Сыграете для меня?

Один из теплых августовских вечеров в Химворде ничем не отличался от предыдущих: уютные неширокие улочки, мощенные крупным камнем, небольшие домики, отливающие сейчас нежно-золотистым светом, будто кто-то зажег в них огромную невидимую свечку, подсвечивающую изнутри, от теплых лучей вечернего солнца, что медленно садилось за горизонт, нечастые приветливые жители, уже привыкшие к незнакомой гостье, и тяжелое, тягучее, тревожное, ощущаемое как будто физически, словно густая вязкая жидкость, липнущая к коже, присутствие немцев. То тут, то там сновали люди в серой военной форме, но даже когда их не было видно, их нахождение в крошечном Бельгийском городке неизменно чувствовалось отовсюду: в тишине заметно опустевших улиц, в напуганных взглядах людей и даже в воздухе, пропитанном страхом. Однако прогуливаясь в одиночестве по одной из немноголюдных улиц, я старалась об этом не думать. Занимала свои мысли чем угодно: собственными статьями, что Лоуренс обещал проверить к концу дня, предстоящим пикником с Йоке, намеченным на завтра, интервью с пациентами больницы, которые я планировала взять – пока их внезапно не прервал тихий, едва слышный с улицы звук, напоминавший игру на пианино, мягкий и плавный. Вынырнув из собственных размышлений, я увидела, что нахожусь прямо у таверны – излюбленного местечка жителей Химворде, коротавших там время после тяжелого рабочего дня – и тогда остановилась, прислушавшись. На двери красовалась табличка «Закрыто», но, постояв так и внимательно послушав несколько секунд, я без сомнений могла сказать: звук непременно доносился оттуда. Любопытность всегда была моей главной и неотъемлемой чертой – которая, конечно, не всегда приносила лишь плюсы – а потому думать, пойти ли мне в таверну или нет, долго не пришлось. Стоило мне осторожно открыть дверь и ступить в небольшое, по-вечернему затемненное помещение, музыка тут же стихла. За большим инструментом, стоявшим в углу, сидел доктор Джон Робертс, чьи темные, пронзительно черные глаза смотрели прямо на меня с удивлением и, как мне показалось, с толикой раздражения в безмолвном взгляде. Больше в зале никого не было. — Добрый вечер? — первым заговорил мужчина, и голос его зазвучал в пустом помещении как всегда холодно и ровно. — Добрый, — я ответила спокойно, не выдавая легкого смущения от того, что нарушила его покой. — Там написано, что таверна сегодня закрыта?.. — Почему тогда вы вошли? — вопрос, слетевший с идеально очерченных губ доктора, был сопровожден легкой ухмылкой и едва заметными хитрыми, заискивающими искорками в глазах, что заставило меня почувствовать себя еще более неловко, но я не показала этого. Вместо того лишь беззлобно закатила глаза и произнесла с легкой улыбкой: — Услышала музыку, решила проверить. Ответом мне стало короткое безэмоциональное «М-м…», после чего взгляд мужчины вновь опустился на клавиши, а изящные пальцы снова забегали по пианино, медленно и плавно, погружая таверну в новую песнь мягких переливчатых звуков. Мне казалось, что ему более нет до меня дела и он даже не заметит, уйди я иль останься, однако через несколько секунд Джон, не отрываясь от клавиш, спокойно заговорил: — У Питера сегодня выходной. Он разрешает мне здесь бывать в его отсутствие. Дает ключи. Я не закрываюсь изнутри: не думал, что кому-то может прийти мысль войти, — он ненадолго замолчал, после чего с беззвучной усмешкой ухмыльнулся: — Что ж. Буду учиться на своих ошибках. — Это правильно, — только и нашла, что ответить, я. Мужчина явно давал понять, что не искал сейчас ни разговоров, ни общества, однако я отчего-то не могла заставить себя уйти. Не знаю, что держало меня здесь сильнее: желание получше узнать прекрасного загадочного англичанина или же собственная упертость, но сдаваться так просто я не собиралась. Подойдя чуть ближе к инструменту, дабы привлечь внимание, я доброжелательно улыбнулась, после чего спросила легко, непринужденно: — Сыграете что-нибудь для меня, раз уж я здесь? Умелые пальцы Джона попали мимо клавиш, пианино издало непонятный смазанный звук, а сам мужчина поднял на меня полный удивления взгляд. Я уже решила, что это было глупо и он тотчас откажется, однако угольные глаза его уже через секунду вновь приняли свое привычное, невозмутимо-стойкое выражение, а во фразе, прозвучавшей следом, не было и намека на раздражение или гнев: — Вы же не примете отказа, да? — Нуу… — я с веселой улыбкой наигранно отвела взгляд в сторону, будто задумавшись, тем самым выражая «Ни за что», и уже в следующую секунду с уст доктора слетело короткое спокойное «Ладно». «Думала, это будет сложнее», — пронеслось у меня в голове, но я решила оставить эту мысль при себе. Пройдя к небольшим круглым столикам, присела за ближайший, и, откинувшись на спинку стула, приготовилась слушать. Пальцы мужчины вновь уверенно коснулись клавиш, заставив слететь с них первые ноты, и уже совсем скоро все небольшое помещение погрузилось в дивную чарующую мелодию. Музыка, вырываясь из-под его ловких рук, лилась, точно живой ручей, звонко журчащий меж ярких драгоценных камушков, переливалась сотнею звуков и оттенков, словно капли дождевой воды в лучах утреннего солнца, раскрываясь всеми цветами радуги. Она витала в воздухе, подобно легкой, бесплотной, невидимой птице, поющей тысячей сладких голосов, отражалась от стен, пробиралась под кожу, проникала в самую душу, играя на ее тонких чувствительных струнах, обволакивала сердце, точно теплым пуховым одеялом, и будто влекла за собой. Казалось, она уносила куда-то в другой мир, в другую реальность, где не было ни войн, ни боли, ни страха – была только она. Только эта чистая, волшебная, пьянящая мелодия, воплощение самой жизни в светлых и трепетных звуках. Я уже слышала, как Джон играет, раньше, приходила в это место послушать его вместе со всеми, однако сейчас, в этом тихом, безлюдном, по-умиротворенному пустом помещении таверны, где были только он и я, где он играл только для меня, музыка его ощущалась иначе, будто еще волшебнее. Еще чарующе, еще проникновеннее, настолько живо и пленительно, что я сама не заметила, как в какой-то момент, словно влекомая какими-то чарами, какой-то магической невиданной силой, ведомая чьими-то незримыми руками, поднялась и медленно подошла к нему ближе, к самому инструменту, облокотившись на его верхнюю крышку и подперев подбородок ладонью. Тогда доктор, до того ни разу на меня не взглянувший, оторвал взгляд от черно-белых клавиш, подняв его на меня, и стоило нашим глазам встретиться, на губах его расцвела легкая, какая-то по-особенному теплая улыбка. Я мягко улыбнулась в ответ, после чего музыкант вновь опустил глаза, покуда я так и продолжила смотреть прямо на него, не в силах увести взор. Казалось, Джон Робертс, сидящий сейчас в этой старой опустелой таверне, вдыхающий жизнь в бездушные клавиши инструмента, не просто создавал искусство – он сам был искусством. Искусство было в нем всем, в каждой его частице, в каждой клеточке, в каждом жесте, исполненном силы и грации, уверенности и подлинного мастерства. Я смотрела на него, рассматривала каждый дюйм, каждый сантиметр его внешне сдержанного, холодного, беспристрастного лица, и видела искусство в самом чистом, самом истинном его проявлении. В том, как ловко, уверенно его изящные пальцы скользят по пианино, вызволяя переливчатые звуки; в том, как слегка сведены его густые черные брови в забвении и сосредоточенности; как то чуть поджимаются, то вновь расслабляются его ровные, идеальные, точно выведенные умелой кистью гениального художника, губы, пока мелодия его из бойкой, быстрой, напряженной становится легкой, плавной и свободной; как отливают теплым золотом его черные, будто смоль, волосы в вечернем свете заходящего солнца, проникающем через окно, и как они едва заметно подрагивают в такт его движениям; в том, как иногда он прикрывает глаза, пряча их за длинными, такими же угольно-черными ресницами, будто на время забывает обо всем, выпадает из мира, переносясь куда-то в свой, далекий, личный, ведомый лишь одному ему. И казалось в тот момент, для него это было так просто, так естественно, будто он не прилагал никаких усилий, будто ему не нужно было делать ничего, чтобы творить – музыка словно лилась из него сама, бесконечным потоком вырывалась из самого его нутра, заволакивая собою все пространство, а ему только и оставалось, что последовать за нею, соединиться с нею, стать единым целым, являя собой произведение самого непревзойденного искусства. Я настолько заслушалась, настолько засмотрелась на необычайного мужчину перед собой, что, стоило ему остановиться, а последним нотам – стихнуть и раствориться в тишине, не сразу это осознала, словно какое-то время еще находилась не здесь, но там, в том мире, в той волшебной реальности, созданной Джоном, и мне совсем не хотелось возвращаться обратно. — Вы довольны, мисс Эйвери? — вывел меня из транса глубокий бархатистый голос, и только тогда я наконец смогла посмотреть на мужчину осознанно. — Это было… — начала было я, но вдруг поняла, что не имею ни малейшего понятия, как описать все те эмоции, что безжалостно поглотили меня без остатка. — Невероятно красиво… На лице доктора не возникло ни признательности, ни смущения, лишь безобидная едва уловимая усмешка – должно быть, он слышал это уже тысячу раз и прекрасно осознает свой талант – после чего он спокойно бесстрастно проронил: — Рад, что вам понравилось. — Я когда-то тоже пыталась играть, — промолвила в ответ я, и в этот момент сама не поняла, для чего: для того, чтобы растянуть разговор, или просто как факт – но Джона это, похоже, заинтересовало. — Правда? — темные брови его легонько приподнялись, а на губах вновь появилась мягкая ненавязчивая улыбка. — Получалось? — Не очень, — засмеялась я. — По крайней мере, мне так говорили. Я вспомнила недовольные взгляды родителей, стоило мне только сесть за инструмент, и это их извечное «Опять ты за свое» или «Прекращай, Теодора Анна, у меня уже мигрень от твоей музыки», и отчего-то печально усмехнулась. Мне никогда не требовалось чье-либо одобрение, чтобы заниматься чем-то, что мне нравится, и к родительскому отношению я, казалось бы, тоже привыкла, но иногда, в чем я не часто себе признавалась, мне не хватало их поддержки. Хоть играла я и правда плохо. — Может, теперь вы сыграете для меня? Вопрос, прозвучавший в следующую секунду, резко вернул меня в реальность, будто выдернул из-под толщи воды, окатив порцией новой, ледяной, и заставил с ужасом вскинуть глаза на Джона. Тот же смотрел на меня с улыбкой и какой-то самодовольной, игривой хитрецой в глазах, отчего мне стало еще более не по себе. — Что? Нет, я не… — залепетала я. — Я ужасно играю, вам не понравится… — Позвольте мне самому составить мнение. Голос мужчины прозвучал спокойно, даже доброжелательно, тогда же как пронзительный взгляд его смотрел прямо на меня твердо и безотрывно, и в этот момент я словно впервые обратила внимание на то, насколько бесконечно, глубоко, затягивающе черными были его темные бездонные глаза. И чернота эта будто манила, будто окутывала, будто засасывала за собой в безбрежную пленяющую бездну без конца и края, поглощала каждую клеточку без остатка, лишая воли и какой-либо возможности отказаться и вымолвить «нет». — Ладно… — я услышала свой приглушенный голос прежде, чем успела опомниться, а опомнилась уже тогда, когда Джон поднимался со стула, галантно приглашая меня занять его место. Сам он прошел к столику, за которым ранее сидела я, тогда же как я неуверенно опустилась на стул и растерянно взглянула на неподвижные клавиши. Пальцы едва заметно задрожали, и мне пришлось пару раз сжать их в кулак, дабы унять ненужную тряску. Боже, и зачем я только согласилась? Как можно после всего, после того, что я только что услышала, после того изумительного волшебства, что только что создавал здесь Джон, позволить себе это безрассудство? Мало того, что оскверню инструмент своей никудышной бездарной игрой, так еще и опозорюсь перед доктором, выставив себя глупой и бесталанной. Мне всегда было все равно, как я выгляжу дома, все равно, как выгляжу перед родителями – они давно привыкли к моим неумелым попыткам – но перед ним я отчего-то ужасно страшилась позора. Доктор Робертс, вероятно, видел мои неуверенность и замешательство, однако ничего не говорил, позволяя собраться с мыслями и терпеливо ожидая, когда я смогу начать. Я же пыталась мысленно себя приободрить: ладно, Теодора Анна, соберись! Ты в одиночку приплыла в Европу из США, в оккупированную немцами страну, рискуешь своей жизнью во имя собственной мечты, и сейчас боишься простого пианино? Ты справишься. Покажи ему, на что способна Теодора Эйвери! Я на секунду закрыла глаза, глубоко вдохнула и, выдохнув, коснулась пальцами клавиш. Первые звуки, нарушившие тишину, вышли грубыми, резкими, но я не сдалась, и вскоре по всему помещению разнеслась моя кривая неумелая мелодия. Я играла один из ноктюрнов Шопена, и хоть я уже давно не сидела за инструментом, пальцы сами бегали по клавишам, вспоминая на ходу. Я не останавливалась ни на миг, иногда играла быстрее, чем нужно, словно боясь сбиться или что-то забыть, внимательно следила за собственными руками, контролируя каждое движение. Я не могла расслабиться и полностью отдаться музыке, была сосредоточена и напряжена, отчего ноты, слетавшие с клавиш, напоминали не единый поток льющейся мелодии, но просто отдельные звуки, короткие и отрывистые. Я слышала, что получается плохо, мысленно ругала себя, но не могла остановиться, бросить все на середине, не могла так просто сдаться. На Джона я не смотрела, но чувствовала его пристальный взгляд на себе. Внимательно, прямо, неподвижно он следил за мной, за каждым моим движением, каждой эмоцией на моем лице, и это заставляло меня нервничать еще сильнее. Я старалась изо всех сил, играла на грани собственных возможностей, но чем сильнее я старалась, чем больше сосредотачивалась и пыталась играть хорошо, тем хуже у меня выходило, и потому, когда произведение – если в моем исполнении его можно было так назвать – наконец закончилось, я не сразу решилась посмотреть на доктора. — Я же говорила, что плохо играю, и что не нужно заставлять меня это делать… — с досадой и неким возмущением начала было я, однако, все же взглянув на мужчину, не обнаружила на его лице ни насмешливости, ни раздражения – лишь легкую, совершенно безобидную усмешку в глазах да мягкую добродушную улыбку. Совсем простую, с какой родители обычно смотрят на ребенка, показывающего глупый, абсолютно бездарный рисунок, и искренне хвалят за старание. — Не плохо, — ответил он легко, спокойно, все так же едва уловимо улыбаясь. — Только пытаетесь излишне себя контролировать. «Как тут не пытаться, когда вы мало того, что заставили меня играть против моей воли, так еще и наблюдали за мной во все глаза», — язвительно возникло в мыслях, словно я злилась на доктора за эту ситуацию, хоть и злилась на самом деле на себя. — Вы слишком сосредоточены на результате и не можете отдаться процессу. Музыка такого не любит. Музыке нужно отдаться полностью, прочувствовать ее, пропустить через себя, а не думать, как бы ни ошибиться, и тогда все получится. Вот так. Не успела я и подумать над ответом, как Джон уже поднялся со стула и вмиг оказался рядом, прямо за моей спиной. В следующую секунду руки его, сильные, уверенные, протянулись по обе стороны от меня, пальцы вновь привычно коснулись пианино, плавно надавив на клавиши, и мягкий, переливчатый звук снова ненадолго заполнил пространство. Затем он медленно отстранился, тогда же как я почувствовала, как огнем полыхают мои щеки от этой неожиданной, волнующей, мимолетной близости. Хорошо, что в этот момент я сидела к нему спиной, и он не мог видеть моего смущения. — Должно быть, я просто переволновалась, — с неловкостью пробормотала я, по-прежнему не поднимая взгляда. — Не стоило, — послышалось за спиной, и когда я все же обернулась, меня удивило, как просто, как свободно, как по-доброму смотрел на меня Джон. В нем все еще чувствовалась эта холодная закрытость, эта статная непоколебимая уверенность, титаническое спокойствие, но в этом взгляде, в этой густой непроглядной черноте его глаз теперь появилось что-то еще, что-то новое, неизведанное, что-то совершенно чуждое ему, граничащее с едва уловимой нежностью и теплотой. Я не знала, что ответить. Сидя под этим взором, чувствуя на себе всю необъятную глубину этих космически темных глаз, я чувствовала себя такой маленькой, хрупкой, уязвимой, словно крошечной песчинкой в бесконечно черном океане, и все слова, все мысли точно волною выбивало из головы. Я не любила и не привыкла чувствовать себя беспомощной, но сейчас, в этой пустой сумрачной таверне, ощущала себя именно так. — Скажите, мисс Эйвери, — спустя несколько секунд томительного, затянувшегося молчания наконец заговорил доктор, выведя меня из странных мыслей. — Вы все еще хотите взять у меня интервью? Я даже просияла, тотчас забыв об обессиливающем чувстве. — А вы хотите мне его дать? Джон улыбнулся чуть шире. — Приходите завтра. Затем глянул в сторону окна, за которым маленький Химворде давно погрузился в холодные необъятные сумерки, и добавил следом: — А сейчас, боюсь, нам пора, уже поздно. — Конечно, — я поднялась со стула, Джон закрыл крышку пианино, и мы вместе покинули опустевшее помещение, окунувшись в вечернюю прохладу засыпающего городка. — Спасибо за вечер, — остановившись у входа, произнесла я с улыбкой, на что доктор лишь вежливо улыбнулся в ответ. — До завтра, мисс Эйвери. — До завтра, мистер Робертс. Еще раз легонько улыбнувшись напоследок, он неспешно пошел вперед по неширокой улочке, тогда же как мне понадобилась пара минут, чтобы перестать провожать его взглядом и, исполненной воодушевления, направиться к дому госпожи Ваутерс, дабы подготовиться к завтрашнему интервью.