бутылки, льется на руки на грудь и на пол. Софи вскрикивает возмущённо и весело. Я смеюсь и протягиваю ей бутылку. — Нет! — она машет руками. — Я не буду так! — Представь себе, — начинаю убежать я. — Что мы бедные студенты, у нас первое свидание. Все что у нас есть, только эта бутылка шампанского и возможность узнать друг друга поближе. Ты разве не хочешь узнать меня поближе? Она щурится, закусывает губу. Я сбиваю ее с толку, понять как реагировать на мое поведение для нее слишком тяжело. Это момент истины. Если я правильно рассчитал ее поведение и склонности, то можно считать, что дело сделано. Если же ошибся, то меня просто пошлют к черту. — Ты сумасшедший, — произносит она с лёгким укором, но принимает бутылку из моих рук. Я одаряю ее самой сладкой улыбкой. — Ты не представляешь насколько. Она делает глоток, мгновенно закашливается. Пена стекает по ее пальцам, капает на одежду, на пол. Мы продолжаем движение, только теперь я могу с уверенностью назвать его маршем победы. По пути к вожделенной цели мы то и дело останавливаемся. Софи обращает мое внимание то на одну картину, то на другую. Рассказывает об их истории, о своем к ним отношении. И несмотря на то, что внутри я весь трясусь от страха в ожидании столкновения с очередным жутким призраком, слушать ее удивительно приятно. Эх, будь она помоложе, не так зациклена на себе и не владей проклятой картиной, можно было бы продлить знакомство к обоюдному удовольствию. Чем ближе мы подходим к тому месту, где вчера я вел беседу с Луизой, тем тяжелее становится сосредоточиться на словах Софи. От напряжения меня начинает подташнивать, мышцы деревенеют. Я бесконечно прислушиваюсь, стараясь уловить тихий звон, предвестник явления чудовища, но все тщетно. В пустынном зале слышны только шаги и голос галеристки. Шампанское слегка ударило ей в голову. Она стала разговорчивее, то и дело хихикает как глупая девчонка, пытается взять меня под руку. Я иду рядом с ней автоматически переставляя ноги. Мне отчего-то очень жутко. В голове крутятся безумные, дикие фантазии. Что если мы подойдем к полотну и обнаружим на полу возле него тело Луизы? Что если Софи вдруг выхватит из кармана пистолет и выстрелит в меня, потому что так требует от нее призрак Рене? Что если вдруг я увижу картину и в ту же секунду у меня остановится сердце? Я даже вскрикнуть не успею. Какая нелепая будет смерть. Не хочу умирать. Я слишком хорошо знаю, что после смерти не будет ничего хорошего. Мне хочется развернуть и броситься бежать прочь отсюда. Но я понимаю, что это не вариант. Если дух действительно меня выбрал, то я не смогу от него скрыться. Для мертвых медиумы слишком заметны. — Вот и она, — с улыбкой произносит Софи. Я машинально поворачиваю голову на звук и замираю. «Колесо Фатума» огромное, глубокое как бездонный колодец, наполненное тысячами фигурок и образов сияет прямо передо мной, поражая своей уродливой, больной красотой и отталкивающей торжественностью. — Так вот оно какое, — еле слышно выдыхаю я. — Ты что, знаешь эту картину? — удивляется Софи. — Знаю. Я не могу отвести взгляд от мистической пляски демонов. Холст ужасает правдоподобностью изображения. Воздух снова наполняется сладким, едким смрадом адской бездны. — Очень своеобразная картина, — говорит Софи. — Но крайне аллегорическая. Наш мир как и тот, что изображен на холсте, представляет собой безумную пляску жадных, грубых, похотливых чудовищ. И глядя на него со стороны испытываешь те же чувства. Отвращения, ужас, непонимание и гнев. Ее слова заставляют меня отвести взгляд от полотна. Какая у нее странная логика, какое чудное, непонятное мировосприятие. Такое ощущение, что эти слова написал для нее кто-то другой, а она лишь заучила их вслух как стихотворение. Слова не подходят ей так же как кабинет. Их тоже создал какой-то стилист? — Она проклята, — тихо произношу я, глядя на галеристку. — Мы оба знаем это. — Согласна, мир этот кажется проклятым, пугающим, уродливым местом, находиться в котором, даже смотреть на который простому человеку невыносимо. Но в этом и скрыта прелесть изображённого на картине. Притягательность отвратительного, красота раскрытой, воспалённой раны, истекающей гноем, блестящей, лоснящейся, дурно пахнущей действительности. И снова этот неживой стиль. Меня охватывает ощущение ирреальности происходящего. Кажется даже губы Софи шевелятся не в такт словам, которые она произносит. Голос, который я слышу, звучит чуждо, незнакомо и принадлежит вовсе не ей. — Если бы только иметь возможность заглянуть вглубь этой бездны, — продолжает она, подходя к картине и с нежностью глядя на нее. — Окунуться в ненависть и развращение, ощутить вкус предательства и ярости, переполняющий каждый из изображённых сосудов, вдохнуть эссенцию их разрушительной силы, можно было бы стать абсолютно иным. Получить новый взгляд на вещи, на чувства, отринуть рамки, заложенные в наше сознание, снять шоры, закрывающие глаза на истину. Ведь для них, высших созданий, нет и не может быть ничего невозможного. Софи улыбается с нежностью глядя на полотно. Протягивает руку, чтобы коснуться рамы. Приступ паники накатывает на меня. Я понимаю, что сейчас произойдет на моих глазах. Эта женщина безумна! Она собирается выпустить зло, запрятанные в недрах картины. Этого нельзя допустить! Я должен ее остановить! Мое тело действует раньше чем разум осознает последствия. От удара об голову Софи, бутылка в моих руках разлетается на сотни мелких осколков. Женщина рвано вскрикивает и падает к моим ногам. Из раны на затылке медленными толчками плещет темная кровь. Я забываю как дышать. В ужасе смотрю на безвольное тело. Меня трясет, в ушах стоит пронзительный звон. Руки, совершившие этот кошмар, кажутся мне чужими. Неужели только что я осознанно убил человека? Не время останавливаться! Медленно, будто в полусне, я подхожу к картине. Берусь за раму и с неожиданной силой дёргаю тяжёлое полотно вниз. Хруст и треск дерева, звон стекла смешиваются с неподходящим зудящим писком, отдающимся в моей голове. Несколькими ударами ноги, выламываю картину из рамы, разрывая холст. Осколком стекла довершаю начатое, превращая «Колесо Фатума» в лоскуты и обрывки. Все жду какого-то проявления. Сейчас дух отзовётся на мои действия, набросится на меня, завопит. Поднимется ледяной ветер, раздастся яростный вой. Но ничего не происходит. Абсолютно ничего. Когда я это понимаю, стекло выпадает из рук, ноги подкашиваются. Падаю на осколки и обломки рамы, оглушенный, ошарашенный, онемевший от ужаса содеянного. Безумие, оно все же настигло меня. Все правильно. Я все сделал правильно. Не знаю сколько времени просто сижу, глядя прямо перед собой на стеклянную стену. Когда, наконец, поднимаюсь на ноги, голова кружится, дыхание сбито, сердце колотится как сумасшедшее. Оглядываюсь, вижу хозяйку галереи. Вокруг головы натекла небольшая лужица темной крови. Мне жутко смотреть на нее и я отворачиваюсь. Нужно уходить. Наверняка сюда уже мчится полиция, должна же была в конце концов сработать гребаная сигнализация. Я осторожно обхожу тело, боясь запачкать обувь и оставить ещё больше следов. Здесь их и так достаточно. Отпечатки на бутылке, на раме, в кабинете, где угодно. Меня видели сотрудницы галереи. Сколько у меня осталось времени, вопрос риторический. Либо меня схватят сразу на выходе, либо, может быть понадобится несколько часов. Выхожу через главный вход. Не вижу смысла прятаться. Как ни странно, полиции не видать. Да уж, работнички из них те ещё. До дома я добираюсь без приключений. В голове пусто, внутренние органы превратились в кусок льда. Я убил человека. Никак не удается уложить эту мысль в голове. Зачем было это делать? Почему я так поступил? Что теперь со мной будет? Я знаю только ответ на последний вопрос. Раз я обезумел, то жить мне осталось недолго. Я не собираюсь гнить в лечебнице. Захожу домой, швыряю куртку на пол. Прохожу в комнату даже не подумав снять ботинки. Зачем? Это ведь уже не важно. Теперь ничего не важно. После того что я сделал, ничего хуже быть не может. У меня в заначке есть три дозы. Этого гарантированно хватит на то, чтобы закончить все раз и навсегда. Несмотря на холодное оцепенение, поглотившее все мои чувства, я все же ощущаю тревогу и страх. Умирать страшно. Я не хочу этого. Но какой у меня выбор? Мне было десять, когда моя мать убила собаку и подожгла соседский дом. Я стоял у окна и видел как полицейские наставляли на нее оружие, а она кричала, что господь повелел ей очистить мир от скверны. Синие и красные всполохи мигалок окрашивали ее лицо, создавали нереальные тени, ломали фигуру. Помню, когда ее повалили на траву она закричала так, что у меня кровь застыла в жилах. В этом звуке не было ни капли человеческого. Это был дикий крик безумного чудовища. С того дня я тоже сошел с ума. Стал видеть то чего не существует, слышать то, чего на самом деле нет. Я безумен так же как моя несчастная мать. Все эти годы я убеждал себя, что это не так. Верил, что действительно вижу мертвецов, могу слышать их, говорить с ними. Но на самом деле, я просто сумасшедший наркоман. Сейчас все закончится. Я подготавливаю последнюю инъекцию, стараюсь действовать аккуратно, хоть руки и дрожат. Не хочу обратно в сумасшедший дом. Не хочу оставаться один на один с голосами в голове. Не хочу больше никому причинять вреда. Я уже сделал столько, что мне никогда не исправить этого. Перед тем как уйти, я включаю радио на полную громкость. Когда игла входит в вену я слышу первые аккорды песни Electrical Storm. Снова U2, что же, это неплохой саундтрек для последних секунд. Хотя, немного не в настроение, слишком жизнеутверждающий, но я не против. Давлю на поршень шприца, закрываю глаза и проваливаюсь в музыку и темноту.